Камень-бумага-"Бабочка"

Весь её день был, как в тумане. Позавчера они с Катей твёрдо договорились, что расскажут её маме правду. Потому что та наотрез отказалась отпускать любимую дочь из посёлка в другой город, хоть и зная, что здесь никакой комфортной жизни для неё не будет. Но зато под присмотром, в любви, заботе, где точно помогут подняться и снова сесть, если вдруг упадёшь. А там что? Кто там поможет? Вот именно, никто. Это крест родителя — заботиться о своём ребёнке. Да и… Лилия Павловна уже пережила самое страшное, а потому держала Катю всегда возле себя. На виду. Поэтому в комнате Кати не было не только порога, но и замка на двери. Но при всём этом, мама желала ей добра. Любила и старалась сделать для дочери так, что бы она была счастлива. У них был долгий и тяжёлый разговор, по итогу которого они решили, что расскажут Лили Павловне о «них». Полина была хорошей девочкой, на хорошем счету, без троек в дневнике. Скажем так, могло быть хуже. Да, им обеим было страшно. Но это был весомый аргумент, почему Кате нужно отсюда уехать. Во-первых, потому что она точно будет не одна. Во-вторых, потому что в городе, где их никто не знает, для дочери возможна счастливая жизнь, а тут им вдвоём не выжить. Катя надеялась, что мама её примет, да, не поймёт, но смирится и из искренней любви к ней примет и Полину. Никто никогда не видел Катю такой, какой её видела Полина. И вот сегодня должен был состояться вечерний разговор. Полина должна была зайти к ним в гости, выпить чаю с печеньем «Курабье» и начать сложную, но необходимую тему. Но ничего этого не случилось. Ни чая. Ни песочного печенья. Ни Кати. Она исчезла. И Полина узнала об этом не первой, не второй, а последней. Вот так, несправедливо и сурово. На скрипке лопнула струна и смычок полетел в стену, за ним футляр. Она опрокинула домашний рабочий стол. Ручки и карандаши рассыпались по полу. Разбился керамический цветок, мощно, громко, как она и хотела. Тяжёлый и толстый ствол цветка с хрустом переломился. Ей хотелось крушить, бушевать, превратиться в ту самую летнюю грозу от Вивальди и разнести к хуям этот мир. За футляром в стену полетел стул, отвалилась ножка. Она визжала и ревела, бесилась, топала ногами, почти как ребёнок, пытаясь пробить пол, потому что до потолка не дотягивалась, а стены бить кулаками не умела. Эмоции выплеснулись, но никуда не делись. Как бывает, когда резко падаешь в ванную и она выливается за борта. Потом успокаивается. Но воды всё так же много. Одно неверное движение и кафель снова мокрый. Ей не хотелось утопиться. Ей хотелось утопить весь этот мир. В огне. Она не знала о маньяке. Она ничего сука не знала. Её любимая была в смертельной опасности. А она не могла ничего сделать. Она метелью, грозой, добралась до школы. Потому что только музыка давала ей как-то держать себя в руках, но она сломала смычок. И если запасные струны у неё были, то вот смычок она могла взять только в кабинете музыки. Сейчас ей это было необходимо так же, как парацетамол человеку с температурой под сорок. Нужно было что-то делать. Что-то придумать. Спасти. Помочь. Стать её героиней. Но для этого нужна холодная голова. А стоило только выпустить скрипку, как её руки начинали трястись. Она старалась не думать о несправедливости мира. О том, почему её Катю похитили, а Рома так и остался бесцельно топтать этот снег. Её мысли так и норовили стечься к Пятифанову. Потому что она сука его ненавидела. А её лучший друг в него влюбился. И невзначай рассказал ей об этом, когда она подколола Антона, мол, куда вы вдвоём убегаете всю неделю? Их дружба с Антоном стала налаживаться. Вот до этого момента. «Тош, ты совсем?! Он же уголовник! Что тебя с ним ждёт, а?! Ждулей хочешь стать? Передачки ему носить? «Мальборо красный» на День Рождения со свечкой?! Ты правда не понимаешь, нет? Он больной!!! У него глаза, как у собаки! Ты не будешь с ним счастливым, он тебя за собой утащит!» Антон её прервал и больше они на эту тему не говорили. Но Полина невзлюбила Рому с того