Камень-бумага-"Бабочка"

Антон чувствовал себя виноватым за случившееся. Конечно, напрямую была виновата ромина рукожопость, но ведь если бы он не потащил его помогать Полине, этого бы не случилось. До утра ему снилась какая-то темная густая муть, не кошмары, но и ничего хорошего, такая, после которой просыпаешь с тяжёлой головой и будто совсем не отдохнувший. Помятый, лохматый и будто побитый он встал только к обеду, с диким сушняком, словно он пробежал марафон. Быть может, так на нём сказались ночные разборки. «Сам вешать будешь, раз силы нет ума не надо!» «ну и повешу, больно надо то!» А надо было, потому что чинить гардины Антон не умел. Словно в отместку, он запутался в упавших шторах. Рома. Ночная мысль словно пуля прострелила голову. Откуда-то взялся страх, не дикий, не животный, не как во сне, где либо сражаться, либо бежать. Страх за другого человека. Предчувствие беды. И что этой беде нужно бежать наперерез. Только выпив стакан ледяной воды, он сразу, в пижаме, помчался к телефону. Номер Ромки он знал уже наизусть, мог набрать с закрытыми глазами. Гудки. Вязкие, как мёд, стекающие по уху и дальше, по руке, обволакивающие и медленно превращающиеся в дёготь. — Алло, Ром?! Рома привык оставаться дома один. Еще бы он не привык, здоровый лоб блять… Мать часто уходила рано утром и возвращалась поздно вечером. У нее вошло в привычку брать дополнительные смены в магазе, потому что других занятий у нее не было, как и источников дохода, а деньги, ясное дело, лишними не бывают. И хотя теперь у нее не было необходимости впахивать, как не в себя, жизненный ритм уже устаканился. Она вошла в него, приспособилась жить именно так и просто не могла по-другому. Рома, конечно, понимал это. Но этим утром ему хотелось чуть ли не рыдать от отчаяния, когда он понял, что дома никого нет. Страшная ночь высосала из него все силы, Рома чувствовал себя не просто уставшим, а заебанным. Побитым и жалким. Он вернулся в постель и просто мечтал о том, что бы кто-то явился к нему в комнату. Спросил участливо: всё ли в порядке? Что б заставил мерить температуру, что б сварганил горячий чай и выполоскал весь мозг на тему того «ну как так можно?». Что б выхватил из пальцев подкуренную сигарету, пепел с которой сыпался прям на пол. А потом заметил в его глазах чистой воды ахуй, сменил вдруг тон и начал убеждать в том, что сны — это просто сны. Что вся та ебаная муть ему только почудилась и глупо трястись с того, что громадный монстр с глазами-фарами пытался среди ночи его сожрать, завывая голосом леса. Можно было бы позвонить ей на работу, придать голосу самое страдальческое звучание и попросить вернуться домой, потому что плохо. «Упал, облился, заболел походу, ещё и ссыкло ебаное, мам, приходи домой, а?». Можно было бы, но нельзя. Именно поэтому трель телефонного звонка его сначала даже напугала. Было такое ощущение, что То Ужасное все про него знало. Увидело в темноте металлической коробки, влезло в мозг и читало его мысли, с упоением и нездоровым интересом. Звонки были настойчивыми, Рома буквально слышал с того конца «возьми, сука, трубку». И от этого хотелось только с головой укутаться в одеяло и притвориться мёртвым. Но он укутался в одеяло и поковылял в коридор, к ветхой тумбочке, на которой валялись ключи, записная книжка, пара маминых заколок и другой мусор, который вываливается обычно из карманов. А в центре этого хлама — дребезжащий телефон. Рома схватил трубку так резко, будто не на звонок отвечал, а голыми руками пытался убить ядовитую змею. В голосе слышался откровенный вызов, чуть ли не угроза, направленная на ужас, который пытался застать его врасплох, — Че надо? Наваждение и чувство липкого в ладони сразу пропало. Как и сжавшее сердце Антона беспокойство. Живой. С чего вообще возникла такая мысль, будто Ромке угрожает опасность? Будто он может быть не живым, вот глупость. Такого ещё попробуй завалить, а уж тем более причинить серьёзный вред. — Ты в порядке? — и тут же начал оправдываться, найдя причину беспокойства. — У тебя с голосом что-то. Это был всего лишь Антон. Колотящая тревога отступила, как только Рома услышал его встревоженный голос. Он облегченно выдохнул, чувствуя себя полным кретином. Ну да, конечно, сначала на него пол ночи пялилось громадное чучело, а потом устало ходить вокруг да около, и решило позвонить. Ну и бред. Рома поправил одеяло, сползшее с плеч, перехватил трубку по-удобнее и устало воткнулся лбом в стену. — В порядке… Все отлично, Тох, выйди в свой дворик, водой облейся, сразу поймёшь как это круто, — вопрос, который сначала его успокоил, заставил задуматься. «Ты в порядке?»… Разве не об этом он мечтал пару минут назад, когда трясся в постели, мотая сопли на кулак? Тошик конечно проницательный, тонко чувствующий, словом, романтичная натура, но что б настолько… — Заболел походу, невыспался, ещё и гнида какая-то с самого утра вызвонила. Че за тупые вопросы? С другой стороны провода раздался смешок. Знакомый, почти родной. Антон всегда смеялся вот так, в кулак, будто ловя искринку и пряча её между пальцами, чтобы не улетела. Громко и искренне он смеялся редко, зато если смеялся — как. Во весь голос, не жалея связок, щурясь и заливаясь. Снова превращаясь в ребёнка, у которого нет забот и есть только этот счастливый момент. Но то случалось редко. И большую часть времени Антон ходил со спокойным меланхоличным лицом, которое в последнее время всё темнело и серело, как светлые волосы, которые когда-то были почти белыми, а с течением времени превратились просто в пшеничные. Будто на них легла пыль, налёт, похоронившая под собой их свет. Антон на Рому не обижался. Не было у них ничего такого, на что можно было вот именно надуться, обидеться и разругаться. Они дрались, катали друг друга в сугробах, иногда слали друг друга нахуй, Рома даже пару раз почти_серьёзно угрожал ему своей любимой бабочкой. Но Антон почему-то даже в те моменты был уверен — они друзья, даже если разругаются, всё равно если кто-то из них попадёт в западню, второй придёт на помощь. А Антон был тем ещё альтруистом. Вот и сейчас он поймал свой благородный импульс буквально за хвост. Вскочить, спросить, есть ли все нужные лекарства, какая температура, принести ли лимоны для чая, болит ли горло, сорваться сразу, побежать его проведывать, как в рекламе «Амбробене», хоть на велике. Но Антон закусил губу. Рома не поймёт такого. Он же не маленький, что бы с ним так носились. Антон ему не мамка. И такой не_пацанской заботы он не поймёт, а для Петрова тут ничего такого не было, он ведь искренне переживал за него. — Ром, сейчас вообще-то обед. Ладно, не выебывайся, сам встал буквально пятнадцать минут назад. Антон как-то кокетливо накрутил пружинный провод себе на палец, опираясь о тумбу бедром, немного садясь. Когда-то она доставала ему только до рёбер. — Может мне придти спасать сирого и убогого товарища, получившего смертельное ранение из-за меня? Оля тут тебе банку Скелетонов передаёт. На счёт Скелетонов это был пиздёж. Антон даже не знал, есть ли они сейчас в магазине, что бы если что зайти по дороге. Рома, несмотря на всю свою суровость, не был исключением из любителей этой йогуртовой нямки. Пожалуй, это вообще было его любимое химозное блюдо. «Обед». Рома даже не завтракал еще. Он вообще потерял ход времени, а