Камень-бумага-"Бабочка"

За окном уже который день шёл снег. Зима выдалась аномально холодной и уже почти неделю над посёлком и лесом висел ледяной туман, а столпы дыма из печей домов были почти твёрдыми, настолько сгущался воздух. Казалось, что за порогом дома уже другая планета, открытый космос, в который приходилось надевать трёхслойный скафандр. Но дышать всё равно было тяжело и почти больно. Без шарфа лицо начинало болеть и колоться, с ним под пряжей собирался конденсат и подбородок мерзко намокал, а снаружи появлялся жирный иней. Он, на лапах, медленно полз по окнам, от которых несло холодом почти за метр, маленьким шпионом пробираясь внутрь, в тепло. Потихоньку, чтобы подождать, пока закончатся дрова и можно будет впустить смерть. Антон не мог поверить, что там, за окном, в их открытом ледяном космосе может быть жизнь. Что животные правда согреваются только своим мехом в норах. Казалось, что лес вымер, и выжили только укрытые снегом ели, а между ними торчали ветвистые трупы кустарников, которые весной уже не зацветут. Многолетняя мерзлота, затаившаяся в земле, полезла наружу. Антон легко мог поверить, что застал новый ледниковый период. И лето уже никогда не наступит. Всё, что отделяло их от верной смерти от обморожения — потрескивающие в котловой печи дрова. Он теперь часто вместо отца топил её и рубил чурки, с большими он справиться до сих пор не мог. Как же ему нравилось после ледяного космоса заходить в дом, отряхивать снег с валенок, открывать чугунную пластину кочергой и видеть пламя. Живое, беснующееся, способное точно так же уничтожить лес и весь посёлок, как и зима. Даже сейчас оно не было ручным — один упавший на пол уголёк, за пределы железа, и всё. Вновь смерть. Но при всём при этом сейчас другая смертоносная стихия была спасением. Просто потому что человек смог её немного приручить. Антон проталкивал внутрь дрова, слыша, как шипят испаряющиеся остатки снега, помогал себе кочергой, шурудил угли, которые вспыхивали снопом искр. Хотелось посидеть так побольше, посмотреть на огонь, чувствуя жар в лицо, от которого подбородок снова становился мокрым. Но Антон закрыл дверцу и пошире открыл заслонку. Снял мягкие огромные варежки, стянул шапку, утёр неприятную испарину на границе резинки и волос. Отросли. Но толковый парикмахер только в городе, а местный умеет стричь только под ёжик и отрезать чёлку в линию. К такому только Рома и ходит. Сначала, когда они познакомились, за этой дебильной чёлкой-штрихкодом, а сейчас за бритьём. Антон своего мнения о прошлой внешности Пятифана не скрывал, за что получил в ебало и «спасибо» за честность. На часах было около 24 декабря, а на календаре час дня. Они договорились с Полиной, что помогут ей натаскать воды домой. Колонка хоть и была относительно близко для всех жителей посёлка, но в такую погоду, да ещё и пожилому человеку…в общем, пусть хоть тут Рома может принести пользу. До прихода Пятифана осталось ещё около получаса. Крепко заваренный чай выглядел чёрным в тёмно-коричневой кружке. Антон задумчиво мешал ложку сахара, не желая останавливаться. Пока под гущей воды по дну скользил металл было видно, что это всего-навсего маленькая кружка с тёмным чаем, в котором плавают шушуринки и растворяется сахар. Убери — и она бездна. В которой видно только отражение Антона и окна. Чёрная. Бездонная, но не холодная, а горячая, обжигающая. Не вязкая, а наоборот, слишком жидкая, такая, что невозможно ни ухватиться, ни зависнуть, ни плыть. Только падать вниз, в лихорадку. Такая же, как его кошмары, вернувшиеся с наступлением холодов. Обжигающе горячие и горькие, как чёрный чай. Потому что после них Антона часто рвало. Как-то раз у них из-за мороза отменили занятия в школе. Это было так давно, что казалось, уже неправда. Холод тогда казался собачьим, без пяти шарфов из дома выйти было просто невозможно, дышать было физически больно, а ресницы слипались за считанные секунды. Было приятно лишний раз остаться дома с чистой совестью, замотаться с головой в одеяло и высовывать нос только для того, что б хлебнуть горячего чая в короткой рекламной паузе между эпизодами утренних мультиков. Тогда казалось, что это не жизнь, а сказка. А еще тогда было легко поверить в то, что температура упала до минус ста и никогда уже не потеплеет. На деле же оказалось, что в те страшные морозы просто повеяло немного с ледняков и приморозило аж до минус сорока, вот младшим классам уроки и отменили. Тогда это была катастрофа мирового масштаба, граничащая с настоящим праздником жизни — никаких тебе прогулок под мягким снегопадом, никаких игр в снежки и монументальных крепостей, никаких походов в гости и просмотров затертого до дыр крепкого орешка, с закономерно следующим разыгрыванием сцен мордобоя и драк за то, кто будет Уиллисом. Зато, мультики, бесконечный треп по телефону сквозь помехи и никаких отмороженных пальцев. А сейчас минус сорок будто бы уже и не мороз, один хуй привыкаешь, когда всю жизнь по девять месяцев солнца не видишь. И никто уже не скажет «Сиди, Ромка, дома, а то уши отморозишь». Наоборот, похвалят за рвение приносить пользу обществу, особенно такому прилежному и симпатичному, как Морозова. «Она девочка хорошая, умная, красивая…» словом, ахуенная, так что иди конечно и вернись не послезавтра. Будто бы он собирался не воду для инвалида таскать, а кидать палки под мелодичные завывания скрипки. Что-то подсказывало ему, что Полинка не так сильно нуждалась в воде, как в человеческом обществе. Возможно, в конкретном обществе Петрова, потому что просили в первую очередь его, а Тошик сам уже запряг его на помощь. И отказать ему было просто невозможно, потому что… Ну потому что он попросил. Потому что одному наверняка скучно через лес на другой конец села мотаться, да еще и в зимних потемках, да еще и помня, какими загребущими бывают еловые лапы. Конечно скучно, может еще и ссыкотно, тут даже доебаться не до чего. Как ни крути, а проверку на пацана Тошик еще в доисторические времена прошел, когда жирному вмазал, так что теперь он имел полное право трястись с какой-нибудь хуйни, не ловя за это косых взглядов. Рома и сам, ступая по хрустящему снегу в тени деревьев, испытывал что-то на подобии легкого страха. И не успокаивала даже припрятанная в кармане куртки бабочка, потому что страх был каким-то