момента ещё больше. И пусть раньше это была какая-то едкая предвзятость, то сейчас… это была ненависть. — Какого?.. Охранник её хорошо знал, проводил до кабинета музыки, где девушка забрала смычок и снова вернулась на улицу. Зимние сутки подходил к концу, хотя было ещё только четыре часа, да и солнечный день начал прибавляться. Скоро начнёт смеркаться. Полина уже отходила от школы, когда услышала удар. Приглушённый. Она бы не заметила, если бы не остановилась, отвлекаясь на снегиря необычной окраски, вспорхнувшего прямо перед ней. Его вспугнул как раз этот шум. Он повторился. Вокруг не было никого. Только висельник и дремавший из-за низкого атмосферного давления охранник. Хруст. Шаг. Хруст. Она смогла определить, откуда доносятся удары. Обеспокоенно оглянулась, а потом увидела лом, откровенно и не боясь перегораживающий дверь. Очевидно, чтобы кого-то запереть внутри. Она кинула футляр со смычком в снег, сбежала по оббитым старым ступенькам, едва не поскользнувшись, но удержалась за мокрую и покрытую замёрзшей ржавой плесенью стену. Нет, будь она в спокойном, обычном состоянии, она бы так не поступила. Но всё её существо рвалось спасать Катю. Только она не знала как. И вот сейчас кому-то точно так же было нужно спасение. И её тело, перебежав через разум, кинулось на помощь, разом выкидывая всю скопившуюся энергию, адреналин и напряжение. Как сжатая пружина. Поэтому она смогла выдрать лом из дыры, баррикадирующий ручку и открыть дверь. Она вошла внутрь широким шагом. — РОМА?! Шок. Удивление. Паника. Его глаза. Сумасшедшие и напуганные. Её глаза. Переполняющиеся яростью и гневом, непонятно за что. Просто потому что был тут. Просто потому что она спасает его, а не Катю. — Ты какого черта тут делаешь?! Но Рома ей не отвечал. Они оба были в неадеквате. Но по-разному. Весь мир их посёлка сошёл с ума с этого утра. Перевернулся с ног на голову. Потому что Антон сейчас шурудил в отцовских вещах, отыскивая патроны к пистолету, Рома видел в Антоне маньяка, который в прошлом убил Бабурина, а сейчас решил добить Катю, а Полина видела в Роме причину всех своих бед. Вместо снега в их посёлке была липкая густая чернота, расползающаяся вверх, по домам, забираясь в окна, неумолимо, паутиной оплетая спящих и срывая дома с фундаментов. Под рёв авиационной сирены, которая орала всё громче и громче. На фоне, за спиной Полины, взорвалась ядерная бомба. А потом всё затихло. Вспорхнул снегирь с той же необычной окраской, уронив с ветки ком снега. Она удивлённо посмотрела на торчащий из её груди нож-бабочку. Ненастоящий. Детский. Из тех, у которых убирается лезвие. Она усмехнулась. Так и думала. У Ромы всегда в кармане была просто игрушка. Он просто дурак без грамма мозгов. Она не чувствовала боли. Сжатая пружина была металлической. — Ты совсем обалдел что ли?! Ты что делаешь?! — она схватила его за плечи, пытаясь оттолкнуть. Так, будто он просто полез ей под юбку, а не вспорол грудину ножом. — Отброс общества, не смей меня трогать! Катя любила больше всего чёрный чай, обязательно кипяток, вот прям бурлящий. Такой, что когда Полина первый раз его отхлебнула, как обычно, как дома свой едва тёплый, она обожгла себе пищевод до самого желудка. Сейчас она тоже взяла чашку из её пальцев с клубничными ногтями и выпила залпом. Потому что внутри, как раз в районе желудка, стало вдруг обжигающе горячо и остро. Изнутри полился крепкий чёрный чай, тёмный и тёплый. — ТЫ МЕНЯ ЧТО, НОЖОМ ПЫРНУЛ?! На зону к папаше захотел?! Она не осознавала, в какой опасности находится. И что её крики никто не услышит. Ни сейчас, ни позже. А потом Рома сделал это снова, снова и снова. Они упали. Она пыталась оттолкнуть его. Снег пропитался чаем. На языке Полина чувствовала вкус песочного печенья. — Сдохни! СДОХНИ! СДОХНИ ТЫ САМ! Лучше бы ты вообще не рождался! СДОХНИ ТЫ, А НЕ ОНА! Отброс! Ублюдок, не достойный любви! Тебя никто никогда не полюбит, слышишь?! Ты нахуй Антону не сдался! Весь этот посёлок — ошибка! И ты тоже ошибка! Да отстань ты от меня!!! ЭТО ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!!! ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОНА ИНВАЛИД!!! ЭТО ИЗ-ЗА ТЕБЯ ОН ВЕРНУЛСЯ!!! ИЗ-ЗА ТЕБЯ!!! ЭТО ТЫ ДОЛЖЕН СДОХНУТЬ!!! ТЫ НЕ ДОСТОИН СУЩЕСТВОВАТЬ!!! ЖИТЬ!!! СДОХНИСДОХНИСДОХНИ! УМРИ! ТЫ, А НЕ ОНА!!! ЭТО ВСЁ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!!! Ей казалось, что она продолжает и продолжает кричать, срываясь на визг, царапая его лицо, кусая, брыкаясь, пиная, что ещё немного и её проклятия изменят эту реальность и какое-то высшее существо встанет из снега, кивнёт, оттащит его за шкирку и кинет вместо него рядом Катю. Замёрзшую, в порванной одежде, но живую. Она сама привстанет, уберёт у неё с лица волосы и осторожно разбудит. Она откроет глаза и удивлённо проморгается. Оглядится вокруг. Поёжится, потому что холодно. Полина снимет с себя чистое и сухое пальто, укутает, встанет сама и поможет Кате подняться. Они встанут и обнимутся. Потому что добро для Полины победит и страшная сказка Братьев Грим закончится. Злые силы примут в жертву того, кого не жалко, а они будут счастливы. Катя оттолкнётся от земли ногами, обнимет её за шею, Полина почти упадёт, но устоит и закружится. Зимой небо далёкое и стеклянное, совсем не греющее. Полина его видела сквозь потолок подвала. А Катя… её Катя такая красивая, когда улыбается. Когда у неё растрёпанные волосы и как сейчас развеваются на ветру, совсем не романтично лезут в глаза и рот. Уже не холодно. Зима закончилась. Но она всё равно говорит: — Пойдём чаю попьём? Я твои любимые «курабьешки» купила. Обещаю сначала разбавить водой, что б не как в прошлый раз. И смеётся. Чёрт… Забыла кошку покормить… А потом Катя взяла её за руку. . . . Красные это потому что в крови. Рома окончательно понял это, когда взглянул на свои руки. Он мог бы даже сказать, что ему стыдно. Что ему страшно и он раскаивается в содеянном, но правда была в том, что пока Антон не обращал на это внимания, ему было все равно. Потому что для Пятифана это входило в какие-никакие рамки нормального. Это было ужасно, этому не было оправдания, но при всем этом — все было в порядке. Он ведь просто защищался. И не собирался опускать руки, особенно сейчас, когда Тошик потек шифером и нуждался в его защите. — Я тебе че, лох какой-то в варежках ходить? — он сунул руки в карманы, можно сказать демонстративно, и прихрамывая, обошел Антона. — Ты видел хоть один боевик, где главный герой гоняет в варежках? Мы же маньяка идем мочить, а не в снежки играть… Мы же… Мы же это делаем, да? Рома остановился и посмотрел на Антона. Внимательно, с каким-то сомнением. Последние часы его жизни представляли собой полнейший хаос. Концентрированное помешательство. Его пугало отсутствие страха перед всей хренью, что им предстоит. Пугало спокойствие Тошика и собственная отчужденность. Будто он так и остался наблюдать за всем этим со стороны, так и не вернувшись из плена панического ужаса. Рома не понимал, что именно не так. Он чувствовал что все летит к чертям, несмотря на то что наконец-то все стало хорошо, насколько это вообще было возможно в их ситуации. И это непонимание так сильно давило на мозг, что хотелось разрыдаться, заорать на весь лес, спалить его к чертям и согреться в этом пламени. Вернуться хотя бы ощущениями в их последнее лето, где все было понятно и просто. — Сам лучше варежки эти надень, а то подохнешь раньше, чем мы начнем. Ты… Ты просто кретин, ясно? Собрался тут героя из себя строить, полудурок… Один все сделать решил, эгоист хренов… А мы ведь команда, Тох, сечешь? Команда! И должны все делать вместе. Мы же бля… Мы ж с тобой вместе. Я это… Типа… Короче ты понял, да? И все это твое поведение меня бесит. Антон рассмеялся. Смех отразился от спящих ветвей. — Знаешь, Ром… я хотел тебя спасти. Оградить от этого всего. Что бы ты спокойно жил и никогда не вспомнил. Но на самом деле я сейчас рад, что ты со мной. Что мы вместе. Ты прав. Мы — команда. Спасибо, Рома. В этих словах было куда больше, чем в обычном «Я тебя