что еще хуже — его ощущение. Ночь по воспоминаниям была самой длинной в его жизни, будто он в реальном времени несколько часов проторчал в кооперативе, наблюдая за знакомой сценой, а потом еще столько же не мог заставить себя заглянуть внутрь гаража. А потом… Он нервно и шумно вздохнул. Закрыл глаза, что б собраться с мыслями, а вместо привычной темноты снова увидел Это. Лужи запекшейся крови, чьи-то кишки разбросанные по полу, следы активной борьбы и блестящий взгляд, направленный на него. Он боялся, что когда откроет глаза, окажется там. Только уже по-настоящему. Встретится с кровожадным чудовищем и ничего не сможет сделать. Пульс подскочил. Рома почувствовал, что его снова бросило в жар. Он выставил вперед руку, нащупал шершавую стену и только после этого открыл глаза, несколько секунд еще убеждая себя в том, что он действительно дома. Говорит вот с Тохой по телефону, в тепле, да в каком-никаком уюте. Одна проблема — он совсем один. И страшно не это, а то, что если он вдруг исчезнет, никто не бросится его тут же искать. Просто не заметят, а когда обнаружат пропажу будет уже слишком поздно. — Только что б малую твою не обижать, — он даже улыбнулся, когда понял, к чему ведет Тошик. Это было бы настоящим спасением. Пережить эти странные симптомы простуды в компании солнечного товарища будет в разы проще. Рома как минимум сможет убедиться в том, что ему всего навсего снесло крышу от температуры. — Адрес знаешь, не окочурься по дороге. Антон поймал себя на том, что улыбается, широко, как дуралей какой-то, когда положил трубку. Улыбается, почти скалясь, показывая зубы, чувствуя, как измотавшая его сила уходит из тела, заменяясь вдруг взявшейся энергией для великих свершений. Рома ему нравился. Без «пидорской хуйни», как выражался Пятифан. С ним было классно, он разбавлял собой эту серость провинции, и при этом идеально в неё вписывался, как пазл. А Антон, несмотря на столько лет жизни здесь, всё ещё чувствовал себя чужим. Рома и Бяша были его ниточкой к хоть какой-то социализации. На самом деле для Тоши было загадкой, почему Рома продолжает с ним общаться. Ну ладно дети, но они ведь правда были разными, и почему сошлись, и почему остались в компании — загадка. — Ты куда собрался?! Оклик матери. Ну конечно. Не могло же всё пройти так просто. Антон столкнулся с ней на кухне, уже одетый в плотный любимый свитер с оленями, в синтепоновых штанах «вжик-вжик», как их называла Оля, наскоро делая себе бутерброды с маслом, что бы не бежать на голодный желудок. Хотелось поскорее увидеться с Ромой и своими глазами убедиться, что он в порядке и никто не заставил его говорить с ним по телефону, держа нож у шеи. — К Полине, — лучше было соврать. — Опять? Что-то ты к ней зачастил, а я её у нас ещё ни разу не видела. Ты её от меня прячешь что ли? — Ну мам… — А женилка то хоть выросла, по гостям шастать? — Мам, да господи, прекрати. — А что прекрати? Притащишь потом свою подружку в дом, и вот, пожалуйста, мам, пап, у нас будет дитятко! — Так, я пошёл! — Чтоб через час вернулся! Антон зло затопал по лестнице, забыв про нетронутый бутерброд, оставленный на столе. Ну его нахер. У Ромы что-нибудь пожевать лучше, чем ещё раз встречаться с родительницей. Она и правда в последнее время стала дикой. Если бы Антон честно сказал, что идёт к Роме, его бы никто никуда не отпустил, потому что нечего общаться с этим уголовником, лучше дорожку от снега расчисти. К Полине мать относилась всё же лояльнее, можно сказать, даже дружелюбно и считала, что она хорошо влияет на сына. Что-то теплое и приятное зашебуршало внутри, когда Рома наконец осознал, что к нему в скором времени заявится Антон. Не стыдно было признаться самому себе, что общество этого чудика ему нравилось. Без всякой хуйни, просто… Тоха был интересным. Когда он только появился в их классе, Пятифан сразу окрестил его лохом в разговоре с Бяшей, и вообще был только рад тому, что благодаря Семёну появился повод начистить его городское еблище. Но тут же Тоха проявил себя как кого угодно, но только не лоха. Он был нормальный ровный пацан. Отвечал за базар, не суетился, не моросил, и что самое главное — не троил. В нем был абсолютный ноль неискренности и это подкупало, хотя по правде, искренности в нем было не сильно больше. Тоха не строил из себя хуй пойми кого, он просто был хуй пойми кем. Вроде порядочный такой, тихий и скромный, но при этом никогда не отказывал постоять на шухере или продефилировать по этажу для более грозного вида. С ним всегда было как-то спокойно, будто в голове была четкая установка «если этот додик вывозит, значит я точно вывезу». С ним было легко и просто, даже как-то проще, чем с Бяшей. Ну оно и понятно, серого вещества в черепушке Петрова было заметно больше. Ну и лицом он вышел, но это скорее раздражало. Одно только напрягало не отошедшее от ночных кошмаров сознание Ромы — он позвонил именно тогда, когда это было нужно. Вроде круто, но почему-то это ощущалась как заноза в голове, которую как только вытащишь — все сразу станет ясно. Но вытаскивать больно и страшно, потому что еще не понятно, чем это самолечение кончится. Тут надо было подумать, но думалось просто отвратительно. Голова трещала, а кости ломило. Будто ночью он не во сне по морозным гаражам бегал, а вполне себе по настоящему лесу. И окно это полуоткрытое… Ночь была слишком странной и слишком страшной. И к сожалению, у Ромы просто не получалось не думать о ней, до прихода Антона. Кое-как он набрал в огромный свистящий чайник воды и поставил его на газовую плиту. Пить хотелось страшно, но всю кипяченую воду он выпил в первые пять минут своего ожидания, а пить то, что лилось из крана казалось страшным преступлением. Вроде хуйня хуйней, но как батя сказал, что все зубы повыпадают, если пить сырую воду, так Рома и не осмеливался это проверить. Наверняка ведь хитрил, но пойти против его воли, особенно сейчас было чем-то из ряда вон. Чайник засвистел через пятнадцать минут, и с хриплым «ай, сука!» Рома обжег руку, когда переливал воду в кувшин. Думая о том, что Тошик наверняка захочет согреться, он оставил в чайнике где-то половину содержимого, а потом долго-долго стоял и держал ошпаренную ладонь под холодной водой, проклиная все и вся, а в особенности лютые холода и собственную неуклюжесть. Уже на полпути желудок Антона стал заворачиваться в трубочку. Хотелось верить, что у Ромы есть что-нибудь посущественнее пустого чая и для друга он это не зажмотит. Через час он никак не успеет вернуться, слишком далеко находились стоящие друг напротив друга брусчатые двухэтажки, частично оббитые профлистом. Скользкое крыльцо с широкими, крашеными в оранжевое ступенями, сейчас скрытыми грязным снегом, решётка, о которую Антон счистил ботинки, чёрный узорчатый ковёр уже в подъезде когда-то был ярко-красным. Тяжёлая дверь в подъезд с грохотом закрылась, пробравшийся внутрь иней слетел хлопьями, но внутри всё равно было значительно теплее, чем снаружи. Приятно пахло старым деревом. На каждом этаже было всего по две квартиры, так что лестница изгибалась всего раз. На этих перилах Антон уже трижды ловил занозу, так что варежки снимать не стал. — Сова, открывай, медведь пришёл! — С каких пор это ты медведь, а? Попрыгунчик максимум, — в отличие от Антона, Рома никого в свое жилище не затаскивал. Он