Ноябрьская вьюга

      Его взгляд был воплощением липкого холодного омерзения, волосы казались выжженным пеплом. Даже кожа — будто сухая оболочка рептилии. Одно его существование являло собой доказательство наличия у природы извращённого чувства юмора — не мог человек выглядеть столь мерзопакостно. Каждое его неспешное движение, аккуратное, почти девичье мановение руки выглядело отвратительно, и бурлящая кровь стыла в жилах, покрываясь тонким слоем презрения. Хотелось припечатать беспомощную лань к обшарпанной стене, осыпав штукатурку, вдавить пальцы в тонкую хрупкую шею и наблюдать, как напускное равнодушие сменилось бы паникой.       Антон ведь не был ходячим куском льда. Рома знал точно. Оттого хладнокровие и абсолютное спокойствие Петрова выводили из шаткого равновесия. Хмурый взгляд, абсолютно ничего не выражающий, впивался под разгорячённую кожу острыми ледяными пиками, и Пятифану хотелось выть и брыкаться, будто раненому зверю, попавшему в капкан среди зарослей скрюченных ветвей. Рома терпеть не мог потёмки когтистого заснеженного леса. Он не умел в таком месте ориентироваться, и каждая острая ветка непременно разрывала мягкую кожу. Пятифан мог только беспомощно злиться и чертыхаться, продираясь сквозь сухие лапы мертвеющих древ, всё надеясь, что путь его приведёт к цветущей поляне, залитой солнцем. Поляны всё никак не было.       Антон продолжал казаться существом, слепленным из снега и выкованным изо льда, а потрёпанный волк неустанно рычал и зубоскалил, обмороженный ледяным ветром.       Даже волки от зимы уставали.       Но она словно и не собиралась уходить.       Роме хотелось лезть на стенку. Или ударить об неё виновника вьюги.       В молчаливом классе раздался тихий голос, в котором хищник всегда ловил нервные нотки. Как бы Антон не желал выглядеть равнодушно, как бы не строил из себя хозяина положения, Рома скалился, удовлетворённый слишком резким повышением голоса на мгновение, а затем редким проглатыванием слов. Лань всё ещё была ланью, даже если пыталась накинуть на себя шкуру волка. Белоснежная шея была почти полностью скрыта рубашкой, и зверь буквально заходился в разъярённом рычании — улавливать страх становилось чуть тяжелее. Однако острый взгляд привычно уцепился за быстрое, якобы тайное движение кадыка — Петров сглотнул. Это было видно даже так, под воротом ненавистной рубашки. Или Пятифан был чрезмерно наблюдателен. Антон скрестил руки на груди, и даже боковым зрением Рома отметил дрожь длинных тонких пальцев. Крепкие острые зубы вновь обнажились в довольстве.       — Не строй из себя хуй знает кого. Я вижу, как ты ссышься, — расслабленный, почти ленивый тон разнёсся по пустому кабинету. Петров, стоящий напротив, сверкнул возмущённым недовольством во взгляде и, Рома мог поклясться, что увидел это, поморщил нос совершенно по-заячьи. Волк буквально изошёлся слюной.       — Ты видишь то, чего нет, Пятифан. Я тебя не боюсь, — абсолютно спокойная интонация. Ни единого проглоченного слова или неестественно громкого начала.       Волк снова оказался в центре пурги.       И ему ужасно хотелось есть.       Крепкие руки, словно волчьи клыки, вгрызлись в старательно выглаженную, чистейшую рубашку беспомощного зверька. Кровь вскипела от морозного тона, Рому буквально потряхивало. Даже взгляд с ленивого, насмешливого, предвкушающего забавную словесную издёвку, переменился на кровожадный и жаждущий. Расправы. Он оскалился, и ряд острых, едва пожелтевших от никотина зубов показался за некогда плотно сжатыми губами. Жилистые руки напряглись, и лёгкое тельце, словно тряпичное, последовало за ними, ближе к чуть ли не рычащему Пятифану. Они практически стукнулись лбами, и горячее дыхание озлобленного Ромы опалило заледеневшую кожу на лице Антона. Казалось, словно иней едва оттаял.       — Боишься, — сквозь зубы проговорил Пятифан. Отвратительный бесхребетный зайчик всё ещё удерживался им в опасной для жизни близости. Оголодавший взгляд пробегался по лицу, улавливал любую крупинку страха, и Рома громко сглотнул, словно дорвался до прохладного освежающего источника в сухой и жаркой пустыне: нижняя губа, розовая и пухлая, — единственное яркое пятно на бледном лице, — подрагивала.       Он едва ли сдерживался, чтобы не облизнуться.        — Лилия Павловна скоро придёт, и я уверен — твоему отцу будет интересно послушать, что ты творишь, — голос всё же надломился. И Антон прекрасно понял это сам — плечи поджались. Всё его самообладание, сохраняемое с неимоверным усилием, волчья шкура, натянутая с таким трудом и упрямством, в миг расползлись по швам. И Пятифан, на какую-то жалкую секунду, почти учуял сладкий запах ужаса, который источал зайчик напротив.       — Будто он и до этого не знал, — фыркнул Рома с самодовольной улыбкой, прорезавшейся на его морде. На белоснежном лице по-прежнему дрожала губа, в угоду скалящемуся зверю.       — А он знал, что ты занимаешься вымогательством у детей? Как-то не «по понятиям», да? Мне рассказать Лилии Павловне об этом? — пухлые губы перестали подрагивать и растянулись в довольной улыбке победителя. Пятифан чуть ли не зарычал утробно, брызжа слюной, будто бешеный волк. В венах, вместо крови, закопошились жирные черви с зияющей пустотой в желудках, которую они стремились скорее заполнить. Рому пожирали изнутри.       — Сука, попробуй стукани, я горло тебе перережу, — тихий грудной голос, словно предупреждающее утробное рычание ощерившегося зверя. Взгляд врезался в тонкую жемчужную кожу стальными лезвиями, и Петров всеми силами сдерживался, чтобы не вздрогнуть. Отпускать его не собирались.       — Попробуй успей, — словно плевок в лицо. Сердце выпрыгивало из груди, ломало рёбра размашистыми испуганными ударами. Тело напряглось, как натянутая гитарная струна, готовое сорваться с места и нестись прочь от хищного оскала и острого ножа. Снаружи только пригвождённая к лицу беззаботная ухмылка. Рома яростно втягивал воздух, словно стараясь уловить среди аромата свежестиранных вещей и приятного запаха мыла нотки животного ужаса. Не замечал больше ничего и сильнее злился.       Холод сил терпеть больше не было.       — Ты даже моргнуть не успеешь, выблядок, — зубы клацнули прямо перед носом. И Антон был бы самым гнусным лжецом, если бы сказал, что вовсе не дёрнулся и по телу не пробежала горячая дрожь. Рома ведь явно был и сильнее, и быстрее. И кровожаднее. Теперь сердце заходилось в неистовом ритме в попытке сбежать даже без хозяина.       Пальцы с криво стриженными ногтями впились в гладкую кожу щёк. Пятифан сильно сжал пойманную жертву за подбородок, притянул к себе сильнее, чем было возможно, а потом с силой и садистиским наслаждением впечатал в стену позади. Антона практически не было видно за разлётом плеч возмужавшего Ромы, и ловушка схлопнулась.       Маленькому беленькому зверьку больше некуда было бежать.       Волк не оставил выхода.       Нож сверкнул смертоносным оскалом прямо перед глазами. Пятифан всё ещё больно сдавливал личико, на котором пару минут назад красовалась дешёвая маска равнодушия. Зайчик пытался брыкаться, вертеть головой, хватался лапками за руки, пытался остановить полёт немого стального убийцы, но волк только самодовольно улыбался. Желтоватые зубы и жёсткая, хлёсткая ухмылка — вот, что увидел Петров перед тем, как лезвие прошлось по щеке. Он взвизгнул, сжал горячие кисти в ледяных ладонях и зажмурился. Рома держал крепко и с упоением наблюдал, как страх наконец выполз из глубин морозного леса. Алая дорожка украсила алебастровую кожу, и это было, пожалуй, даже красиво.       Зверь исходился слюной.       Белобрысое безобразие взбрыкнуло в волчьих когтистых лапах, подпалило шкуру острым тёмным взглядом и отшатнулось. Хватка наконец ослабла, затылок вновь впечатался в стену под удовлетворённый смешок Пятифана. Вид загнанной в угол добычи, раненой замёрзшим оголодавшим зверем, приятно согревал заледеневшую кровь. Черви внутри успокоились.       — Не выёбывайся, Петров. Я долго терпеть не стану.       Рома уронил крепкую руку на костлявое плечо Антона, скрытое под вязаным кардиганом, и растянулся в привычной зубастой улыбке. Лицо его, даже интонация — абсолютно всё в юноше лучилось дружелюбием, однако липкий пристальный взгляд, поблёскивающий сталью на самом дне зрачков, рушил иллюзию доброжелательности, как сильный порыв ветра разносил жалкий карточный домик.       — Лилия Павловна тоже молчать не станет, — дрожащей рукой Антон поправил очки. Он прекрасно ощущал густую тёплую струйку, неторопливо стекающую по лицу. Она щекотала кожу, но зайчик не мог позволить монстру насладиться признанием его превосходства. Оттого кровавая речушка продолжала бежать. Петров продолжал игнорировать, будто не существовало её вовсе.       Волк должен был остаться голодным.       Зайчик кошмарно хотел жить.       Тело снова, как безвольный мешок с картошкой, последовало туда, куда его с нечеловеческой настойчивостью потянули — ближе к озверевшему мраку. У Ромы мышцы вздрагивали — скользкие круглые мерзости вновь всполошились, грызли плоть заживо, и на языке, казалось, оседал нестерпимый металлический привкус.       — Ты сейчас как зайчик запрыгаешь здесь, пидор, — слова сочились ядом, отравляющим явственной ненавистью. Он почти прошептал это в сухие обветренные губы, по которым Антон непроизвольно прошёлся влажным розовым языком. Шумный выдох обжёг фарфоровую кожу, и Петрову сделалось невыносимо стоять вплотную с проснувшимся вулканом. Внутри у ледяного изваяния словно бы ожили ползучие твари, и живот свело в паническом ужасе, по телу пробежались мурашки. Антон сглотнул, ощущая, как внутри закопошились тысячи гусениц.       — Отпусти меня, — шёпотом. Говорить во весь голос отчего-то стало невозможно. Рома упивался приторным запахом страха, мёдом растекающимся по губам и остающимся приятной сладостью на языке. Ему хотелось испить его весь, слизать с потрескавшихся губ малейшую каплю, чтобы запомнить каждую нотку тягучего удовольствия, потому он вальяжно проходился взглядом по чужому лицу, запоминал его выражение, раскрытые глаза в обрамлении коротких белоснежных ресниц, плотно поджатые губы и едва подрагивающий нос.       Волк наконец согрелся. Вьюга на миг отступила.       Но есть всё ещё хотелось — щекотливо сводило желудок.       Пятифан сделал шаг назад. Разомкнулся капкан, и заяц, ещё не опомнившийся, постоял пару секунд. Взгляд ледяной иглой сверлил в Роме дыру, будто старался расковырять его внутренности и добраться до пристанища ползучих тварей. Волк не заметил, что сам угодил в тиски. В нём разбередили рану и молча исчезли из класса.       Перемена скоро должна была закончиться. Однако Пятифан понял, что не смог бы сидеть в душном кабинете и слушать очередную учительскую чепуху. Он, как загнанное животное, метался в удушливых стенах коридора, не в силах унять жар злобы внутри. Хотелось перехватить пальцами последнюю в пачке сигарету, спрятанную в правом кармане трико. Бяша будет негодовать и обижаться, Рома был в этом уверен. Но сейчас отчего-то необходимость выкурить всю пачку или хотя бы хилые остатки была столь явна, что противиться казалось полным издевательством над собой. Он не раздумывал долго. Прогуливать было не впервой. Прогуливать в одиночестве тоже.       