Камень-бумага-"Бабочка"

Было 4 часа утра. Рассвет только-только начал просыпаться — лето уже закончилось и с каждым днём солнце вставало всё позже. В доме напротив горело всего одно окно — наступили выходные и горожане отсыпались после недели. Было непривычно, но по-родному тихо. За два месяца, что они жили в городе, Рома так и не привык к автомобильному шуму и тому, что на улице постоянно больше двух человек. Они жили на шестом этаже и выходя на балкон он сильнее, чем нужно, вцеплялся в перила. Нет, он не боялся высоты. Просто…не привык. Вообще ко всему. Не привык, что теперь с Тошиком они жили вместе в съемной коммуналке на шесть комнат. В этой его злоебучей Москве, пусть и на самой окраине. Утащил всё-таки. А Рома даже для вида не сопротивлялся. Обещал маме звонить каждый вечер, но по итогу звонил только по выходным. Да и с Антоном они считай виделись не каждый день. Спали в метре друг от друга. Один на учебе, другой на работе грузчиком. Вот и вся романтика. У Ромы был тяжёлый рабочий день, но поспать он смог всего четыре часа. Это было удивительно, но, видимо, из-за нервов к нему подобралась бессонница. Он поворочался ещё полчаса, а потом встал и пошёл на кухню, ощутив голод и внезапный порыв сделать Антону сюрприз, приготовив яичницу не только себе, но и ему. В спину выстрелили. А, нет, это Антон поцеловал его между голых лопаток. Подкрался сзади на лапках, бесшумно. — Ты какого хуя тво…ришь, — Рома начал на высоких тонах, но осёкся и перешёл на шёпот. Город спал. Вся квартира тоже. Спало фиолетовое облачное небо и крыши многоэтажек. Было кощунством разбудить их. На самом деле, стены у них были плотные, к счастью. И за закрытой дверью большой кухни можно было говорить во весь голос. Но что-то не позволяло. Какое-то таинство момента. Особенность. Не хотелось спугнуть. Поэтому Антон тоже ответил ему шёпотом. — Ты чего так рано вскочил? Рома почувствовал, как Антон обнимает его сзади, тащит к себе. Рука отпустила нагретую сковородку и вцепилась в Антона. Не менее горячего, только вылезшего из-под одеяла. — Тох, отпусти, блять, зайдёт же кто-то, — злой шипящий шёпот и попытка вырваться. Сильнее прижимает к себе и кладёт голову на плечо. — Я тебя умоляю, все спят. Это ты один полуночник. Четыре утра, Ром, пошли спать, — у Антона самого закрывались глаза. Он встал сходить в туалет и заметил, что Ромы нет на матрасе. — Не могу я спать рядом с тобой. — А по коридорам в темноте шарахаться можешь? Может тебе сюда переехать? На кухню? — казалось, Петрова эти слова оскорбили. Рома даже не видел нормально его лица. Готовил он в свете уличного фонаря и пламени газовой плиты. Что бы совсем скрыть своё присутствие, не выдавать даже тонкой струйкой света из-под двери. Темнота друг молодёжи. — Ты и так уже на полу спишь, потому что на раскладном диване вдвоём тебе «неудобно». — Да, неудобно! Потому что ты ко мне лезешь! — Я ж всего-то обнять тебя хотел. — Знаю я твои объятия. Было понятно, почему Рома так вспыхнул от воспоминаний и как на самом деле к нему лез «обниматься» Антон. А что блять такого? А? То, что он чмокает своего парня в щёку перед сном и желает сладких снов? Ну ладно, полапал один раз за жопу, но что, из-за этого на пол теперь переезжать? Антона правда обижало то, что Рома так шугался любых проявлений, выше близкой дружбы. Да, они вроде вместе, уехали, поддерживают друг друга, заботятся. А остальное где? Антон был тактильным человеком. Его тянуло к Роме. Хотелось поцеловать, обнять, взять за руку, лишний раз коснуться в общественном месте, в рамках приличия. А Рома даже сейчас шипел на него, как кот на воду. Обидно. Грустно. Дрочить в душе уже надоело. А Рома в свою очередь активно скрывал, что на самом деле причина его «побега» подальше от Антона то, что после очередного эротического сна он ему чуть не отсосал. Удержался в последний момент, перевозбуждённый, всё ещё чувствуя фантомный член из сна внутри себя. В последнее время Рома стал ещё вреднее, чем раньше. Антон старался лишний раз его не трогать, уходил от столкновений, потому что он ему слова, а в ответ десять. Антон выбрал неверную тактику, потому что это как раз был анекдотичный случай «не ебут — вот ты и бесишься». И нужно было надавить, вжать в стену и уверенно спросить, какого хуя происходит. Что бы у Ромы подкосились коленки и он превратился в лужицу. Всё ещё возмущённо булькающую, конечно же. Бандит Рома Пятифанов превратился во вредную визгливую сучку с недотрахом. А единственный, кто мог ему в этом помочь проблему игнорировал. Вернее, понимал, что не просто так Рома постоянно не