неживым, потусторонним. Прятался не в тени исполинских кедров, а в них самих. Будто зазеваешься и повиснешь на суку, как тряпичная кукла, и ничто уже не поможет, потому что против темных сил не попрешь. Холод может и не сковывал, но пробирал, сука, до мозга костей. Хотелось поскорее выволочить Петрова не что б покончить с этим благородством, а просто что б не чувствовать себя настолько одиноким и беззащитным в огромном мрачном лесу. В дверь он звонил с четким пониманием того, что не простит товарищу и секунды промедления. У его порога, как на божьем суде, ей богу. Не закурить, не выругаться, потому что «веди себя прилично». Потому что предки у Тошика звери, так и не скажешь, что мамка его отсюда родом. Не так вздохнешь и уже уголовник. Не замотан в дубленку из медвежьей шкуры, и уже «видно, что родителям дела нет». Как Тоха еще не свихнулся, одному только богу и известно. Живет в развалине в самых удаленных ебенях, так еще и в тирании. — Ты там окочурился уже что ли? — Нет, чай пью… — совершенно искренне и невозмутимо. Антон приоткрыл дверь, создавая щель, только что бы мог едва-едва просунуться человек. Даже в свитере с массивным горлом и в меховых носках было холодно у двери. Будто невидимые призрачные руки хватали его за штанины и тянули туда, в сугроб, мягкий и хрустящий. Прямо как замороженная кожа. Антон почти втащил Рому внутрь. Вообще, Пятифан был уверен, что Тоха его больше ничем и никогда не удивит. Ну серьезно, приезжий задохлик с линзами похлеще чем в телескопах, а на деле оказался ровным пацаном. И постоять за себя мог, и за базар отвечал, с ментами заигрывал и можно сказать спас Смирнову из лап маньяка-головореза. За все хорошее и против всего плохого. От него можно было ожидать чего угодно, Ромка был готов ко всему. Но только не к тому, что это едва живое тело за одно единственное лето вытянется и будет нахально и самодовольно смотреть на него сверху вниз. Что тогда, два года назад, он дар речи потерял, увидев на сентябрьской линейке эдакого исполина, что сейчас все никак не мог привыкнуть к этому гнетущему давлению, которое оказывал на него Петров возвышаясь чуть ли не на две головы. К его образу тихого и скромного психопата это конечно очень подходило, да и в делах приносило не малую пользу, но бесило просто ужас. Необходимость поднимать на него взгляд, терпеть это снисходительное сгибание в три погибели и поспевать за его километровыми шагами. Немудрено, что временное погоняло «шпала» Тоха получил именно его усилиями. Но втащить себя в теплый дом, он конечно же позволил. Понять, что на улице был адский дубак, можно было только зайдя в более-менее теплое помещение. Руки и щеки моментально закололо сотнями игол — начали оттаивать. Он скинул обувь, куртку и шапку, искренне надеясь, что вещи успеют немного прогреться за то короткое время, что Тоха будет собираться в долгий путь. — Родителей нет, можешь расслабиться. Они с Олей были сейчас в школе на обсуждении новогоднего утренника младшеклашек. Хоть Антон изначально не попал в младшую школу здесь, в посёлке, ему было обидно, потому что с ним никто так не носился. Даже на вручение аттестатов за девятый класс пришла только Оля с отцом. Мама сказала, что ей нездоровилось. Антон ей поверил. Но почему-то всё равно было обидно. Антон прекрасно знал и чувствовал, что Ромку в его доме не любили. Оля его обожала, да и сам Рома относился к ней с пацанской снисходительностью, младшая сестра друга, и всё такое. Отец к Роме был суров, но ничего не говорил, только крепко жал руку и «Заходи, раз пришёл». На этом их общение заканчивалось, да и сыну он ничего не говорил, но было понятно — лучше бы ты выбрал в друзья кого-то другого. Но на безрыбье и рак рыба. А вот мать Рому почти ненавидела. И находила любую причину к нему придраться, в присутствии и без. Рома насолил ей одним своим присутствием и видом. А Антон, по искренней глупости, ей перечил, защищая друга. «Мам, зачем ты так говоришь?», «Мам, ну Рома же здесь», «Мам, да он ни в чём не виноват». Сколько раз он сидел на домашнем аресте благодаря Роме — не сосчитать. Это никак не мешало им видеться, конечно, но матери об этом лучше не знать. — Далеко свинтили? — это был не вопрос, а скорее утверждение, в котором Рома даже не пытался скрыть некоторого удовольствия. Чужой дом всегда роднее и уютнее, даже когда тебя особо и не жалуют, но без уничтожающего взгляда Карины Петровой, тохина халупа казалась в разы приятнее. Для полного счастья не хватало только Олиного лепета про то, какие крутые поделки они намутили со своими из шишек и понимания того, что в ближайшие часы никуда идти не придется. — В школу к Оле. Круто было бы забуриться у Тошика до потепления. Не высовываться, пока лес не оттает, гонять чаи, да рубиться в паленые картриджи на денди. Но это удовольствие было чем-то из области фантастики. Во-первых, совесть не позволит, во-вторых, предки. Уже готовая к Новому году наряженная ёлка стояла на кухне, потому что именно здесь всё семейство могло собраться в полном составе. Клеёнчатая скатерть, кружка с ложкой, открытая сахарница и полная ваза конфет, из толстого резного хрусталя. В таких обычно делают салаты, особенно селёдку под шубой. — Хочешь согреться? Замёрз наверняка. Несколько разглаженных фантиков: Мишка на севере и Ласточка. Фантики Антон перестал собирать ещё в классе 8, потому что конфеты в посёлке всегда были одни и те же. Не было азарта и шанса вытащить нечто уникальное, вот так, купив в их маленьком магазине жвачку по рублю. Как с вкладышами. Фантики выкинул, а привычка аккуратно разглаживать осталась. — Ну, если учитывать, что я сюда притащился только из-за того, что одному тебе воду таскать западло, ты просто обязан меня согреть. И че тебе рыцарю хуеву дома не сидится? Снова собрался к Морозовой клинья подбивать? Ну так я вам свечку держать не собираюсь, нашел бы лоха попроще. Можно было бы сказать, что его вялые чувства к скрипачке не завяли до конца, и могли бы еще расцвести спустя годы. Но это было бы ложью, потому что интерес к Полине пропал тогда же, когда ее общение с Тохой стало главной темой Катькиных сплетен. Девчонка не стоила того, что б за нее воевать, особенно с кем-то вроде Тохи. Да и проигрывать ему в честной борьбе под внимательным взглядом всего класса было такой себе перспективой, вот он по-тихому и отвалил, когда