просто открыл дверь, натягивая одеяло на голову и сразу пошел обратно на кухню. Но это только для того, что б не палить свою искреннюю радость. Во-первых, дошел. Во-вторых, судя по всему спешил. Антон даже не скрыл своего удивления от вида этой «Алёнушки» в одеяле. Его брови поползли вверх домиком, а глаза округлились. Вот чудо-юдо. Обычно Рома ходил дома в старом спортивном костюме и пушистых колючих вязаных носках, а тут что-то новенькое. Прям гусеница в куколке, которая никогда не станет бабочкой. Он повернул голову набок, с улыбкой смотря за ковыляющей за поворот фигурой. Закрыл массивную, оббитую примитивным утеплителем дверь на такую же большую и видавшую время щеколду. Замок с ключом использовали только уходя из дома или ложась спать, зная, что домой ещё должен кто-то вернуться. Антон это хорошо знал, потому что обычно они тусовались именно у Ромы в квартире. Полы покрашенные в коричневый, с широкими досками, почти не видными за толстыми коврами. Неровные стены в старых обоях, так же скрываемые коврами. Антон не удивился, если бы ковёр висел ещё и на потолке. Таскающееся за Ромой плотное одеяло вызывало улыбку. Будто какой-то огромный хвост. Лисий. Антона неприятно передёрнуло. — Погодь, сова… Это же у сов глаза широченные, да? — А? Да, они же ночные хищники. Знаешь, выглядишь неважно. У тебя нет температуры? Было всё ещё непривычно видеть Рому таким — ослабленным и почти беззащитным. Нет, боже упасти, он всё ещё мог отбить Антону почки. Да и больным его Тошик видел уже несколько раз, и бывало похуже, чем сейчас. Но… Антон стащил свою дурацкую шапку-ушанку. Ну и что, что как клоун выглядит, тепло зато! В квартире оказалось значительно холоднее, чем у них в натопленном доме. Антон временно снял запотевшие очки, он и так знал, где что лежит и мог спокойно добраться до стула. — Ромочка, а у тебя покушать что-нибудь есть? Почти невинно строя глазки, смотря снизу-вверх. Непривычно и будто неправильно. Хотелось встать, возвыситься над этим мягким одеяльным коконом. Какое-то внутреннее необъяснимое желание. Да ладно, наверное, просто так привык. «Ромочка». Звучало просто омерзительно и очень в духе Смирновой, поэтому следующий после вопрос не стал для Ромы неожиданностью. Он вяло поднял на Антона взгляд и молча кивнул, разворачиваясь на сто-восемьдесят. Квартира была маленькой, будто ее планировали как однокомнатную, а потом резко передумали, но сейчас ему казалось, что он живет в огромном замке. Каждый шаг был как все десять, но отказывать Антону, притащившему сюда свое тело было как-то некрасиво. — Температура есть наверное, я ж пока еще живой, — останавливаясь у холодильника, ответил Рома, немного не вдупляя, нахуй он вообще пришел к нему. Низенький «Саратов», пожелтевший от времени и никотиновой зависимости обитателей квартиры. Придерживая одеяло одной рукой, Рома открыл его и долго внимательно изучал содержимое, будто бы от его сердитого взгляда на проржавевших полках мог материализоваться какой-нибудь наваристый суп. Но супа не было, только гречка и пожаренное отдельно мясо в какой-то сметанной жиже. Озвучивать Антону все разнообразие меню Рома не стал. Если Тоха голодный, то ему должно быть все равно. Следуя этой логике, он вытащил и гречку, и мясо, и все с таким видом, будто он полночи грузил вагоны. Сначала он хотел выложить еду на тарелку, а потом вспомнил, что Петров дохуя привередливый и холодное не ест. Пришлось нагибаться в нижний шкаф за сковородкой и снова включать плиту. А в голове все крутились слова Тохи о том, что сова — хищник. Еще и ночной. Нет, он это и так знал, просто как-то не сопоставлял увиденное с реальным миром. Шанс того, что какая-то безумная сова размером с человека решила поохотиться на него ночью… Бред какой-то. Но единственное нормальное объяснение. Он поправил одеяло и опустился на табурет, тут же прислоняясь спиной к прохладной стене. Следить за едой на сковородке не было никакого желания и Рома только надеялся, что Тошик сам справится с этой задачей. — У нас же совы вроде не водятся, да? Ну в смысле… в лесу там, может. А сюда вроде не долетают, че им тут делать. Только если таких как ты вылавливать. «Таких как ты вылавливать» «Тоша, я боюсь! Она опять прилетала! Сова эта!» Антон поднял на Рому задумчивый хмурый взгляд. Чего это он так совами заинтересовался? Внезапно, не сказать, что Пятифан когда-то был любителем природы, скорее точно наоборот. Да нет, бред это какой-то. Никак не связано и связано быть не может. Но в душе всё равно заворочалось тёмное и мутное, с привкусом ночного кошмара, когда ему уже ничего не снилось. — Да, ты прав, в посёлке им делать нечего. Да и в лесу они редко встречаются, только если совсем далеко зайти. Антон понял, что говорит фальшиво. Пытаясь убедить. С криво и неконтролируемо дёргавшимся уголком рта. Рома про его приступы не знал, они обычно происходили только дома и только с отдельными частями тела, не так страшно и видно, как у матери. Можно было жить. А на улице они быстро глушились таблетками. Звучало более чем логично. В посёлке совам действительно делать нечего, это же очевидно. И не бывает страшных гигантских сов с подсветкой проведенной к глазам. И не могла бы она влететь в его крошечную форточку, даже если бы очень сильно хотела. Рома не обратил внимания на тон Антона. Он знал, конечно, что говоря вот так, Тоха обычно оправдывается, откровенно пиздит и отводит подозрения. Он объяснял так Лилии Павловне, что забыл дома тетрадь, когда она сверлила его строгим взглядом, требуя домашку. Или рассказывал Оле, что никого они не караулили в коридоре, когда этот солнечный ребёнок возникал из пустоты и обламывал своим интересом операцию по проникновению в запертый кабинет. Можно было догадаться, что каждое его слово — чистой воды хуйня, но то, как уверенно он эту хуйню нес… Это успокаивало. Заставляло согласно кивнуть, мол, по фактам говоришь, и расслабленно закрыть глаза, потому что веки становились тяжеленными, а присутствие Антона разгоняло чёрный мрак, отпечатавшийся на сетчатке. Антон встал, поняв, что надо переводить тему и подошёл к Роме. Даже не спрашивая приложил тыльную сторону ладони к его лбу. — Тебя лихорадит, — будто в оправдание всему сказанному Ромой до того. Антон сжал его плечи. Вновь не спрашивая, слабо, почти бережно, будто боясь, что Пятифан сейчас изо всех сил начнёт брыкаться и выказывать протест. — Походу, — Рома не спорил. Он только вяло боднул Антона лбом, когда тот начал распускать корявки, а потом вообще, повинуясь секундному желанию, уткнулся головой ему в живот. Вообще не нормальная тема, еще хуже, чем просить кого-то прийти домой, потому что одному сидеть стрёмно. Но Антон был двухметровым уверенным в себе существом, излучающим сейчас заботу и понимание. И Рому тянуло к нему страшно, как к единственному живому человеку на много километров вокруг, единственному, способному прогнать ночных монстров из сновидений, единственному, кто был рядом. Антон почувствовал, как что-то стрельнуло внутри, завязалось в узел и он просто застыл, словно увидел дикого зверя, который вдруг решил выйти к людям. А он протянул ему руку с угощением и ждал, не двигаясь, не дыша, что бы не вспугнуть, потому что иначе он бы тут же кинулся обратно в чащу. Даже сквозь свитер Антон ощутил, какой горячий