в настроении. Но боялся подходить, не знал, как подступиться. А Рома, конечно же, не мог сказать напрямую о таком. Он вообще до конца не понимал, чего хочет. Не мог принять такое. «Тош, возьми меня за горло и выеби, что бы я задыхался в слезах и соплях, а потом не смог сидеть неделю» Они оба думали о сексе. Обоим было очевидно, что трахать будут Рому. Антон, потому что ему почти жизненно необходимо было засунуть свой член куда-нибудь в глубокое и горячее. Рома, потому что знал о параметрах Тошика и понимал, что по диаметру он войдёт легко, но достанет до желудка. С обоих сторон. От этих мыслей внутри затягивался сладкий узел, а вставшие соски начинали натирать ткань футболки. Антон тянул свои загребущие руки и к ним. Рома успешно отбивался. Потому что один раз попробовал из интереса в ванной и натёр их так, что они ныли ещё сутки. Просто не мог остановиться. Конечно, в ванной развлекался не только Антон. А Рома старался обходить стороной овощной отдел, потому что в этом году урожай огурцов был отличный. Ровные, длинные и с рельефными пупырышками. Так, только немножечко потрахивал себя в душе пальцами. А кто не без греха? Главное, что бы Антон об этом не узнал. Потому что после некоторых снов терпеть было невозможно. Там Антон его совсем не жалел. С золотыми глазами, драл его, как шлюху. То, что Роме было необходимо: почувствовать себя беспомощным, абсолютно бесправным, без возможности влиять на ситуацию, слабым, маленьким, беззащитным, в руках чего-то огромного и сильного. Наконец-то перестать быть крутым, страшным, сильным а стать просто любимой игрушкой. Которую любят, оберегают и играют с ней в изнасилование. Потому что сколько бы Рома не протестовал, не убегал, его всё равно ловили и насаживали ещё глубже, ещё сильнее. От этого ему сносило крышу. Особенно, когда Антон заставлял его самого скакать сверху, держа за бёдра, что бы головка обязательно оставалась внутри, а потом давил, заставляя насаживаться до самых яичек, что бы на худом жилистом животе появлялся небольшой, но отлично видный обоим бугорок. И вроде как здесь Рома был хозяином ситуации, в активной роли, но на самом деле оставался таким же бесправным пёсиком на цепи. Если Рома говорил «Я тебе тёлка что ли, что бы ты за сиськи меня лапал?!», Антон из сна массировал его соски до тех пор, пока они не опухали, а потом, если был в хорошем настроении, зажимал их скрепками, связав руки за спиной. Если Рома говорил «Вытащи это блять из меня!!!», Антон из сна действительно восстанавливался, но для того, что бы войти до самого конца и прижать Рому, не давая ему сдвинуться. Что бы он прочувствовал каждый миллиметр и выл от рефлекторных, неподконтрольных попыток вытолкнуть огромное и «застрявшее» внутри себя. Если Рома говорил «Сука, только попробуй кончить в меня!», Антон из сна специально оставлял во рту только головку, не входя в горло, что бы сперма попала именно на язык и Роме пришлось глотать её абсолютно осознанно, переступая через себя, чувствуя вкус. А не потому что он задохнулся, выплеснись она в горле. Его пороли за такие дерзкие слова, мыли рот с мылом, заливали воском, пару раз запихивали кляп из подручных материалов. И как же, блять, ему всё это нравилось. Хотелось лезть на стену от того, что настоящий Тошик не мог быть мужиком и наконец-то взять себя в руки. Рома всё больше и больше его провоцировал, всё больше и больше становился невыносимым. Потому что терпеть уже было невозможно. А отдел овощей, как назло, перевезли прямо ко входу. Бандит Рома Пятифанов был прирождённым пассивом. Тут против матери-природы не попрёшь. Он был просто создан для того, чтобы скакать на больших мясистых членах и получать удовольствие от удачно расположенной простаты, благодаря которой он кончил в первый же раз, как только из любопытства решил поиграться с собой. Совсем иной уровень удовольствия. И теперь просто мастурбации ему не хватало. Просто не удовлетворяло. Он ведь тоже был вчерашним подростком с бурлящими гормонами и тестостероном. Просто Антон был озабоченным извращенцем, который своих мыслей вроде не стеснялся, а Рома бегал от самого себя. И при этом, зажимая рот, самостоятельно, грубо себя насиловал. Антон из сна всегда с удовольствием раздвигал его ягодицы и смотрел на отлично растянутое, разработанное, смущенно сжимающееся и снова расслабляющееся, готовое снова принять в себя, уже натренированное. Наслаждался плодами своего труда. Рома в этот момент сгорал со стыда, и при этом чувствовал неправильную пустоту внутри. Больше всего его трясло как раз от растяжки. Когда мышцы сопротивляются, не