люблю». Уже почти совсем стемнело. Небо ещё было светло-синим, но из-за густых деревьев внизу был мрак. Антон надел на левую руку варежку и вытащил длинный фонарик. Несуразный, ярко-красный, совсем не такой, как в криминальных фильмах. — На самом деле, у меня нет плана. Ну, то есть… это в фильмах убийство человека сложно, надо там какие-то спецназы вызывать, снайперов, яд в кольцо… Топор прятать потом. Это ведь просто на самом деле. В жизни. И очень быстро. Без драматизма, типа бомбы с минутным таймером, которую обезвреживают 10 минут. Главное подгадать момент. А мы подгадали. Он ведь ждёт полицию, а не нас. И точно не в первый день, не ночью. Мы просто зайдём и выйдем через пять минут. Это не мой приоритет, но раз уж нас теперь двое… Пистолет всё равно у меня, не обижайся, но ты лучше с ножом обращаешься. Так что с тебя Катя. Если она ещё жива. Надо найти её хотя бы ради Полины. Убийство… Тошик ошибался, это было далеко не пятиминутное дело. Нанести человеку смертельные раны можно всего за пару секунд, но чтобы решиться на это, уходят месяцы, а у кого-то и годы. Невыносимо долго тянущиеся дни, когда ты маринуешься в смеси ужаса и горя. Присыпанный бессонницей и апатией. Вымоченный в слезах и крови. И с каждым новым днем ты все больше понимаешь, что смерть неизбежна. Вопрос только в том, чья именно смерть. Если б не Антон, Рома, наверное, мог бы себя уже давно убить. Просто чтобы не бояться, не вспоминать и не задыхаться по ночам. Это был бы отличный способ избавиться этой липкой черноты, которая залепила глаза и теперь стекала ниже, в рот, заливая горло. Антон сумел удерживать его в жизни достаточно долго, чтобы нож бабочки вошел между чужих ребер, вместо того, что б вскрыть его собственные вены. И продолжал удерживать сейчас, когда липкий ужас сменился гнетущим чувством вины за то, что Рома его убил. Думал, что убил его. Снег скрипел под ногами, попадал в обувь и стекал ледяными каплями по отмороженным конечностям. Рома так замерз, что холода уже не чувствовал. Он ничего не чувствовал, кроме створок бабочки, зажатых в правой руке. Он так и не сложил в своей голове два плюс два и не задумываясь шел туда, куда его вел Антон. По заснеженной тропинке, огибая бурелом, по направлению к кладбищу. По обрывкам фотографии из ящика Антона, смешанными с вечерним лесом. Тут и там снег прожигали кровавые брызги. Эхом от деревьев отскакивал протяжный вопль, теряющийся в звенящей тишине. Рома не понимал, перестал даже пытаться понять, потому что это было выше его сил и просто шел, стараясь не смотреть в чернеющее на горизонте тело гаража. Катя. Если Катя еще жива… Ее не было утром в школе. «Маньяк», пришедший за ним в подвал упоминал Катю. Значит, с ней все было в порядке. И цепная реакция парализующего страха не запустилась, позволяя Роме в ответ сжать чужие пальцы. Теплые, практически горячие. Теперь он не боялся, ни леса, ни даже гаража. Рома был уверен, что бояться попросту некого. И даже если Катя там, она в порядке, ведь около часа назад он убила виновника безумия, охватившего поселок. И все будет хорошо. Даже если Катя там, они спасут ее и приведут домой. Тошик снова станет местным героем и они свалят отсюда после экзаменов. Вместе. Только когда они подошли совсем близко к выжженной поляне, Рома понял, что они держатся за руки. Понял в полной мере, осознал этот жест и все, что он означает. Наверное, стоило бояться хоть немного. Это было неправильно, тонуть в спокойствии, когда Тошик так уверенно шел в их общий кошмар. Рома был проблемным. Сложным. Острым, как его «Бабочка». Его боялись. Его не любили. Его ненавидели. Он в каком-то смысле был отбросом общества, просто не забитым хиккой-задротом, а с другой, противоположной стороны. Тем, кто над такими издевался. Но ни у того, ни у второго будущего не было. Социум отторгал Рому, он это чувствовал и всё больше становился аморально-уголовным элементом. Ничего ему не светило. Ни солнце, ни золото. На самом деле они правы. Ему одна дорога — в тюрьму. За