лоб у Ромы. Заболеть сам он не боялся — крепкий иммунитет. — Пошли в кровать, я тут сам справлюсь. Где ибупрофен лежит? У тебя явно больше 38. — Это кто тебе рассказал? — он криво усмехнулся, лениво выпрямляясь. Надо было перевести тему, что б Тошик не успел проникнуться его минутной слабостью и начать задавать какие-то компрометирующие вопросы, — Все врут, Тох, там за сорок. Руки, так и оставшиеся на плечах, будто одеревенели. Хотелось погладить их, медленно, вниз, оторвать, снова вернуться к началу и повторить. Будто выдавить, спустить вниз одолевшую Пятифана хворь. Рома поднялся, чуть ли не в первые в жизни довольный тем, что Петров возвышается над ним, что позволяет на него ненавязчиво опереться. — Где-то в аптечке наверное, а мне да, лучше бы привалиться куда… Кажется, он никогда не видел Рому таким. Вернее, видел, но он рычал, бесился и всячески себя защищал, лишь бы никто не подобрался к нему раненному. А сейчас он доверился. Видимо, сил совсем не осталось и Антон был единственным, кто мог ему помочь. — А чего ж ты, дурень, сразу его не выпил? Специально меня ждал? — в его голосе проскочили ноты Карины. Наследственное. Но Антон всё равно помог Роме добраться до комнаты, не поддерживая, не распуская культяпки, просто идя рядом, будто ему туда тоже надо и он вообще не за компанию. — А че я бумажный что ли? — в голосе Пятифана зазвучал привычный злобный скрежет. Как защита. Стоило только Антону начать полоскать его мозги, пытаться строить и учить жизни — сразу полезло. Как мутная грязная вода, которая сочится с губки, стоит только немного на нее надавить. Правда, зайдя в комнату, Рома почти сразу успокоился. Скользнул взглядом по Антону, который несмотря ни на что продолжал быть рядом с ним, и который, судя по всему, реально беспокоился о его самочувствии. Выглядел один в один так же, как тогда, давно ещё… Когда в шутку вмазал ему по печени, а в итоге свалил в снег, потому что дорожка за школой оказалась слишком скользкой для дружественного спарринга. Стало совсем немного совестно. Но скорее просто стремно, что Тоха сейчас обидится и уйдёт. — Думал пройдёт за ночь, посплю и буду как огурчик, но, как видишь, не фортануло, — он опустился на скрипучую кровать и тут же улегся, кутаясь в затасканное одеяло, которым он уже собрал дома всю пыль, как в кокон. Как в шалаш… В домик. Спрятался. — Можешь окно проверить? — Проверить, что закрыто? Щёлк. Закрыто. Какой идиот. Разве люди обычно не спрашивают наоборот? Особенно если человек болеет. Окно наоборот должно быть открыто. А здесь. Запереться. Закрыть. Спрятаться. Выдал подсознательно. — В смысле, что б не дуло? На вопрос об окне Пятифан только кивнул мрачно, не желая вдаваться в подробности своей озабоченности форточкой. Это была совершенно нормальная просьба… Вот именно, что б не дуло. — Ну а как ещё, Тох? Изоляция в том году по пизде пошла, я все хотел газет натаскать, но руки не дошли… Сегодня ночью сквозняком форточку открыло, вот меня и приморозило, походу. — Да, не фортануло, — туманно отозвался Антон, повторяя сего слова. Петров отодвинул в сторону штору, тюль и на всякий случай прижал деревянную раму покрепче. От неё действительно дуло, даже в закрытом виде. А если она была открыта, не удивительно, что Рома простыл. Даже хорошо, что не окочурился. Как он мог забыть закрыть окно в такой холод? Ладно одно дело открыть буквально на две минуты что бы сменить воздух, а потом спешно закрыть, не пуская смертельный мороз. Сквозняк. Это какой должен быть сквозняк, что бы открыть двойную раму, отмокшую из-за снега и немного разбухшую. Антон кинул взгляд на лежащего Рому. Подозрительный, выискивающий и одновременно обеспокоенный. — Точно закрыто, всё в порядке. Рома молча кивнул в знак благодарности. За что? За спасение от форточки… Но Тохе стоило отдать должное. Он ни взглядом, ни жестом, ни даже колким словом не продемонстрировал, что считает его убитое состояние чем-то постыдным. Ему будто действительно было не все равно. Казалось, он мог бы так же терпеливо выслушать историю о ночном кошмаре, о жутком существе, похожим на демоническую сову и о том, что Рома, как ребенок, молил про себя, что б кто-то спас его от пугающего одиночества. Тоха ведь до сих пор ничего такого ему не сказал. Пришел без лишних вопросов, хотя, это он конечно сам предложил. Но мог бы заглянуть, проведать и уйти дальше шароебить по поселку, мало ли чего там интересного. Та же Морозова, которой наверняка есть еще с чем помочь, всякие домашние дела, Оля, звезданутые предки… Вряд ли Карина оценила бы такие прогулки своего белого-пушистого Антошки. Вечером наверняка, как обычно, устроит ему головомойку. А Тошик, как обычно, будет ей отвечать что-то в духе «да это же Ромка, он же мой друг, он нормальный, не лезь». По крайней мере такое Петров говорил своей матери в его присутствии. И хотя сам Рома в таких ситуациях хотел только куда-нибудь исчезнуть, сжимая кулаки под столом, поддержка товарища его буквально спасала. Он был хорошим другом. Просто отличным. С ним и в разведку, и в поход, и на дело… и помирать не страшно. Не страшно оказалось и заболеть, перепугаться с дедовских страшилок и просить его закрыть окно. Антон видел лихорадочный румянец на его щеках, тяжело и быстро вздымающиеся бока, пересохшие треснувшие губы. Слышал щкворчание сковородки. Знал, где находится аптечка в квартире Пятифана. Он выключил плиту, налил в стакан горячей воды. Слишком горячей, что бы ей можно было запивать. — Сейчас, тут кипяток. Он вложил в ладошку Ромы выдавленную белую таблетку, а после начал активно дуть на кружку с водой, что бы остудить. Вынужденный, но такой явный жест заботы. — Давай, садись. Он вложил ему в другую руку горячую стеклянную кружку. — У тебя горло есть чем полоскать? А от кашля? От соплей? Там и ибупрофена три таблетки осталось. Вот… Антон смутился, понимая, что уже лезет туда, куда не надо и начинает читать Роме нравоучения. Внутри немного карежило от таких активных проявлений заботы. Это было не неприятно, а просто как-то слишком непривычно. Будто автоматом делало его раз в десять слабее, превращало в жалкого лоха и мямлю. Потому что последний раз он ощущал на себе такую заботу лет в семь. И в свои семь лет он был именно таким — жалким лохом. А когда рядом находится кто-то вроде Тохи… Это последнее, кем хочется себя чувствовать. — Да ладно, Тох, — поднимаясь, Рома натянул на свое лицо что-то вроде улыбки. Закинул таблетку в рот, запил водой, которую Антон любезно довел до терпимой температуры и со страдальческим выражением проглотил. — Не подохну, поваляюсь так денек-другой, посплю… С такими снами он скорее действительно подохнет, чем станет чувствовать себя лучше. Рома взял стакан обеими руками и опустил голову, опасаясь увидеть во взгляде напротив насмешку или еще чего похуже. — Ты кстати это… спишь нормально? Типа… муть всякая не мерещится? Антон подозрительно посмотрел на него. Из-за того, что Рома лежал, он ещё больше возвышался над ним. К счастью, отцовские гены сыграли только на рост и Антон оставался всё ещё дрыщавым подростком в круглых очках, которые делали его лицо почти детским, невинным, что ли. Если бы он ещё и спортом занимался, то была бы совсем катастрофа. Из их парочки именно Рома отвечал за грубую силу, хотя габаритами тоже не отличался. Но