понял, что успеха от этого перфоманса ждать не стоит. Не дурак. Но лишний раз напомнить Тохе, что именно из-за него привычный уклад жизни пошел по пизде всегда было приятно. Рома будто даже немного расстроился, что младшей не было дома. Казалось, что у Оли не один старший брат, а два, и причём один из них был куда круче другого. Потому что когда у Оли появились проблемы в школе в первом классе из-за репутации Антона, она пошла просить совета у Ромы, а не у родного брата. Не сказать, что советы были плохими. Можно сказать, одного упоминания Пятифана в среде пиздюков хватало, что бы они присмирели, а когда Оля в доказательство прошла с ним за руку после занятий… В семье Петровых явно был «любимый ребенок» и звали этого ребенка точно не Антон. С Оленькой носились, к Оленьке приходили в школу, Оленьку провожали и встречали, словом, на нее не забивали. Рома вообще начал регулярно видеть родителей Тошика только тогда, когда мелкая пошла в первый класс, а до этого они кажется всего один раз встречались и то, только с его батей. «Свинтил ваш Антошка в лес — ищите». И никакой паники, никакого страха в глазах. «Спасибо, ребята, за информацию — гуляйте». Рома был рад тому, что один у матери. Ей приходилось любить его таким, какой был, потому что других вариантов не было. И это так же позволяло ему мириться с тем, что зарывшись с головой в работу, она время от времени на него забивала. На него и на всех окружающих, соответственно его вины здесь точно не было. Ему не надо было ни с кем себя сравнивать, не с кем было бороться за внимание и не с кем было вести кровавые бои за родительское тепло. Все всегда было из-за и ради него, никакой лишней ответственности за младших или обязательств перед старшими. Вот Рома и привык получать все, чего хотел. Только не нытьем и соплями, а четко выстроенной тактикой, потому что достойная цель оправдывает любые средства. А Антон почти ревновал сестру к нему. Он знал, что никакого вреда он девочке не причинит, не настолько мудак же. В отличии от большинства, Антон никак не романтизировал его хулиганский образ. Мол, да, бандит, зато с доброй душой! Гнилая была у него душа. И червивое сердце. Антон это знал, потому что близко общался. Хотя, он изначально это понял. Никакого благородства и чести в Роме не было, разве что знание бандитских порядков. Просто, если бы он обидел Олю, то вообще перестал носить звание человека. А так, хоть и говно, но с минимальными моральными принципами. Антон, вопреки ожиданиям, не был его противоположностью и на умницу не тянул. По учёбе всё было отлично, но как-то…сторонились его люди, что ли. Видимо, пиздёж Кати о его маньяческих наклонностях слишком глубоко засел в головах. И это было недалеко от правды. Потому что Антон ловил себя на мысли: Он жалеет, что поторопился. И Кати бы сейчас не было. Чёрный, с молоком и сахаром. Кружка в горошек ставится перед Пятифаном. Горсть сахара тонет в горячей воде. — И это ты мне говоришь что-то про подкаты к Морозовой? — Антон саркастически хмыкнул. — А зачем ты тогда согласился, раз я лоха нашёл? Полина ему нравилась. Она была всё такая же… неземная. Тонко чувствующая, куда выше, чем обычные люди, понимающая, а потому с ней можно было поговорить обо всём на свете. Не бояться, не утаивать, а быть искренним и настоящим. Он в ней это ценил. Он ей признался. А она сказала, что хочет остаться просто друзьями и «дело не в тебе, а во мне». Вот они друзьями и остались. Но Антон всё ещё иногда думал — почему? В чём он оказался недостаточно хорош? Полина сказала, что ей сейчас никто не нравится, но Антон тогда почти возразил: «Ты врёшь!». Что есть у того, другого, чего нет у него? Антон перевёл взгляд на Рому. Ладно, это хотя бы не Пятифан. Потому что если бы Полина предпочла ему вот этого, Антон не пережил. — Согласился только из-за глубокого уважения к твоей нахальной морде, — честно и по фактам. Пару раз Тоха неплохо так его выручал, за что сразу получал серьезное «буду должен», а в ситуации, в которых можно было бы вернуть должок умудрялся не попадать. Не имея привычки бросать слова на ветер, Рома был только рад скинуть с себя лишние обязательства перед Петровым и соглашался практически на любую, придуманную им авантюру. Фантазии у Тошика правда хватало только на помощь бедным и обездоленным, но с этим уж ничего не сделаешь. А колкое парирование касательно Полины Рома проигнорировал. Чай был вкусный. — Кстати о морде, — он поднял взгляд на Антона. Уперся в его увеличенные линзами очков глазища. В них можно было разглядеть отражение праздничной ели, край холодильника с кучей магнитов, клеенчатую скатерть, заиндевевшее окошко, собственное раскрасневшееся лицо. Но больше ничего. Взгляд у товарища был пустой, какой-то потерянный и это никогда не сулило ничего хорошего. Было в Тохе что-то эдакое, неземное, будто он не из столицы приехал, а с Луны свалился. И когда он витал в облаках можно было только гадать, что творится в его голове. — Ты че мутный такой? Расслабься, Тошик, мне твоя скрипка не уперлась, я бы с радостью туда и не ходил. — Да не, я так… — он отмахнулся, будто стараясь сбить с себя задумчивость, как муху. Он пододвинул к Роме вазу с конфетами. Молча и медленно, будто расставлял боевые корабли на карте, а это был его главный крейсер. Было понятно: «Угощайся». Но чёрт бы побрал Антона, почему нельзя сказать это словами, а вот так по-дурацки предлагать? Он частенько выкидывал какую-то такую штуку, безобидную, бытовую, повседневную, на которую посторонние даже не обращали внимание. Она не выходила за пределы, ничего такого. Он просто поступал так, как другие люди не делали. Спросили бы: «Конфеты хочешь?», «Бери, угощайся». А он медленно, собирая пару складок на скатерти, пододвинул её к Роме. Молча. Дьявол кроется в деталях. Вот в таких мелких моментах странности Тошика и вылезали наружу. Наверное, их замечали только Рома и Карина. Быть может, это был эффект от многогодового приёма таблеток. В общем, подводя итог, Тошик был со странностями, не шизиком, не психом, не буйным, но было в нём что-то такое неуловимое, отличающее его от других. Это чувствовалось, но объяснить не получалось. За вазой с конфетами Рома следил как за бомбой замедленного действия. Особенно заинтересованным его взгляд стал в тот момент, когда тяжеленная тара, забитая сладкими