воровство, за пьянку или поножовщину. Третье вероятнее всего. Но разве кто-то из других, «нормальных», пошёл бы с Антоном сейчас? Буквально туда, в Ад. Когда Петров сам пытался изо всех сил не пустить Рому с собой, а он всё равно вылез и пришёл к нему. Потому что они вместе. Потому что так правильно. «Вольтрон» И в Ад только вместе. Рома бы даже прыгнул вперёд Антона. Нет, никто из других не пошёл бы за Антоном. Только Рома. Малолетний уголовник, мразь, уёбок, сука, жаба, урод и тварь. Неправильный, неприятный и острый. Только от него у Антона были «Бабочки» в животе. Только его руку он сейчас взял в пальцы свободной правой руки и переплёл между своими. Всё равно ведь никто не увидит. Холода он снова не чувствовал. — Ты не ссы, Тох. Все в ажуре будет. Свалим потом из этого мракобесия, заживем… Вместе. Ты и я, Тох. Он улыбнулся, скользнув взглядом по их переплетенным пальцам. Даже не захотелось выдернуть руку. В лесной полутьме под светом звезд это выглядело даже как-то правильно. Так, как надо. Как почему-то никогда не было ни в одном из его снов. — Я это, походу… Что-то врезалось в ребра. Как если б особо бессмертные малявки облепили льдинку снегом и запустили в него, что б начать самую кровавую бойню в снежки на школьном дворе. Было не больно, а скорее обидно, что он не заметил затаившихся за углом малолетних преступников. Последний раз такое было, кажется, классе в пятом. Потом его начали сторониться, поняв всю серьезность последствий такого рода мероприятий. Рома перевел взгляд вперед, туда, где прятались негодяи. И вместо облезшего угла здания увидел перекосившее сухое дерево. Он рвано выдохнул, и почувствовал вдруг, как мороз обжигает кожу. Увидел, как крошечные снежинки летят далеко далеко, едва заметные в свете мигающей лампы над входом в гараж. Он услышал наконец эхо, разносившее по лесу звук выстрела. И почувствовал тепло. Горящую льдинку где-то в легких. — …Люблю тебя. Договорить получилось быстрее, чем понять. Это и без того было слишком странно, непонятно и неправильно, поэтому звучало совсем тихо. Но Рома все-таки произнес эти слова вслух, стараясь покрепче сжать чужие пальцы. Ему было стыдно говорить это, пускай даже наедине. До того стыдно, что даже больно. До слез, скопившихся в уголках глаз. Он пошатнулся, замечая, что снег плавится под ногами, превращаясь в ту самую черную муть. Вцепился второй рукой в предплечье Тошика, веря в то, что он, как обычно, сможет его спасти. — Че это, Тох? Это был выстрел. Но Антон не доставал пистолет. Он не успел ничего осознать, среагировать, он ничего не услышал, не заподозрил. И поэтому пуля прошла навылет сквозь грудную клетку Ромы, очевидно задев жизненно важные органы. Он отпустил руку Ромы, выхватил пистолет, развернулся на 180 градусов, разрезал стволы деревьев светом фонаря и выпустил всю обойму. Даже не целясь. Шесть выстрелов. Как только он заметил выделяющуюся мужскую фигуру. Антону показалось, что он сломал себе зубы — настолько сильно челюсть свело судорогой. Вместе с шумом разбуженных птиц в снег упал и убийца. На котором, конечно же, не сработал их детский план и он легко обвёл их вокруг пальца, напав первым. Ему казалось, что он застрелил не маньяка, а мир. Что пули разрезали небо и теперь шесть дыр расползаются вокруг, будто тлеющие края бумаги, накрывая, уничтожая, оставляя за собой черноту и пепел. Он выбросил пистолет и подхватил Рому, у которого подкосились ноги. Липкое. Горячее. Мерзкое. Ладонь Антона сразу же утонула в крови. Ему показалось, что она сама поползла выше по пуховику, к локтю и дальше. Снег под ногами таял из-за неё, но почти сразу превращался в хрустящую ледовую корочку. — Ты только не переживай, ладно? Голос Антона дал слабину. Сорвался, засипел, выпустил ещё не накатившую, но уже создавшуюся в душе истерику. Он сразу же всё осознал. Всё понял. Что из-под ладони, которой он зажимал рану на груди, неторопливо, не хлестая, но уверенно и неумолимо вытекает кровь. Очень и очень много. Скорее всего разорвали артерии