Антон видел летом на турниках его стянутые в канат упругие мышцы, которые позволяли ему бить точно в челюсть. Муть всякая… Мерещится. Странно, что и Ромке тоже. Но то можно было списать на горячный бред, известно, какие сны снятся под температурой. И эти расспросы про сову… Да ладно тебе, Тох, не накручивай себя. Мало ли какие совпадения бывают, выключай детектива и не пытайся найти везде тайную связь. Всё, успокойся. Никак это с Олей и её кошмарами, оказавшимися реальностью, не связано. Прекрасно, что ты так за него переживаешь. Друг всё-таки. Лучший. Болеет. Вот именно, что лучший. Они повидали вместе много дерьма и раз что-то случается, надо держаться вместе. — Сегодня кошмар снился. С прошлым связанный. Ну, знаешь, про то дерьмо… А ты почему про сов спрашивал? Рома внимательно посмотрел на Антона. Словно пытался разглядеть в его лице признаки лжи. Это конечно бред, но… Он ведь даже не подумал о том, что человек напротив может только притворяться Антоном. Что б подобраться поближе, ещё ближе, чем ночью. Втереться в доверие, выявить все слабые места и в конце концов, закончить начатое. Не зря же он возник именно тогда, когда Рома этого хотел. И вёл себя так… Услужливо. «Все красивое — опасно». Где-то он это прочитал и несколько раз уже успел убедиться в том, что это чистейшая правда. Когда все идёт как по маслу, скорее всего твоей заслуги в этом нет. Запоздалая реакция на опасность. Рома уже проклинал себя за то, что не удержал язык за зубами. Хотел отвернуться от Антона, прикинуться спящим, зарывшись с головой в одеяло, как в детстве, веря что одеяло — надежнее любой крепости. Но не сделал этого, почувствовав как внутри что-то заскрежетало, когда Тоха продолжил говорить. «Про то дерьмо». Они прошли через многое, но обходили стороной только одну тему. Будто это была какая-то страшная тайна, которую строго настрого запрещено вытаскивать на свет. Рома понял, что перед ним точно сидит Антон. Тот самый Тошик, который всегда был рядом, всегда был с ним заодно и который просто не мог причинить ему никакого вреда. Чем глубже яма, в которой вы оказались, тем крепче в итоге ваша связь. Рома знал, что их яма могла при желании достать до центра земли. Наполненая гнилым мусором, ядовитыми змеями, опарышами и другим хламом. Это было настолько ужасно, что его переклинило так же, как когда-то Бяшу. Только вместо точечного помешательства, он просто не мог ничего вспомнить. Какие-то обрывки воспоминаний никак не складывались в цельную картину, будто коробку с этим пазлом лет пять помотало по почтовым отделениям всего мира. Какие-то кусочки потерялись, какие-то потускнели и частично стерлись, а какие-то деформировались так, что просто не могли уже встать на место. А по спине все равно пробежал холодок, стоило только вспомнить, что в его голове вообще есть место для такой стремной головоломки. Рома медленно выдохнул и кивнул. Закусил губу, снова отводя взгляд, цепляясь им за окно. — Мне ночью тоже снилось… Что-то. Гараж и… — слова встали поперек горла. Рома сглотнул и мотнул головой, словно пытался перенастроить собственные мысли, — А потом я вроде проснулся и увидел… Жуткую хуйню. Огромную, взъерошенную… Она на меня смотрела, Тох, сечешь? От температуры шифер так не течет. Антон знал, что разум Ромы заблокировал травматичные воспоминания. И был этому рад, иначе бы Пятифан сошёл с ума. Антон был в этом уверен, а потому старался не говорить о прошлом, делать вид, что его не существовало, а если и говорил вынуждено, то не вдаваясь в подробности, вот, как сейчас. Сам же Антон помнил всё идеально. Будто ярмом в разуме выжгли. Каждый раз, он будто переносился туда снова, разрывая время и пространство. Он бы так же хотел забыть и считал травму Ромы благословением. Потому что он и правда может жить, будто для него ничего не было, довольствуясь только общими ощущениями и крошечными кусочками, не дающими общей картины. Этого достаточно, что бы знать, но не помнить. Рома не выглядел жалким, слабым, беспомощным. Даже сейчас он был бойким и живым, способным вскочить и сражаться с этим миром, который всегда первым наставлял на него ледяные лезвия. Да, он был болен и временно прикован к постели из-за высокой температуры, но стоит только таблетке подействовать и прежний Ромка вернётся. Он не нуждался в страже, защитничке, ему он скорее оторвал бы яйца, стоило бы только заикнуться о его слабости. Но Рома всё равно был человеком. И дорогим человеком для Антона. Антон присел рядом на краешек кровати. Без спроса, жестом забрал у Ромы пустую кружку и поставил на пол. — Есть такая штука, как множественные пробуждения. Это когда тебе кажется, что ты проснулся, видишь свою комнату, а на самом деле ещё спишь и дальше может происходить разная чушь. Уверен, что тебе не показалось? Оля тоже сову постоянно видела, когда маленькой была. Будет пиздецки странно, если он сейчас расскажет ему о зверях, о своей маске, правду о лесе и что сова на самом деле Оле не виделась, а была на самом деле. Ледяная рука сжала сердце Антона. И теперь она пришла к Роме. Да нет, не может быть, всё это горячный бред и только. Роме ничего не угрожает. Он сам со всем справится, не лезь со своей панической заботой к нему. «Показалось». Легко было спустить все на разыгравшееся от ночных потрясений воображение, сделать вид, что ничего не было и просто жить дальше. Но Рома очень хорошо помнил, как взгляд сияющих глаз пригвоздил его к постели, как ледяной ужас заполнил каждую клеточку его тела, парализуя и превращая в бесхребетное ничто. Это не могло показаться, потому что взгляд был осмысленным и в нем читалась скрытая угроза. Его не просто видели, его запомнили. Изучили в малейших деталях, что б не ошибиться и в следующий раз довести запланированное до конца. Ромка нахмурился, понимая, как его слова звучали со стороны. Антон не стал конечно превращать это откровение в цирк, но его снисходительный тон и слова об Оле, о том, что ей маленькой тоже мерещилась сова, давали понять, что идея изначально была херовой. Тоха ему, конечно, поверил, но всерьез не воспринял. И осуждать его нельзя, потому что Ромка тоже когда-то на него как не дебила смотрел, когда Петров говорил что-то о девчонке, разгуливающей по поселку в карнавальной маске. Но то было давно, они были младше и тот факт, что Тохе с непривычки показалась какая-то девица, не был чем-то странным или удивительным. А сейчас жизнь текла спокойно и размеренно, не было никаких потрясений и тут ни с того ни с сего ему начали сниться кровавые бани и мерещиться демонические ночные птицы. По нему плакала психушка. Может, вообще ничего не было и с утра мозг сгенерировал все это, что б был повод кому-то поплакаться. Желание почувствовать себя защищенным, когда никакой опасности и нет. Словом, температурный бред. Усталость от всего и сразу. Загоны. Что угодно, только не правда. Рома вздохнул, глядя на Антона. Таблетка начала понемногу действовать и кости больше не ломило, только вот усталость никуда не делась. Хорошо было бы отправить его домой, сделать вид, что этого разговора не было и поблагодарить его за внимание. Но другое… желание обезопасить себя было сильнее. Не было никакого смысла дальше говорить про видения и ночные страхи, но просто поговорить… это было жизненно необходимо. — Может и показалось. С