свертками начала медленно плыть к нему. Падким на сладкое он никогда не был, в конфетах и жвачках его всегда больше интересовала та самая азартная жилка в виде вкладышей и наклеек, так что его озабоченность конфетами пропала тогда же, когда были собранны все коллекции. Единственное, на что он мог еще потратить время от времени лишний рубль — турбо. Уже даже Бяша подзабил на их бумажный автопарк, а Ромку вот до сих пор ломало от того, что желанный мерседес был так глупо потерян. Единственный во всем поселке он принадлежал тому, кому был нахуй не нужен — Антону. И это задевало больше всего. Но когда вот так настойчиво (а по мнению Ромы это было более чем настойчиво) предлагают съесть северного медведя, отказываться грешно. Вот он и вытащил из вазочки синий прямоугольник, развернул, ни сколько не щадя фантик и съел, запивая теплым чаем. Это все было не просто так. Может, конечно, паранойя, вызванная недавней прогулкой по ставшему вдруг страшным лесу, а может просто тот факт, что Рома слишком хорошо знал Антона. Он, кажется, вообще ничего не делал просто так, у каждого его чиха была великая цель. И если уж он чего-то хотел, то добивался. Чего стоил только один его комментарий, касательно «убогой стрижки». Ему конечно было плевать, че там Петров о его внешнем виде думает, но после того разговора Рома начал ближе к лету попросту сбривать всю шевелюру машинкой. За год колючий ежик отрастал на пару сантиметров и, справедливости ради, выглядел реально как-то получше. — Как Новый год отмечать будешь? — снова натягивает на себя маску нормального человека. Как этот праздник будет отмечать их семья он уже знал. Ещё с вечера начнётся резня с салатами, заготовки, курица в духовке и недовольство матери. Иногда Антону казалось, что оставленное на столе молоко киснет не из-за тепла, а из-за неё. С взрослением Антона их отношения всё больше и больше ухудшались. Подростковый период, гормоны, бунтарство, влияние Ромы. В общем, теперь иногда вместо отца с ней кричал сам Антон. Получал за это по щам полотенцем, отправлялся под домашний арест на месяц и далее. Антон знал, что они точно разосрутся, когда он будет «Ну не так, криворукий!» резать яйца, или свёклу, или огурцы, или пальцы, или варёную картошку для винегрета. Зачем это вообще всё надо, если потом все салаты будут стоять до 4 января, а потом выкинутся? А мать будет причитать «Ну вот и для кого я это всё готовила? У нас даже свиней нет, что бы скормить. Всё в мусорку! Совсем мой труд не цените, эх…» Спрашивается, зачем тогда убивать время и деньги? Что бы что? Получить мазохистическое удовольствие? А ещё во все салаты обязательно шла тонна майонеза, который Антон не ел. Так что салаты он мог поесть только на этапе сборки. И стащить вместе с Олей пару палочек из «крабового», конечно. Мелкая салаты тоже не любила, как и Антон ела пюрешку с зажаренной курицей и фрукты из дорого-богатой корзины. Окисленные нарезанные яблоки отправлялись в мусорку уже на следующее утро. Оставшиеся кругляшки апельсинов Антон замораживал и иногда хрумкал, так, полузамороженными. Ему нравилось, что-то вроде мороженного. И конечно же, матери это нравилось точно наоборот. «Мы что, бедные родственники, иди себе нормальный пломбир купи!». Антон часто думал, а нравится ли ей хоть что-то в нём? Даже Оля заступалась за брата. Отец же будто вовсе выпал из их жизни, превратившись в декорацию, приносящую деньги, которых всегда не хватало. Антон всё больше и больше делал ей что-то назло, специально, потому что достало. — Думал, пригласить тебя к нам. Оля точно обрадуется, отец будет не против… Рома смотрел на Антона внимательно, стараясь по взгляду понять, чего от него хотят. Привычки гонять чаи и обсуждать планы на будущее у них никогда не было, просто расходились в последний учебный день, может созванивались пару раз и так до второй недели января. «Как праздники прошли?» «Нормально» и все. У Тохи уже и елка стояла и холодильник наверняка был набит кучей еды. А Рома особо теплых чувств к этому празднику не питал, не понимал всеобщего восторга и желания чудить. Лет десять назад ему еще было интересно наряжать срубленную батей ель, таскать у матери из-под ножа картошку с луком и обвешиваться блестящей мишурой, но со временем, в их поредевшей семье ко всем праздникам остыли. Теперь новый год представлял собой нормальный такой ужин в компании президента и расход по личным делам — матушка отбывала к знакомым культурно выпивать, а Рома обычно шел к Бяше, спасать его от натиска семьи. Новогодняя ночь от любой другой отличалась только тем, что все силы местной милиции были направлены на усмирение дебошей, так что возможностей было чуть больше, а составить правдоподобное алиби было чуть легче. Так что предложение Антона казалось сомнительной авантюрой. То что Оля обрадуется, конечно, подкупало, знал, гад, чем убалтывать, но перспектива все равно была так себе. — А мать твоя мозги сожрет нахер. Не, Тох, я лучше как обычно посижу тихо-мирно дома. Ну знаешь, оливье, итоги года, семейный круг и всё такое. Хотя… — он задумался, заглядывая в полупустую чашку. Оленька, щебечущая о школьной ёлке, довольный жизнью Тошик, тепло, уют и старый-добрый просмотр затертых до дыр кассет, — Может заскочу так, чисто на часок другой. Что б мелкая твоя не ныла. За два глотка чай был допит. Сахарный остаток на дне Рома сразу залил водой из-под крана, но мыть чашку до конца он не собирался. Начнет — и уходить совсем не захочется, а из таких спокойных и добрых мест валить надо, пока не захватили. Пока не окуклился в тепле. — Погнали, а то морозит. Потом еще по темноте тащиться, а Харитон наверняка начнет свою шарманку, оставайтесь, мол, ребята, спасибо и по гроб жизни буду обязан, а я лучше в лесу заночую, чем в Морозовском музее. Антон тихо хохотнул, убирая сто конфет обратно в ящик кухонного гарнитура, к такой же вазочке с печеньем. На самом деле, он был бы рад, если бы Рома и его мать разругались. Для Карины Пятифан был как красный флаг и главным оружием бунтарства против матери. Мол, смотри, сколько ни ори, сколько не издевайся надо мной — я всё равно с ним общаюсь и дружу. И ты тут бессильна. На самом деле Антону нравилось общаться с Ромой, несмотря на все его минусы. Он прекрасно понимал, что по нему уже плачет тюряга, что их семье с ним не по пути, что он