или вены, отходящие от сердца. Потому что если бы пробили само сердце, Рома бы уже отключился. — Всё будет хорошо. Ты только дыши. Вдох-выдох-вдох-выдох. Я… я сейчас… мы… я тебя дотащу… блять, надо же пережать… Антон говорил ему дышать, но задыхался сам. Он потерял контроль над дыханием, потом над речью, над задрожавшими руками. Его уже накрывало волной. Он метался взглядом вокруг, вертя головой, пытаясь придумать, что ему делать. Он аккуратно опустился на колени, кладя Рому на талый снег. Он расстегнул куртку Ромы, потом родную олимпийку. Лучше бы он этого не делал. Антон как-то тупо и непонимающе уставился на маленькую дырочку с оборванными дрожащими краями. Не больше пальца в диаметре. И из-за такой незначительной мелочи из его Ромы сейчас стремительно утекала жизнь. — Да как же… Это было несправедливо. Нечестно. Подло и гадко. Всё должно было быть не так. Он же знал. Он же придумал. Всё не так. Всё должно быть не так. Он вжал в грудь варежки. Они тут же пропитались кровью. Теперь по-настоящему. А не талым снегом, как тогда. Антон зашарил по карманам, вскочил на ноги, сделал шаг вправо, потом метнулся влево, пытаясь найти что-нибудь вроде шины. Но у него не было даже шарфа. — Сука-сука-сука… — он начинал чувствовать панику, осознавая их ситуацию. Одни, в лесу, ночью, за километры от помощи, от других людей. Их здесь никто не услышит. Рома не понимал, что умирает. Даже не догадывался. Он просто… Смотрел на Антона, на то, как он в момент свирепеет, как выпускает всю обойму в пустоту. Он медленно превращался в того, кого Рома хотел убить в подвале. В дикого зверя, взъерошенного, злого, неподатливого. — Тох… Тошик, ты не парься, — когда слова слетели с дрожащих губ, Рома уже лежал в снегу. Видел чернеющее небо и светлые патлы Петрова. Белоснежные, такие как раньше. И глаза, шелестящие густым лесом. Он выглядел спокойным, до неприличия. Строил из себя хуй пойми что, как обычно. Хотя только что, кажется, готов был разрыдаться. — Ты же обещал остаться собой. Каждый вдох словно разрывал изнутри. Безумный ураган проносился по внутренностям, заставляя морщиться. Каждый вдох выбивал его сил, заставляя в конце концов расслабиться и выдохнуть. Медленно, плавно. Антон схватил Рому на руки, совсем пачкаясь его кровью и втащил его в гараж. Выключатель был там же, как и пять лет назад. Облачко пара, мелкая, спокойная, совсем будто не угрожающая, но неумолимая струйка крови. Нужна верёвка. Какая-нибудь резинка. Да хоть что-то блять! Антон перевернул несколько ящиков с инструментами, но по бетону рассыпались одни гайки и ржавые пилы. Кати здесь не было. Но о ней Антон даже не вспомнил. Тлеющие края бумаги от шести выстрелов доползли до входа в гараж, пульсируя красными пятнами в глазах. Рома заметил густой пар, который он выдыхал. Сквозь него просматривались облезлые ржавые стены, исписанные белым мелом. Трещала лампочка под потолком. Где-то совсем рядом шебуршал Тошик. Понимание того, что они в том самом, жутком гараже, пришло так незаметно и осторожно, что Рома даже не успел испугаться. Не было пятен крови на стенах, пространство не резал оглушающий вопль. Все было тихо и спокойно. Самый обычный гараж, в котором ничего, кроме старого хлама. — Тох. Все в порядке, Тох… — он закрыл глаза всего на секунду, а когда открыл их, из-за гаражной двери повеяло теплом. Густым июньским воздухом. Видно было зеленеющую траву, никем не притоптанную, потому что ходить сюда было некому. И огромное палящее солнце, чьи лучи едва проникали сквозь приоткрытую дверь. Все было хорошо, все было в порядке. Они справились. Победили. И радовались теперь такой мелочи, как сданные экзамены. И здесь, в гараже, в самом жутком месте из всех, было по настоящему спокойно. Сказочно и легко. И совсем не страшно. Настолько не страшно, что Рома позволял Тохе держать себя за руку и гладить по голове. У него по правде просто не было сил сопротивляться его ухаживаниям. Особенно после такого тяжелого дня. После зубрежки конспектов и бесконечной