горячки. — он хмыкнул, раздосадованно и поправил подушку. Взгляд зацепился за пожелтевший рисунок, висевший над столом. Ночью он казался чернее ночи, а сейчас, при свете дня, еще и в компании Антона, было видно, что он давно выцвел. Ниссан 300. Машина его детских мечт, одна из главных целей в жизни, которая из цели медленно превратилась в несбыточное желание. Что в седьмом классе он радовался этому рисунку, который тогда казался настоящим произведением искусства и покруче некоторых плакатов из журналов, что сейчас не мог смотреть без улыбки. Тоха тогда его знатно уважил. И тогда же Рома в очередной раз добровольно стал его «должником». Петров идеально вписывался в команду Вольтрона. Был ее незаменимой частью. Странно даже было думать о том, что когда в их связке его не было. Вместо него был безмозглый жирдяй… Бабурин точно не смог бы помочь в поимке маньяка. Хотя бы потому, что пал его жертвой. — Как ты думаешь, почему Сёму так и не нашли? Скоро пять лет как ищут. То же мне ищейки… Не мог же он просто в сугробе окочуриться и стать едой для кабанов. Еда для кабанов… Для медведя, для лисы. Рома не помнит. И не нужно ему об этом помнить. О том, почему нет трупа. Почему нет костей. — Я где-то читал, что голодные свиньи могут съесть труп за несколько минут. Главное зубы вытащить, а то они не перевариваются. Так что может и кабаны. Мда, мрачновато получилось. Успокоил, блин. — Я…это. Пойду поем быстро, а то остынет. Антон будто сбежал, удалился с позором. Отвратительно, но Роме никогда не было по-настоящему жалко Семёна. Единственное, что он почувствовал, когда увидел его фото на доске объявлений — страх. За друзей, за других детей, чего греха таить, немного за собственную жизнь. Именно тогда он понял, что Вова не просто заблудился в лесу. Это была уже серия, пропажа за пропажей, и если Вову, совсем еще пацана, ему было жалко, то Семёна нет. Бабурин был проблемой, настоящей головной болью и от него не было совершенно никакой пользы. Тоха, как крутой врач избавил их от этой язвы, отравляющей жизнь, когда вмазал ему тогда в лесу. А на следующий день Семён пропал. Он подумал тогда в шутку, мол, Тох, это уже лишнее. Не заслужил Бабурин быть пропавшим без вести, какой бы гнидой он не был. Но Антон ведь не мог отыскать его в лесу и прикончить. Хотя на полпути к дому он тогда срулил… Лучше бы Семён умер. Нашли бы какие-никакие его останки, похоронили, устроили поминки и все. Не было бы никаких вопросов. А пропасть без вести… гораздо хуже. Гнетущая неопределенность. Рома постарался выкинуть из головы эти мысли и поспать. Хотя бы немного, пока Тоха ест. Жуткое ведение размылось и не вгрызалось в мозг так сильно, как когда он был один. Это была еще одна причина, по которой новый год не вызывал у него восторга — воспоминания нападали, как дикие звери, каждый год, из раза в раз. Сеня, Вова, Семён, Катя… Катя тоже могла бы «пропасть». Но сотрудничество с ментами и детский героизм позволили ей выбраться, покоцанной, но живой. И она была самым ярким и самым ужасным напоминанием обо всей этой хероборе. Закончатся каникулы и они встретятся в школе. И если вдруг 19 января она заболеет и не придет, Рома точно окончательно поедет крышей. Есть Антону и правда хотелось, но он едва не подавился дважды, видимо, желая умереть от произошедшей неловкости. Еда показалась безвкусной, будто он жевал картон. Антон вспомнил вкус жвачки Турбо, которую ему когда-то дала Алиса. Гречка сразу же превратилась в огромный жевательный комок, который было легче выплюнуть, чем проглотить. Казалось, он растянется и застрянет в горле, а если и упадёт в желудок, то не переварится и всё закупорит. Как в тех ужастиках, которые говорили взрослые, что бы ты не глотал жвачку. Но Антон всё же заставил себя опустошить тарелку, хотя аппетит пропал на половине. Запил такой же горячей водой. Искать чай и сахар, тревожа Рому, не хотелось. Когда Антон вернулся, он подумал, что тот вовсе заснул. Петров почувствовал, как наваждение растворяется, а на лице появляется умилительная улыбка. Пиздецки странно так реагировать на болеющего друга, но Тошик ничего не мог с собой поделать — слишком по-детски выглядел Рома, закутавшийся по нос в одеяло. Антон аккуратно подоткнул ему край у ног. Что бы совсем окуклился. Снова бытовая банальная забота, но на которую нельзя не обратить внимание. — Спасибо, ты меня спас от голодной смерти. Очень вкусное мясо. Антона будто тряхануло молнией. Кровь чёрными каплями потекла из его рта, незаметно, размазавшись по губам и вокруг, будто он неаккуратно ел вишню. Её было много, во рту, а между зубов застряли жёсткие волокна, не до конца пережеванные. Вместо жидкой сметаны на тарелке вместе с гречкой лежал кусок сырого мяса в густой чавкающей крови. Антон резко выглянул обратно на кухню. Пустая чистая тарелка, замоченная водой. Ни следа чего-то красного. И человеческого. Антон судорожно сглотнул слюну, отступая на шаг от дверного проёма и снова оказываясь в комнате Ромы. Да что за пиздец. — Ром, слушай…ты больше не ходи в лес, — блять, снова он звучит так подозрительно и по-дурацки. — В смысле, без меня! Охуительно исправил ситуацию, стало ещё более двусмысленно. — То есть, я хотел сказать!.. Я все дорожки там уже знаю, а дед Тихон вчера говорил, что там как раз стали капканы на кабанов нелегально ставить. Шаг сделаешь и сам попадёшься, и хуй ведь кто услышит. А я…за тебя переживаю. Почти настоящая правда. — Тох, я тоже за тебя переживаю, — серьезно и без капли иронии. Потому что было правдой, — Какие нахуй капканы? Ты может забыл, я в этом лесу все тропинки знал еще тогда, когда ты в своей Москве пешком под стол ходил. Антон под новый год становился мутным и странным. Таким же, как тогда. Только раньше это не проявлялось так сильно. Он не метался, не смотрел так ошалело и не просил его сидеть дома. Вряд ли капканы были настоящей причиной тревоги Петрова. Роме хватало мозга понимать, почему он не говорит словами через рот о том, что ломало их обоих ежегодно вот уже почти пять лет. Темный лес, черный гараж, ни одной живой души в радиусе километра. И реально хуй кто услышит. И плевать, что маньяк давно гниет за решеткой. Зимой в лесу особенно жутко. — Но в лес правда лучше не соваться. Мало ли какая там хуйня… Тебе один хуй там каждый день ходить. Давай-ка лучше сваливай домой пока еще светло, лады? Антон улыбнулся. Совсем иначе — грустно и тускло, как если бы солнце закрыла жидкая туча. Меланхолично и с тоской в красивых зелёных глазах. — Неловко как-то получилось. Я к тебе пришёл, Скелетоны забыл, поел, нихуя не сделал и теперь пойду. — Ещё и загнались взаимно по хуйне, которую Антон начал. — Может тебе суп сварить? Такой, куриный, он же самое то, когда болеешь. Кулинарными талантами Антон не отличался, но подобное он считал базовыми умениями любого человека, мужчины в том числе. Так что зашивать носки и варить супы он умел, и никакого повода для гордости тут не было. Хотя Полина считала иначе и восхищалась его «нетаковостью» со звёздочками в глазах. — Да не загнусь, Тошик, — эти слова дались Роме тяжело, потому что с супом или без, а он хотел, что б Антон остался. В идеале — до позднего вечера, когда за окном загустеет тьма и начнет просачиваться в его комнату через приоткрытое окно. Рома поправится, выздоровеет, встанет