малолетний преступник без гроша в кармане и вообще бельмо на глазу всей школы. Но их слишком сильно связала та история, то безусловное доверие, которое оказали друг другу мальчишки, «сражаясь» с куда большим злом, чем они могли победить. Рука задёргалась в судорогах и припадке, когда Антон вспомнил про кровавый труп Семёна, буквально истекающий опарышами. И то зимой. Но в кошмарах не надо искать логику. Антон схватил себя за запястье, надавливая пальцами и успокаиваясь от лёгкой боли. Пока помогало. Только сегодня ему снился сон с Семёном, так что реакция была свежей и вскрытой. — Да, пойдём. Лучше поскорее на мороз, на свежий воздух, что бы тысячи иголок кололи нос и щёки, ноги дубели, а пальцы теряли чувствительность. Так проще. Так роднее. Антон забыл свою кружку на столе. Он это понял уже когда они свернули в лес, оставляя дом за соснами. Надо будет поскорее вернуться, что бы убрать до прихода матери. С каждым годом она становилась всё истеричнее и истеричнее. Лес был безмолвным и спокойным, спящим при свете дня. Лес был ночным хищником. Летом он впадал в спячку, становясь зеленеющим, наполненным цветами, грибами, ягодами, пением птиц. Только изредка зевал и случайно проглатывал пьяных грибников, слишком далеко ушедших от безопасного места. Хоть вся мистическая муть исчезла из жизни Антона вместе с поимкой маньяка и возвращением Кати, ощущение угрозы от леса не пропало. Он всё так же приносил неясную опасность, ощущаемую исключительно на инстинктивном уровне. Разумом понимаешь — всё в порядке, главное не уходить с дороги, не потеряться, волков тут хрен встретишь, километр до посёлка и всё. А спиной — так и хочется обойти стороной, ну не ходить, не совать свой нос, не дёргать тигра за хвост сквозь решётку зоопарка. Но идти приходилось. А Рома был настоящим хищником, диким зверем, живущим за счет инстинктов. Он никогда особо не думал о том, что делает, потому что эти мысли были ему ни к чему — все сразу было ясно. Он не понимал, а чувствовал. Улавливал самые мелкие незначительные перемены в чужом настроении и поведении, замечал все нестыковки, неточности в окружении, моментально выстраивал какую-то тактику и придерживался ее до победного. Именно поэтому появление Петрова его когда-то бесило. Он был новым неизученным объектом, не вписывающимся в привычную картину мира и оставался таким до сих пор. Вроде все про него уже ясно, а до сих пор не вписывается, как чернильное пятно на идеально чистом диктанте, из-за которого скашивают оценку. Ничего с ним не сделаешь, остается только смириться, принять судьбу и научиться с этим жить. А с этим хуй научишься, потому что слишком непредсказуемый. Такой же дикий. Последние несколько лет все было не так, было легко и просто, потому что поводов задумываться о том, какой Петров проблемный не было. А сейчас, что сегодня, что вчера, в глаза то и дело бросались все его странности, затуманенный взгляд и неоднозначные действия. Тоха был дерганный и мутный. Вернее… был таким когда-то давно, так давно, что Рома об этом уже и думать забыл, а теперь снова. Это все сильно давило на мозги, хотелось поскорее отвлечься и выкурить из головы всю эту дурь. Потому что все ведь хорошо, новый год, праздник жизни. Привычные заморозки, променад по лесу, а потом новый, совершенно обычный день. Едва выйдя за порог, Рома сразу закурил. Это у Бяши жига была крутая, досталась ему то ли за честную партию в дурака, то ли за скоростной расклад пасьянса еще в пятом классе, а Пятифан довольствовался то спичками, то пластиковой коцаной зажигалкой. Когда он курил один, то с трудом докуривал до фильтра — по другому жалко. Привык уже каждую сижку тянуть напару с товарищем и полноценный перекур его нормально так вмазывал, вызывая скоростное разжижжение мозга. В таком состоянии лес казался еще более негостеприимным, чем обычно. Еловые лапы тянулись к нему, расплываясь в сумраке, и если б Рома шел сейчас один, то точно потек бы уже крышей. Слух и реакция работали на максимум, каждый лишний шорох вдали заставлял напрячься. Неизвестность бесила до дрожи, по-настоящему пугала похлеще дедовских баек о бабайках и лесных духах и спасал только незатейливый треп Антона. — Чего ты так Полину в последнее время не любишь? — Люблю, Тошик, всем сердцем. Только издалека, на безопасном расстоянии. Тёлочки, тем более такие как Полина — самый страшный яд. Мне такого не надо, я в эти силки лезть не хочу. Кинется на шею с благодарностями, а сбрасывать ее паршиво, потому жалко нежное девичье сердце, — привычки заливать у Ромы не было, но он оправдывал себя тем, что это — правда, как минимум в его понимании. Это не Полинка его когда-то там отшила, а он сам решил от нее элегантно отвалить. Звучало куда приятнее чем «продинамила вот и бешусь» да и не совсем откровенный пиздеж, — А дед ее мне никогда не нравился, слишком мутный тип, все про шаманские приколы заливает и байки травит, из ума вышел и доволен, другим шифер коцает. Новый хохоток Антона отрекошетил от вековых стволов, отдаваясь эхом. Будто это лес смеялся над ними. Над их детским мелким страхом перед ним, над тем, что они всеми силами старались держать себя в руках. Антон шёл размеренным чётким шагом, будто никуда не торопясь. Он делал это специально, что бы Рома за ним поспевал. Ненавязчиво и естественно, а то взбесится же. Разница в их росте была больной темой и Антон это понимал. И скрывал, что ему нравится смотреть на Ромку сверху-вниз. Это давало ему неоспоримое преимущество, а возвышаться над главным хулиганьём школы было как-то даже приятно. Рома это чувствовал и бесился, так что эту тему Петров не трогал. Просто шёл рядом неторопливо, а потому казался спокойным в этом лесу. Он казался чёрно-белым. Серое небо с заканчивающимся мелким снегопадом, белый снег, чёрные ели. И всё. Будто специально высосали все краски. Только шапка Ромы яркое пятно. И всё. Чёрный-чёрный гараж в белом-белом сугробе. Антон резко остановился и повернулся так, что хрустнула шея. — Показалось…пошли быстрее, а. В отличие от Антона, Рома старался не смотреть в чащу. Так засмотришься, зазеваешься и напорешься прямо брюхом на обломанную ветку. Или еще чего хуже, увидишь такой же внимательный и заинтересованный взгляд в ответ. Рома во всю эту мистическую муть не верил. Дедовы сказки про бабаев, зубную фею и лесных чудищ для