подготовки к тому, «что определит твою жизнь». Тоха продолжал так говорить, несмотря на то, что они свою жизнь уже определили. Месяц-другой в родном селе, чтоб насытиться компанией друзей и родственников, а потом нахер отсюда. — Видишь? Я ж говорил, что справимся. — Рома поймал его ладонь и закрыл глаза. Медленно провел большим пальцем по гладким костяшкам. Он уже засыпал. Буквально вырубался, лежа на сваленных кучей матрасах в углу гаража. Медленно ровно дышал, растворяясь в коротком моменте счастья, когда ни о чем не нужно париться. Лежал истекая кровью, искренне веря в сказку, которую сложил для него умирающий мозг. Это было по-настоящему прекрасно, после стольких ужасных ночей. И Рома не заметил никакого подвоха. Просто в какой-то момент выдохнул и больше не вдохнул. Когда сердце перестало биться, а большая часть крови вытекла на бетонный пол. Антон всё же нашёл какую-то резинку, видимо, служившую для герметизации, но разорванную пополам. Нашёл, склонился, а потом Рома взял его за руку. Даже не сжимая. Просто положил свои пальцы сверху, потому что сил уже не было. — Нет. Антон задыхался. Он вдыхал всё больше воздуха, всё чаще, но лёгкие горели, будто он задержал дыхание. — Так не будет, — его глаза расширились, забывая моргать. — Я такого не допущу. Я не разрешаю. Этого не произойдёт. Этого просто не может быть. Пот стёк по его виску. Его бросило в жар, а потом в холод, затрясло. Прижатые к груди вместо ваты переполненные и сочащиеся варежки громко чавкнули. Наступила ледяная прозрачная тишина. Даже лампочка не трещала под потолком. Никто не ходил. Только сбивчивое безумное дыхание Антона, сидящего на коленях с зажатой, бесполезной резинкой-жгутом. Он оцепенел, замер, впал в забытиё, тупо уставившись на промокише варежки и закрытые глаза Ромы. — Ром, ты… ты чего… разлёгся тут, блять. Нам уходить надо, дома отдохнёшь, — Антон в искреннем непонимании изогнул брови. Он всё так же ни разу не моргнул, потому что глаза из зелени превратились в застывший лёд. — Я тебя на себе не дотащу. Нет, я, конечно, хочу потаскать тебя на руках… Щёлк. Щёлк. Щёлк. — ОТКРОЙ ГЛАЗА БЛЯТЬ! ЖИВО! НЕМЕДЛЕННО ПРОСЫПАЙСЯ!!! НАМ ЕЩЁ КАТЮ ИСКАТЬ! Мощнейшая пощёчина заставила голову Ромы безвольно мотнуться в сторону. Она мотнулась совсем иначе. Не так, как у смеявшегося Антона, когда он снова лез к Роме. И даже не так, как у спящих людей. Она мотнулась как зажатый и мокрый пододеяльник, внутри которого наволочки свалялись в комок и получился бугор. Не по-человечески. Безжизненно. Да какую нахуй Катю искать… Антон перевёл свой личный «взгляд на тысячу ярдов» на стену гаража. Расслабившиеся после мощного удара пальцы скользнули по бетону. Он глубоко вдохнул и выдохнул, утихомиривая дыхание, панику и эмоции. Раньше в нём был ураган. Метель. Сносящая крышу. Наводнение из чёрного кипятка. А сейчас там осталась звенящая тишина. Ничего. Всё заморозилось. Всё застыло. Как замерзают бабочки при первых заморозках. Ложатся спать. Покрываются инеем. И больше не взлетают. Внутри него мороз точно перевалил за -40. Антон опустил голову, борясь с собой, провёл рукой по волосам, убирая их назад. Всхлипнул, но ещё не от слёз, а потому что слишком резко втянул воздух. — Ладно, я… прости, прости пожалуйста, извини, я не хотел, больно сделал, да?.. Он говорил это, взяв лицо Ромы в свои ладони и целуя щёку. Которая, тёплая ещё, успела покраснеть. — Только не говори, что ты на меня обиделся и игнорируешь, ну. Чего ты себя как ребёнок ведёшь. Давай, открывай глаза и пойдём домой. Скажи «Тош, конечно я не обижаюсь, я же тебя люблю». Я Оле сказал, что мы в гости придём. Она там тебя ждёт. Давай, всё, хватит уже… не смешно уже… и не было… Ром… открывай глаза… открой…открой… -40 -50 -60 -100 -180 Температура кипения кислорода. Потому что Антон снова начал чувствовать, как лёгкие, трахея, гортань и нос начинают гореть. — Ты же сам сказал… ты же мне обещал… нахуй ты так со мной поступаешь? Что я тебе сделал? Я же, сука, тебя люблю. Ты же мне обещал! Ты