на ноги и снова будет элегантно крутить ножом, так, что будет казаться, будто у него правда есть железные крылья и он порхает из руки в руку. Но Рому нужно было защитить. Не от хулиганов, не от Тихонова, который всё ещё относился к нему с подозрением, не от двоек в школе и даже не от страшных маньяков. Его нужно было защитить от того, чего ни он, ни любой другой житель посёлка не мог осознать, а уж тем более принять за угрозу. Им одновременно приснились кошмары. Антон будто видел, как какое-то невероятно огромное аморфное существо облизывает миллиард острых клыков, глядя на Рому из своего логова. Вкусный сочный кусочек. Это его долг — защитить от того, чего Пятифан понять не сможет. От леса, который на самом деле был действительно опасен, от блядской Совы, которая так долго докучала Оле, а теперь, видимо, перекинулась на него. — Тебе, наверное, тоскливо тут одному лежать. Хочешь я притащу тебе пару кассет с олиными мультиками? Один раз они все втроём устроили вечер мультфильмов, когда родителей не было дома. С взрослением детей мать нашла работу в посёлке простой продавщицей, а отец и раньше пропадал из дома надолго, так что возможность контрабандой протаскивать Рому в дом Петровых была. Антон тогда заметил, что Пятифан смотрит в экран с настоящим интересом, а не просто за компанию, что бы послушать восторги Оли, которая прям серьёзно, почти по-взрослому рассказывала, кто тут хороший, а кто плохой. Конечно, на «Русалочке» Рома зевал, потому что это чисто девчачья тема, но вот от Черепашек Ниндзя его было не оторвать. Антон не подал вида, что поймал Ромку на таком «детском и не_пацанском» занятии, но поставил в голове галочку. И вот сейчас ухватился за эту информацию, желая хоть немного его взбодрить и подарить чувство спокойствия. Рома должен жить так, как живёт. Не самой лучшей жизнью, конечно, но по крайней мере безо всякой мистической и угрожающей хуйни. Пусть он никогда не вспоминает о случившемся. Антон должен сделать всё возможное для этого. Рома не видел в Антоне защитника, просто понимал, что наваждение не сводит с ума всех сразу. Тьма не полезет к нему, пока он рядом с кем-то. Побоится быть рассекреченной и затаится до поры до времени, выжидая нужного момента. Или окажется, что совы мутанты все-таки существуют и Антон в этом убедится, поможет ему выбраться из оков страха и завалить чудище, пока оно не откусило от них по кусочку. Или… Антон просто успокоит его, когда рассудок снова затянет туманом и из лесу повеет угрозой. Антон не был для него защитником, но с ним Рома чувствовал себя в безопасности. «В домике», как в детских играх. Потому что Антону было не плевать. Это читалось в его поведении, в его жестах и сильнее всего в предложении сварить суп. Может, и не было никаких Скелетонов, Тохе просто осточертело сидеть дома и он захотел почувствовать себя героем. А тут как раз подвернулась ситуация помочь товарищу в беде. Наверняка ему, измотанному и невыспавшемуся, не хватило самообладания заставить собственный голос звучать уверенно и холодно, в том их разговоре. Вот Тоха и примчался. Герой спаситель. И Рома действительно за него переживал, потому что знал, что у друга временами течет шифер. Сколько раз он тусовался у него дома? Дохуя. И заметил как-то в одном из шкафов «витамины». Может реально просто витамины, а может снотворное какое, но факт остается фактом, в их богом забытом селе поехать крышей — проще простого. Чего стоит дед Харитон… А Тошика в это мракобесие швырнули из самой столицы. И его туман, блестящий временами в глазах, не мог быть чем-то позитивным. Заволочет чего доброго в самую чащу и ищи-свищи Тошика, которого бродячие собаки доедают. Не мог Рома разбрасываться своими друзьями и пользоваться их добротой, когда за окном самое жуткое время года. Надо было гнать Петрова домой и прекратить мотать сопли на кулак. — Только если в следующий раз. Заебешься бегать туда-сюда, — он улыбнулся, высовываясь из-под одеяла. По хорошему, надо было его провести, но таблетка действовала успокаивающе, принося с собой расслабление и усталость, — А сейчас проваливай, мне сиделка пока не нужна. Давай без моросни только, пока светло еще, а то заблудишься, краевед хуев… Антон нисколько не обиделся на его жёсткие слова. Он слишком давно знал Пятифана и понимал, что он не хочет его как-то задеть, просто говорит, как привык. Не умел выражать свои чувства иначе, ёршился, как ёж, хмурился, уводил взгляд там, где Антон мог просто и прямо сказать «Будь осторожнее, я не хочу, что бы с тобой что-то случилось». Это не было ни хорошо, ни плохо, просто Рома Пятифан был вот таким и с этим приходилось жить, мириться. — Я тогда к тебе завтра зайду. Созвонимся. Ты только не помри до моего прихода. Давай, до связи. Может, и нужна ему была сиделка, но Рома в этом никогда не сознается. В первую очередь, себе. Антон быстро вымыл использованную собой посуду и отчалил. . . . . . Он шёл хмурый и задумчивый по зимнему посёлку. Здесь было спокойно — чувствовалась жизнь, топились печки, бегали собаки, висели провода, идущие от фонаря к фонарю, которые через несколько часов вновь зажгутся. Это дарило чувство безопасности — обычно демоны лезут, когда ты один, что бы свести с ума, а пока рядом хотя бы косвенно есть люди, всё в порядке. Но почему? Почему это снова начало происходить? Антон надеялся, что эта история однажды перестанет быть реальностью и превратиться в его масштабную галлюцинацию, потому что все забудут о произошедшем. Рома о мясорубке, после которой у него случился нервный срыв, Бяша о маньяке, благодаря которому стал седым, Катя об отсутствии ног, а Оля о сове, которая действительно её почти убила. А теперь она пришла за Ромой. Почему? Потому что желание Антона коснулось только его и Пятифан правда потерял память? Это вскрылось у Тихонова в участке. Когда Рома не смог связать двух слов, ни бэ, ни мэ, не смог сказать ничего вразумительного, когда полицейский попросил их объяснить, что произошло. Они были в безопасности и всё уже закончилось, но… Когда Антон сам начал рассказывать у Пятифана случилась истерика, он корчился, закрывая уши и голову руками, крича, что бы он заткнулся, а из его глаз текли слёзы. Это был первый и последний раз, когда Антон пытался подробно говорить со своим сообщником о случившемся. И, конечно же, Рома не помнил, что именно из-за него включилась мясорубка. И Антон стал единственным хранителем этой тяжёлой тайны. Тихонову об этом знать не стоило. Он видел его предвзятый взгляд, фразочки, которые он говорил относительно Ромы. Даже в больнице, куда отвезли Рому из-за припадка, он не изменился. Тогда, одновременно с матерью Ромы, Антон узнал, что у его лучшего друга частичная амнезия из-за тяжёлой психологической травмы. «Может, это навсегда, а может, временно, сейчас мы не можем ничего сказать. Это защитный механизм и если вдруг что-то напомнит ему о произошедшем, второй раз психика может не выдержать. Очевидно, что это слишком травматично для мальчика» Мальчик превратился в юношу, но ничего не изменилось. Антон хлопнул дверью. Получилось куда громче, чем он планировал. А так хотелось незаметно проскользнуть в свою комнату и побыть в одиночестве. Упав в мысли, Петров даже не заметил, как прошёл через лес. — Ну и где ты был? Мама. Любимая мамочка. Почему ты