него всегда были просто сказками. Местная легенда про черный гараж — туда же, даром что они с Бяшей сами ее распространили и, пожалуй, выдумали. Да, именно выдумали со страху, потому что их детские мозги не могли тогда найти достойного объяснения той жести, что обитала в металлической коробке. Спиритические сеансы, призывы духов и другие паранормальные явления он относил к бессмысленным развлечениям. Призраков понятное дело что нет, но вызывать их больно весело. А все его сомнения на счет мистического образа их богом забытого села были развеяны тогда же, когда нашлись тела некоторых пропавших детей. Маньяк головорез. Страшная хуйня, но вполне объяснимая. Рома старался почаще себе это напоминать. Даже посмотрел специально на мрачные дубы, со злостью и вызовом, че мол вы мне сделаете, ебаные деревья. А потом едва смог удержать напряженный вздох, когда Тоху передернуло и он шею себе чуть не свернул. Показалось ему блять. Рома сплюнул под ноги, глубже пряча руки в карманах, но шагу все-таки прибавил. Антон сразу же попытался разрядить обстановку, продолжив разговор. — Как там с ЕГЭ, что надумал? Всё-таки в техникум? — А куда еще-то? Это ты птица странствующая, из столицы в ебеня и обратно, пойдешь в какое-нибудь МГУ кошмарить столичных лохов. А я либо в политех на электричке, либо на ЖэДэ товарняки грузить. Один хер ни там, ни здесь ловить нечего… — взгляд зацепился за знакомую поляну. Ту самую, через которую нужно было пройти, что б выйти к главной дороге, а потом через поселок к школе. Ту самую, где Бабурина видели в последний раз… Нахуй эти мысли. Рома намеренно перевел их в другое русло и криво усмехнулся, бросая на Петрова косые взгляды, — Чё, Тох, будешь прыгать? Как зайчик. — Чё, Ром, на хую прыгать будешь, а? — он стрельнул на него сощуренным взглядом. Сверху-вниз, не слишком дерзко, что бы опять не валяться в сугробах с матами и попытками немного по-дружески друг друга отпиздить. Конечно, у Ромы было больше опыта и силы, и победителем зачастую выходил он, а Антон наоборот приходил домой с новыми синяками и один раз с разбитым носом. Но почему-то ему это даже нравилось. Так по-мужски. Так по-взрослому. Доказывало, что он не ссыкло ебаное. Да и знал Тоха, что Рома бьёт его не во всю силу. «Мудак. Ну какой же мудак!» Борзый такой, будто кроме роста мог чем-нибудь похвастать. Рома посмотрел на него сердито, практически обиженно, с явно читающейся во взгляде угрозой. Было бы сейчас на пару градусов теплее и светлее, Петров бы уже валялся в снегу, разбитый, но не сломленный и ловил бы вертолеты от резкой встречи с его кулаком. Но его спасала вязкая темнота леса и отсутствие свидетелей. Были бы они как минимум втроем, Пятифан ни за что не простил бы этого выпада. А так… никто ничего не слышал, считай и не было. Руки только зря морозить, ну уж нет. Слишком дешевая провокация. Но в целом, настроение поднялось. Идти стало полегче, будто в лесу прибавилось кислорода. А как начали подходить к окраине, так и ветер подул, напоминая, что жизнь тут все-таки есть. Вдали уже виднелись редкие огоньки — живые люди, затаившиеся в тепле и уюте. Туда кромешная тьма никогда не сунется и не будет подкидывать неизвестные угрозы. Там — все ясно. Там в случае чего можно спастись. На этот раз лес их отпустил, позволил пройти сквозь, от одного крошечного тёплого домишки до людей, они ещё не вышли к посёлку, но чувствовалось — уже близко. Это придавало сил и шага, будто их путь уже закончился и осталось буквально всего-ничего. — Может, у тебя будущее посолиднее, чем грузчик угля. Вором в законе станешь или бандитом, купола себе набьёшь на спине. Расплескалась синева расплескалась…во, может в десантники пойдёшь, им отбитые нужны, самое то для тебя. — Тох, ты если ссыш без крыши жить, так и скажи, — Рома не сильно толкнул его плечом, — А вообще нормально ты устроился, с мусорами уже шашни крутишь, теперь решил с другой стороны зайти, сразу видно, зачатки разума есть. Блатной, хуле… Ты только смотри от мамки за такие связи не огреби, она у тебя пострашнее чем любое ОПГ будет. Без обид. Он улыбнулся, чувствуя себя совсем уж спокойно в свете мерцающих фонарей. Еще дом-другой и вот оно пристанище высокой культуры. Рома утер рукавом нос и замедлил шаг, чувствуя, что здесь уже можно. — Краля твоя хоть в курсах, что ты меня с собой поволок? Или это твой новогодний подарок Полинке? Смотри, мол, милая, кого ты потеряла, а теперь бросайся в мои объятья — Да-да, хочу, что бы она кусала локти при виде тебя. На самом деле разговоры о Полине отдавались неприятным нытьём под рёбрами. Но уже где-то глубоко, не остро, не затрагивая сердце. Как тихая приятная ностальгия по уже прошедшим чувствам. Полина ему нравилась, но раз её сердце принадлежало другому, что тут поделать… Они с Ромой были в одной лодке, только Пятифан об этом не знал. «Это ведь не Рома?», «Тош, ну ты дурачок? Конечно нет!» Их обоих отшили. Тяжёлый вздох. Ладно, жизнь ведь на этом не заканчивается. Сколько у него ещё этих девушек будет. Да и не было времени у Антона сейчас думать о любви — экзамены! Девушки вообще редко заходили в его мир, Полина яркое и единственное исключение, а потому ценное и дорогое. Не мог он потерять их связь из-за своей дурацкой влюблённости. Так что Тоша подобрал сопли и продолжил радоваться жизни, не рассказав никому о своей неудачной влюблённости. Но в школе их всё ещё считали почти_парочкой. — Она не моя краля, Ром. Она просто моя лучшая подруга, это разные вещи. — Пожалуйста, как скажешь, — Рома закатил глаза, слыша то, что слышал уже миллион раз и то, во что никак не получалось верить. Ну не похоже это на просто дружбу, хоть убей. Все их перебрасывания шуточками, понятными только избранным, томные взгляды, записки, это Антоново благородство… Натаскаю тебе воды, лучшая подруга, подумаешь, что холод собачий, мне то все равно похуй, я буду строить тебе глазки, а делом этот обязанный мне лох займется. Восхитительно, просто блять прекрасно. Но, если Тошику нравится держать его за идиота, пусть радуется. Роме все равно не горячо не холодно от этой возни, а так хоть реальное полезное дело. В рыцаря на белом коне играть не хотелось, но раз уж случай подвернулся, пусть Полинка помнит его как славного героя. — Ты вообще как, настроен часок таскать десятилитровые вёдра по обледенелой дороге