даются, сжимаются, не дают войти, а по итогу их всё равно насильно раздвигают. Всё больше и больше. Внутри мягкое, податливое, легко расширяющееся, а вот снаружи… Антон обожал играться, делая «ножницы» только первыми фалангами, тянуть в разные стороны большими пальцами, полностью входить, вытаскивать, подождать пару секунд, когда раскрытый вход сократится, а потом снова насильно растягивать. Он массировал одним средним пальцем, дразня, резко входил до конца, заставляя подавиться воздухом, а потом снова игрался: «Ну что, угадаешь, когда? Вот сейчас? Или сейчас? М?» А ещё он обязательно вливал в него тонну смазки, целый тюбик, прямо из шприца, введя узкий носик внутрь. Её было столько, что она свободно текла по ногам крупными каплями и унизительно-громко хлюпала. Иногда Антон сперва растягивал его, а потом вводил немаленький шприц до ограничителя и выдавливал смазку глубоко внутрь. Она стекала вниз не сразу, но по ходу дела Рома начинал течь всё больше и больше. Это было унизительно, и он изо всех сил пытался сдержать её внутри. Особенно когда в него кончали, и смазка мешалась со спермой. Антон обязательно трахал его по несколько часов, чтобы наверняка выбить всю дурь из головы. Потому что сначала Рома дрался, приходилось его заламывать, а под конец жалобно и обессиленно стонал. Он давал ему передышки, когда они просто лежали и, можно сказать, нежились, но Антон никогда не оставлял в покое — обязательно проталкивал внутрь пальцы. Что бы не пришлось снова разрабатывать. Да и каким наслаждением было видеть тихо страдающего Рому, сжимающегося внутри и пульсирующего. Тем более, попробуй побунтуй, побрыкайся, когда чувствуешь себя насаженным на кол. Одно движение — надавить на нужное место подушечками и всё. В такие минуты золотоглазый Антон с удовольствием пытал его соски и рот, совершенно игнорируя член. Потому что он дрессировал Рому кончать только от того, что его «берут» сзади. Тренировки проходили на «ура», но порой Пятифанов всё же рефлекторно тянулся рукой вниз. Иногда, если Рома совсем плохо себя вёл, Антон доводил его до предоргазменного состояния, а потом принуждал делать минет, пока пик не спадёт. А потом снова входил, снова заставлял содрогаться, и снова заканчивал буквально за пару секунд «до». Так могло продолжаться по 4-5 раз. После такого Рома превращался в самого послушного и очаровательного мальчика в мире. Но это была крайняя мера. — Рома?.. Ром?.. Ромка? — щелчок пальцами перед глазами. -Ты куда улетел? Кухня, четыре утра, полутьма и едва не сгоревшая яичница, которую спас Антон. — А…я…это… да вот… — О чём задумался? — Антон с доброй усмешкой смотрит на него. Чмокает в губы, пользуясь растерянностью. Рома взбрыкивает, закрывает ему рот ладонью, отталкивает. — Фу, блять, Тоха! Зубы сходи хоть почисти! — Да я рот прополоскал, чего ты… — И вообще, хорош, убирай уже свои грабли. Вдруг кто-нибудь за водой пойдёт. — Да, вполне возможно. На губах вместо доброй ласковой улыбки Тошика появляется ухмылка Антона. Вернее, «Антона». На глаза Ромы легла ладонь, закрывая и так скудный свет, а ухо обжёг шёпот: — Поэтому я трахну тебя прямо на этом кухонном столе. Пусть увидят, кто ты на самом деле. Просто дерзкая сука, которая даст любому с достаточно толстым членом. Рома проснулся, вздрагивая, почти подскакивая на своём матрасе. Темно. Ночь. Никакого предрассветного неба. Не больше двух часов ночи. Рома поёжился, и то ли порадовался, то ли разочаровался, что его выкинуло из очередного кошмара с Антоном с золотыми глазами, который мешал его с грязью. Он со вздохом понял, что больше так не может. Нет. Всё, хватит. Иначе он сойдёт с ума. Рома откинул одеяло, встал с пола, присел на разложенный двухспальный диван, с которого ушёл добровольно, и на котором сейчас спал Тошик. Тихонечко, как мышка, пододвинулся ему под бок. Прижался щекой, потёрся неокрепшей щетиной. Напрягся, когда Антон зашевелился, но тот в полусне лишь накинул на него одеяло. Не просыпаясь, просто подсознательно понял, что Рома лежит рядом. И Рома вдруг понял, каким дураком он был, что не доверял ему. Если Антон даже без сознания,рефлекторно, на инстинктах заботится о нём. Ничего страшного не случиться. Потому что Антон точно никогда не причинит ему вреда, никогда не сделает больно. Только если Рома сам не попросит. Антона разбудило тёплое ёрзанье рядом и рука на плече. Ещё не открыв глаза, он услышал тихий, удивительно скромный шёпот. — Тош…я тебя хочу… Нет, спать после такого было невозможно. А Рома наконец-то победил свою фобию овощного отдела в магазине. лучшая работа в мире блять