стала такой невыносимой? Очередное «Почему». — Даже не позавтракал и усвистел. Пожар где случился? Беда Ромы для Антона и правда была сродни пожару. — Да так… Рома заболел. Ходил проведать. — Ну да, твой остолоп даже в -30 без шапки бегает, ничего удивительного. Того и гляди мозг отморозит. Если не уже. — Мам, да ну чего ты начинаешь… Что тебе Рома сделал, что ты его так не любишь? — Вот именно, что ничего он не сделал. Нормального. Хорошего. Хулиган и вор. Ему одна дорожка — в тюрьму по малолетке. И тебя за собой того и гляди потащит. Вон, к маньяку полезли и оба чуть не померли, а из-за кого? Из-за Ромки твоего любимого! Эх, надо было тебя пороть, Антон, пока время было… Что б не повадно. А Рома год-два и к отцу отправится. Помяни моё слово, он тебя до добра не доведёт. Не надо тебе с такими людьми общаться. — Я сам решу с кем мне общаться. — Ты-то да, ты-то решай! Взрослый, большой мальчик! Но что б я его возле Оли не видела! Она ребёнок, а он ей воровские законы рассказывает, ушлёпок! Ты понял меня, Антон?! Я спрашиваю, ты меня понял?! — Понял, мама. Я понял. — Иди ешь. Котлеты в сковородке. — Спасибо, я у отмороженного поел. И, спешно, что бы наконец закончить этот разговор, скинул верхнюю одежду, обувь и пробежал по лестнице вверх. Он уже было открыл свою комнату, как почувствовал на себе взгляд. Улыбка сама расползлась по лицу. — Я тебя вижу! — А вот и не видишь! — А с кем же я тогда разговариваю? — Ни с кем! Меня нет! — О Ужас! У нас завелись приведения. И, развернувшись, Антон с громким «хоба!» поймал Олю за плечо и схватил её на руки. — Невероятно жуткие и опасные. — Тьфу на тебя! Я не приведение, я принцесса Вольтрона! Антон не смог сдержать улыбку. Будто по комнате рассыпались звенящие солнечные зайчики, хмурые мысли рассеялись и превратились в мягкие белые облачные замки. Сестра была его отдушиной. Солнечным лучиком, который он обязан был защищать. Хранить её детство. Настолько, насколько это возможно. Оберегать её саму от опасностей. И не давать общаться с подозрительными личностями. — Мама сказала, что Рома на тебя плохо влияет, — Антон поставил сестру на пол. — Поэтому она сейчас кричала? Вот глупости какие, Ромка классный мужик! Антон не смог сдержать смех. Очевидно, сестра сейчас повторила слова Пятифана о самом себе. Ему искренне нравилось, что эти двое поладили между собой. Рядом с Олей Рома становился мягче, будто его накрепко закрытая оболочка фисташки наконец раскрывалась, но не хрустела и не разваливалась. Он становился искреннее, понимая, что рядом с ребёнком не надо держать марку крутого хулигана и позволял себе дурачиться. Антон доверял Роме, а потом пару раз уже оставлял Олю вместе с ним, когда ему самому нужно было срочно отлучиться (в основном из-за Полины), а родителей дома не было. В последний раз Антон застал Рому играющим вместе с Олей в куклы. Не в дочки-матери и не в свадьбу, конечно, а в настоящее смертоносное сражение между Капитаном Крюком и Питером Пэном! Правда, за это приходилось расплачиваться фразами вроде: «В задницу себе эту манку засуньте, я не буду!» Да-да, плохое влияние. — О, смотри что я ему сделала! — Оля схватила Антона за руку и потащила в свою комнату. Где с крайне деловым видом разшебуршила творческую коробку, где валялись обрезки цветной бумаги, красивые камушки, миллион полусухих фломастеров и елозил по дну рассыпанный бисер. Девочка с гордостью, будто это был олимпийский кубок, извлекла из коробки маленькое чёрное колечко, сделанное в несколько линий из круглого бисера, а потому смотревшееся достаточно увесисто. — ВО! Это мы на кружке перед каникулами учились делать. У меня тогда не получилось, а сегодня вот! Думаешь, ему понравится? Я специально чёрные у учительницы укра…попросила. Все там золотые, розовые плели, а я ему специально чёрное. А то он же розовое носить не будет, он же круто-о-о-ой. Передашь ему? — Понравится-понравится, точно тебе говорю. Я его на новый год к нам позвал, так что, если выздоровеет, то сама ему подаришь. — Ааа…вот блин. Значит правда мама говорит, что ходить без шапки в -30 это плохая идея. — Вот видишь, даже такие круты-ы-ые парни болеют. Ты главное не повторяй его ошибки. А мне колечко сделаешь? А то мне обидно, Оль. Ты будто его больше меня любишь. — Ну что за глупости ты говоришь, Антон! Тебя я люблю, а его обожаю! Это разные вещи! И ведь искренне, ни разу не заметив подвоха, по-детски и наивно. На такое нельзя было обижаться. — Я тебе тоже чёрное сделаю, ты тоже круты-ы-ым будешь. — Договорились. В свою комнату Антон зашёл с улыбкой до ушей. От прежней моросни и туч не осталось и следа, будто их вытерли чистой тряпкой, как пыль на стекле. Оля была его сокровищем, личным маленьким солнцем. Он не мог позволить его лучам потускнеть, а улыбке потухнуть. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет ветер!..» Вместо рисунков на стенах висели плакаты «Арии», «Алисы» и «Короля и Шута». Антону даже было стыдно, когда Рома первый раз зашёл к нему и увидел те каляки-маляки на стенах. Но все свои старые рисунки Антон бережно хранил в специальной папке и иногда пересматривал. Быстро перелистывая страницу с летящими над лесом зайцем и лисой. Отец уже окончательно починил гардину. Стоило сказать ему спасибо за это. Шторы висели так же над заледенелым подоконником, будто ничего не случилось и ночью ничего не было. Антон вспомнил о маске зайчика, которую он нашёл там же на полу. Нет, это тоже приснилось. Она не могла там быть. Антон потерял её в лесу несколько лет назад, когда в очередной раз нёсся по нему бешеным кроликом, периодически катаясь в сугробе, падая, спотыкаясь. Эта история закончилась. Всё. Никакой мистики, никаких зверей, никакого Хозяина Леса. Никакой Алисы. «У нас же совы вроде не водятся, да?» Антон вновь перевёл взгляд в угол. Если всё закончилось, тогда почему Рома спрашивал про сов? Признался, что ему снятся кошмары? «А потом я вроде проснулся и увидел… Жуткую хуйню» Антон сделал шаг в сторону окна. Ещё и ещё. «Огромную, взъерошенную…» Взялся рукой за штору, скрывающую угол. «Она на меня смотрела, Тох, сечешь?» Ме-е-едленно, будто боясь кого-то вспугнуть, отодвинул в сторону. «От температуры шифер так не течет.» Вздох облегчения. Нет, Ромка, видимо течёт. В углу ничего не было. Только выкрашенный в коричнево-красный дощатые доски и закинутая до лучших времён удочка и какая-то длинная коробка, вроде из-под гирлянды. Накрутил себя, ну надо же. Ничего не повторяется. Ну приснились им кошмары одновременно, бывают же совпадения. Рома болеет, Антон перенервничал, вот и здравствуйте. Всё в порядке. Всё хорошо. Все в безопасности. Никого не нужно защищать. Антон замер, чувствуя, как ледяной воздух снаружи скапливается у него в желудке. Звук медленно, шурша, отодвигающегося ящика стола. Того самого, в который он врезал замок с единственным ключом, всегда находящемся у него на шее. Грохот. Кольцо Семёна звонко поскакало по полу. Варежку Вовы придавил край опрокинувшегося ящика. Кассета «Питер Пэн», из-за чьей пропажи Оля плакала несколько дней, проскользила под стол. А фотография с окровавленной мясорубкой будто специально пролетела и упала сбоку, на периферии зрения, привлекая к себе внимание. Антон повернул голову ей вслед. Из-под упавшего ящика торчали облезлые тёмно-серые заячьи уши.