вместе с бездомными собаками? — Глаза боятся — руки делают. Не бросать же Морозову подыхать, — Рома провел взглядом прохожего. Тип выглядел подозрительно, хотя бы потому, что шатался по посёлку, когда все нормальные люди (кроме них конечно) грелись дома. Шел в сторону леса, один, а зачем и нахуя непонятно. После той истории Рома старался обращать больше внимания на все «странное». Не просто замечать, а запоминать и делать какие-то выводы. И сейчас он сделал вывод, что ему придется провожать Петрова домой, что б по весне грибники не нашли его труп. — Ты это себя что ли бездомной собакой назвал? — классическая кривая ухмылка. Антон давил своим ростом и Рома не упускал возможности подъебать его за любую мелочь. Для гармонии во вселенной. Ловко увернулся от поджопника. Рома остановился у нужного дома не доходя до двери несколько шагов. Выразительно посмотрел на Антона, мол мне это надо в последнюю очередь, так что либо стучи, либо расходимся. И тяжело вздохнул, понимая что это — точка невозврата. Воду таскать действительно придется. Полина как всегда была сияющей звёздочкой. Сегодня она принесла им с небес четыре жестяных ведра, показала на скрытый бочок на кухне, куда это богатство надо было наливать и с улыбкой закрыла за ними дверь. Оставляя парней в удивительной компании темнеющего неба и снова начавшегося снегопада. Им всё же пришлось остаться на чай, потому что Рома с громким «Ай сука блять!» на последнем, по закону подлости, заходе, всё же поскользнулся на ледяной корке возле колонки и облился водой. Хорошо, что до дома Полины было всего 10 минут ходьбы, так что обморожение Пятифан получить не успел. Ещё бы, с таким рвением Антон побросал вёдра и потащил друга обратно. Но вот до дома в таком виде Рома точно бы не дошёл. Так что в четыре руки его отогрели на кухне, временно негодный пуховик закинули в пакет и одолжили дедовский ватник. Вот тот самый, исконно классический, с огромными вытянутыми пуговицами, так ебануто застёгивающимися, тёмно-зелёный, ещё и на два размера больше. Все таки надо было послать Петрова нахуй с этой его гениальной идеей натаскать Полине воды. Было бы сейчас хотя бы лето, ладно. Был бы дед Харитон менее назойливым, ладно. Был бы Тоха чуть менее уверенным в себе сукиным сыном, желательно еще сантиметров на двадцать пониже ростом, ладно. Но все сука было не слава богу, начиная от уязвленного самолюбия, которое душило и кололо изнутри при взгляде на ловко рассекающего с ведрами по обледеневшей дороге Антона, и заканчивая собственным проебом. Так навернуться еще уметь надо, но Рома справился на все сто. И локоть ушиб, и холодное сразу приложил. Он с радостью ушел бы домой. Прям так — мокрый, трясущийся как щенок и совершенно бесполезный. Но сопротивляться натиску Антона в такой ситуации было просто невозможно, да и хватало мозгов понять, что в таком виде он просто не дойдет до дома — умрет на полпути от обморожения. То-то мать бы удивилась — ушел сын, а вернулся полуфабрикат. Антон, сидя на кухне, не смог сдержать смешок, из-за чего, конечно же, получил кулаком в живот, но несильно. При даме Роман себя сдерживал, особенно в её доме. Полина всё же всучила каждому по три мандаринки в уплату за помощь и отправила молодых людей восвояси. Из-за инцидента планы Ромки проводить Антона обратно не сбылись, но Тошик и сам был против. Роме же потом обратно идти через лес. Сам то он вроде как привык. Так что попрощались они сразу и пошли в разные стороны. Но Антон всё равно ещё раз посмотрел на ковыляющую фигуру в зелёном ватнике с пакетом и не сдержал смешок. Рома часто заставлял его смеяться. Это было здорово. Чем больше времени проходило с момента эпического падения, тем проще Рома к этому относился. Не убился и хорошо, есть что вспомнить — вообще отлично. Даже Тошик чет посмеивался, а если учитывать, что он в последнее время снова начал грузиться по мелочам и витать в облаках, его искренний, пусть и ублюдский местами смех был хорошим знаком. Рома вообще плохо помнил, когда впервые увидел Антона действительно радостным. Они познакомились в слишком мрачное и тяжелое время, тогда вообще не до смеха было. А после жить как раньше не получалось, сложно было находить поводы для веселья, когда что не день — чьи-то поминки. А когда все это наконец закончилось, Рома уже привык к Петрову и будто бы знал его всегда. Не было никакого удивления, когда его прорвало с какой-то тупой шутки, но почему-то его смех четко ассоциировался с солнцем. Становилось тепло и уютно, когда Тошик пребывал в хорошем расположении духа. Если даже его мрачная унылая натура находила повод для радости, значит все было хорошо, все было в порядке. Так что… день по итогу тоже выдался ничего таким. Одна проблема — провожать Петрова домой Рома не стал, риск смерти от переохлаждения был слишком высок. Это Тоха его скорее провел, так немного, только до начала улицы, а потом уже пошел в свой темный лес. По привычке, Рома позвонил ему где-то через полчаса после того, как пришел домой. Контрольный вызов, единственный способ проверить, что по пути друг с другом ничего не случилось. С Бяшей они как-то подрезали ментовские рации и если совсем припекало общались по ним, а у Тохи дома была мелкая сестричка, которая подобный аппарат обязательно бы нашла и использовала не по назначению, так что с ним связь поддерживалась старым-добрым телефонным методом. Разговор был короткий: «Ну че, все в порядке?» «Да» «Ладно тогда, бывай». Обсуждать особо нечего было, вроде за все о чем хотели перетерли. Даже спокойной ночи друг другу не желали, потому что а зачем? Утро все равно наступит и тогда уже не важно, какая была ночь. . . . . . . . . . . . . Раз, два, три, четыре, пять! Вышел зайчик погулять! Антон снова чувствовал черноту, пробирающуюся под его веки. Не ту приятную сонную темноту, которая убаюкивала, успокаивала и отправляла в восстанавливающий сладкий сон. То, что лезло к нему было чёрным, как сосны сегодня днём. И горьким, как крепкий чай в кружке, из-за которой они с матерью снова поругались. Антон видел, как идёт по лесу, а вокруг не было ни звёзд, ни Луны, ни фонарей, ни огня. Только зимний ночной лес, который вышел на охоту. Вдруг охотник выбегает, Прямо в зайчика стреляет! Антон видит, как сгущаются тени, за каждым новым поворотом, за каждым новым деревом. Кажется, вот