же сказал! Мы же команда! Мы же теперь вместе! НАХУЙ ТЫ ТАК ДЕЛАЕШЬ, РОМ?! Нет… нет… нет… НЕТ НЕТ НЕТНЕТНЕТ НЕЕЕЕТ Это невозможно. Этого не может быть. Я не мог такое допустить. Всё идёт не так. Это не та реальность. Это всё сон. Просто кошмар. Очередной. Сейчас они проснутся. И всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. СУКААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА Человеческий крик, срывающийся, вырвавшийся наружу паром от внутренних органов, превращая лёгкие и сердце в фарш. Он чувствовал, как умирает. Как фотография реальности тлеет вокруг опалёнными краями и круг всё сужается, а тьма ближе и ближе подбирается к ним. Он всё осознал. Всё понял. Пролетел через все стадии принятия. Он даже попытался что-то там навязать поверх варежек, торгуясь, не желая признавать смерть Ромы. Но это было уже бесполезно. И он это знал. Зрачок Антона пульсировал вместе с бешеным ритмом крови. Он чувствовал, как покрывается инеем. Он продолжал кричать. Не связками, не голосом, а именно горлом, гортанью, в его вопле не было гласных букв, никаких привычных «А». Только выходящий наружу хрипящий воздух вместе с болью. И это был уже не человеческий крик. Слёзы стекали по щекам на разглаженные и спокойные брови Ромы. Его любимый мальчик спит без кошмаров. «Обещал остаться собой». Обещал остаться человеком. Алиса сказала, что он не сможет никого защитить, будучи человеком. Она была права. Так оно и вышло. Антон поверил в себя, отторг лес внутри себя, взял в руки человеческое оружие. И в итоге дорогого и любимого ему человека убили из точно такого же. Если бы действовать иначе… отдаться на волю… снова получить силы… попросить помощи у леса… Рома был бы жив. Раз-два-три-четыре-пять! Вышел зайчик погулять! Это был голос Алисы. Задорный, звонкий. Антон буквально увидел, как она вприпрыжку пробиралась через деревья, собирая по пути зрелые отсыревшие в снегу шишки. Вдруг охотник выбегает! Прямо в зайчика стреляет! Пиф! Паф! Ррраф! Ой-ой-ой! Да это я про лапку свою… Ой-ой-ой! Умирает зайчик мой… Привезли его в больницу, Он украл там рукавицу! Уху! Привезли его в буфет, он украл там сто конфет! Вяжущий вкус жвачки Турбо на языке. Привезли его домой! Оказался он ЖИВОЙ! Задорный групповой смех всех зверей. Лисичка-сестричка. Волчок-серый бочок. Братец-медвежонок. И сова-мудрая голова. Все уже были здесь. Алиса и правда держала в лапах пару шишек. Антон вышел из гаража. Очков на нём не было. Задорные детские голоса принадлежали не тем детям в масках, которых он помнил. Они принадлежали чудовищам. Ещё не расправившимся во всю силу, во весь размах, но в них уже не было никакой доброты, наивности, праздника. Это были звери. Чудовища. Монстры. А потом Антон услышал шорох. Хруст снега. Теперь он прекрасно видел в тёмном лесу. Он увидел широкую окровавленную дорожку, идущую от первых деревьев дальше, вглубь. Так он был жив. Эта тварь. Она ещё жива. Антон почувствовал, как у него рвётся рот от вылезающих острых зубов. Раз. Два. Три. — Я тебя убью. Спокойно и тихо. Просто факт. Толпа возликовала. Свежее мясо. Вкусное мясо. Сочное мясо. «Я убью его» час назад и это «Я тебя убью» были похожи. Оба были сказаны спокойно и уверенно. Но первое сказал человек. В желании защитить близких. То, чего он сделать не смог. А второе сказал зверь. Желающий крови. И мести. Антон подошёл к нему быстро. Он пытался как-то отмахиваться. Даже кричать. Согнулся. Мужчина увидел перед собой высокого парня с бешено горящими звериными глазами и маской зайца на лице. — Съешьте сначала конечности, ребят. Пусть немного ещё поживёт, пожалуйста. Он слышал чавканье и довольное урчание. Агонию болевого шока. Хруст костей и то, как недовольно Совушка выкинула отгрызенную стопу в носке. Что, есть это прикажете? — Антон, а ты не будешь? — на самом деле по Алисе он скучал. И был рад, что теперь они вместе. — Нет. У меня своё, — ответил он, заходя обратно в гараж. Нужно было сделать это с самого начала. Теперь его любимого точно никто не найдёт.