сейчас, повернёшь, увидишь кого-то фигуру, прячущуюся, а это всего-то тени. И так каждый раз, за шагом шаг, будто кого-то преследуешь, а он всё от тебя прячется, убегает, скотина. Пиф-паф, ой-ой-ой, Умирает зайчик мой! Снова расчленённый труп Семёна и копошащиеся в нём жирные наевшиеся опарыши, пар, идущий от растопившей снег живой крови. Привезли его в больницу, Он украл там рукавицу! Истекающая кровью варежка в руке, которую он сорвал с ветки. Привезли его в буфет, Он украл там сто конфет! До боли, до скрежета знакомый вкус жвачки Турбо на языке. Привезли его домой, Оказался он… — ЖИВОЙ! Антон судорожно вскакивает с постели, задыхаясь, с холодной испариной, пытаясь проглотить слюну и найти очки. Лучше бы он этого не делал, потому что до того можно было списать тот же тёмный силуэт, с которым он недавно играл в догонялки, на разыгравшееся воображение. В линзах стало ясно, что за шторой кто-то стоит. Кто-то высокий, с хорошо видными в свете луны патлами волос, тяжело дышащий и с двумя странно светящимися глазами. Они не светились, а будто только отражали свет, проходящий сквозь них. Антон больше не был ребёнком. И вместо того, что бы судорожно трястись и думать, что делать, он мгновенно вскочил. Подбежал к шторе и дёрнул со всей силы. Вместе с оторванной гардиной на пол упала маска, до того будто висящая в воздухе. Грохот был оглушительный, Антон вырвал из стены даже саморезы. Можно было всё свалить на гнилые доски дома, но… Глядя на старую облезлую маску зайца, Антон понял, что голос во сне принадлежал Алисе. И вслед за ней судорожной птицей взметнулась мысль о Роме. Потому что прямо сейчас на другом конце их посёлка ещё одна птица нависала прямо над его кроватью, пробравшись в дом. Она по-совиному ухала ему колыбельную. Именно этой ночью Рома был уверен, что утро никогда не наступит. Он спал так плохо, что среди ночи проснулся просто от запаха крема для рук, которым мать любила обмазываться перед сном. Он как яркая вспышка рассек привычную смесь пыли, дерева и никотина, которыми пропахла вся комната, заставляя разлепить веки. Над столом чернел рисунок трехлетней давности — бумер, который Тоха нарисовал ему чисто по дружбе и по секрету. Одно единственное украшение стен, не считая полок с поделками еще из начальной школы. В комнате было темно и очень жарко. Рома скинул одеяло, понимая, что проснется он с температурой, но все равно постарался перетерпеть, уцепиться взглядом за машину мечты и провалиться в глубокий сон, только б мышцы не сводило судорогой. Заболел, однозначно заболел. Хорошо, хотя бы каникулы впереди. Ничего важного не упустит. Мысли о каникулах вернули его в осень. Ту самую, после которой появился Антон. Хороший солнечный день, кажется, последний по-настоящему теплый. Гаражный кооператив и тупой, нет, ну самый идиотский способ проверки на ссыкло. Рома еще тогда думал, что затея — фуфло. Потому что постучать в гараж любой дебил может, и то что про один конкретный гараж какой-то старый хрен наплел с три короба, ничего не меняет. Но ссыкотно было самому, потому что впечатлительный, да и натуральный ужас товарища передавался. Просто гараж, ничего такого. Рома стоял метрах в десяти от него, контролировал процесс. Бяше нужно было просто постучать. Одно крошечное усилие и они свалили бы оттуда смеясь и толкаясь, потому что крутые и бесстрашные. Это была осень, но во сне Рома почему-то видел снег. Белый и пушистый, а на нем местами черная муть. Пятна, похожие на дырки, будто рисунок проткнули пару раз вилкой. Это было неправильно, не по-настоящему. Неестественно и жутко, потому что слышно было еще как поют птицы, а сугробы уже по колено. Он перевернулся на бок, цепляясь пальцами за одеяло. Секунду назад еще было жарко, а теперь его била мелкая дрожь. И дышать было тяжело, воздух был холодный, спертый. Обжигал горло, заставляя делать короткие частые вдохи. Словно он пробежал километров пятнадцать и все никак не мог отдышаться. Сердце колотилось как бешенное, готовое в любой момент выскочить и удрать куда подальше. А рука потянулась к приоткрытой двери. Ему было интересно, что такого там мог увидеть Бяша? Наверняка же спектакль разыгрывал, мудак, хотел жути навести, вот и корчился в истеричном припадке. Неправдоподобно. Скрипнули оконные петли. Мать наверняка решила перекурить, не выходя на мороз. Только звук был слишком громким, близким, будто распахнулось где-то здесь. Но Рома точно знал, что такого быть не может. Его комната — его убежище. Без стука она бы никогда сюда не вошла и тем более не стала бы курить в его форточку. Петли металлической двери скрипели так же громко, только в тысячу раз ужаснее. Мерзкий протяжный скрип, похожий на то, как скребут ногтями по стеклу. На его фоне отчетливо слышалась неестественная тишина. Никаких птиц, никакого хруста снега под ногами. Только звенящая густая тишина, которую, кажется, можно потрогать. И скрип. Страшный, ревущий, переходящий на какие-то неуловимые частоты. Он понимал, что его заметили. Его увидели и опознали. В темноте что-то резко блеснуло и исчезло. Оборвался мерзкий скрип. В нос ударил запах крови и плесени. От него больше не пытались спрятаться. Мокрое чавканье раздалось прямо над ухом, а потом секундная тишина. Настолько пронзительный крик, что кровь стыла в жилах. Настоящий вопль, нечеловеческий, истошный. Рома думал, что оглохнет. Закрыл уши руками, упал на колени и закрыл глаза, потому что сука страшно. По-настоящему страшно. До одури, до дрожи в коленях, так страшно, что не остается никаких сил. Кровавая баня. Куски плоти, ошметки кожи и окровавленная ткань. Все это кучей валялось в углу, разлагалось, гнило и смотрело прямо ему в глаза. Смотрело и орало. Сначала голосом Кати, а потом совсем нечеловеческим. Рома несколько раз просыпался, потом закрывал глаза и видел ровно то же самое. Слышал… то же самое. А в последний раз он открыл глаза и сам заорал так, будто его резали. Два огромных сияющих глаза, два прожектора смотрели прямо на него. На то, как он метался по взмокшей от пота простыни, как трясся и задыхался, борясь с жутким видением. Это длилось… всего секунду, а потом он свалился с кровати прям на больную руку и проснулся окончательно. Будто и не спал вовсе. За окном уже маячил фиолетовый ледяной рассвет. И форточка была приоткрыта, словно ее забыли захлопнуть.