Холодный ноябрьский воздух облизал щёки, обжёг прокуренные лёгкие, из-за чего Рома прикрыл глаза. На улице гусеницы в животе заткнулись, застыли от холода, и жить вновь стало легче. Он прошёл по выцветшей земле за школу, докучливый взгляд покорёженных окон перестал упираться в спину. Куча шприцов привычно хрустела под ногами, пока он насиловал несчастную зажигалку мозолистым пальцем. Огонёк всё никак не вспыхивал, и Пятифан сильнее сжимал сигарету меж губ. Ветер вгрызался в руки, зажигалка отказывалась работать, исключительно громко щёлкая. Словно дразнила и насмехалась в отместку за худощавого неудачника. В последний раз дёрганым движением прокрутил ненавистное колёсико, выругавшись с сигаретой во рту. Рыжий язычок вспыхнул, сразу же облизнув кончик Роминой спасительницы. Пятифан затянулся. Показалось, что от сигареты в ту же секунду не осталось практически ничего. Выдохнул, вперившись взглядом в невидимую точку где-то вдали. Перевёл взгляд на серые клубы дыма, после себя оставлявшие отравленных прожорливых червей. Те теперь точно вымерли: под кожей больше никто не извивался, грудь размеренно вздымалась, и весь организм вновь привыкал к тишине.       Покорёженное голое дерево склонилось под собственной тяжестью, бессильно обмякло в объятиях ледяного ветра. Рома провёл за школой четверть своей жизни, и всё это время ему казалось, что иссушенная старая куча ветвей здесь с самого рождения посёлка. Словно дома выстроились вокруг несчастного серого дерева, которое даже летом оставалось жутким и мрачным, неустанно протягивающим к людям свои скрюченные пальцы. Никогда не хотелось на него смотреть: оно всегда было мерзким и уродливым, но почему-то каждый раз цепкий взгляд останавливался на нём. Наблюдал за его немым одиночеством, за стаей громких ворон, облюбовавших серые холодные ветви. Чем сильнее не хотелось смотреть, тем тщательнее Пятифан вглядывался. Сегодня словно не существовало больше ничего, кроме этого старого гниющего клёна.       Краем глаза заметил указательный палец, который почему-то казался алее всех остальных. На холоде кончики пальцев всегда становились пурпурными, но сейчас это было яркое красное пятно на фоне едва порозовевшей кожи. Кровь. Она затекла в прожилки и в точности описала неповторимый рисунок его отпечатка. Рома поглядел из-под полуприкрытых век на застывшее доказательство насилия, дольше положенного задержался на этой картине. Внутренности снова мерзко скрутило. Полудохлые прожоры слабо двинули телами.       Он продолжил курить. Пальцы прижимались к сухим губам, и каждое соприкосновение ощущалось ожогом.       Волк от заячьей крови зверел.       Рома флегматично докуривал. По его предположениям, прошло не больше пятнадцати минут — урок только начинался, если Лилия Павловна вновь нашла время отчихвостить класс. Вчера они написали контрольную (Пятифан абсолютно не помнил, по какому предмету), так что, пожалуй, время и повод у неё были. Он поморщился, вспоминая её иссушенное годами лицо, тонкие поджатые губы и оценивающий тучный взгляд. Голос решил не вспоминать, чтобы не поёжиться в морозный пасмурный полдень. Идти туда, в стены склепа, не было особого желания. Даже если отец узнал бы, что Пятифан снова сбежал с уроков. Будто он сам в детстве таким не занимался. Тем более оставался последний и самый бесполезный предмет. Если подсчитать, сколько за всю жизнь Бяша и Рома посетили уроков дрянной поэзии и никчёмной прозы, можно обойтись пальцами одной руки. Обсуждать Пушкина или кого там ещё — было верхом человеческого извращения, как казалось Пятифану. Хотя Бяша иногда чуть не доводил его до предынфарктного состояния возгласами, что на литературе бывало интересно. Да и Полина почему-то подобные обсуждения обожала.       Рома презрительно фыркнул, пнул носком ботинка использованный шприц и проводил его стремительный путь взглядом. Шелест листьев под ногами, насмешливые выкрики ворон доносились до ушей грохотом, когда весь двор и кабинеты были погружены в унылую осеннюю хандру. Пятифан спокойно выскользнул за пределы мрачного печального здания, ступил на просёлочную дорогу, расправляя напряжённые плечи. Пальцы тянулись к правому карману, шарили в пустоте и с покалыванием на самых своих кончиках выныривали ни с чем. Рома выкурил всё. Тело сворачивало спиралью.       Дом встретил тяготящим молчанием. Тепло родного пристанища отогрело после кусачего осеннего ветра, сухие мозолистые руки ломило. Где-то в глубине сонных пустых комнат шли часы убаюкивающим ритмом. Рома прошёл по скрипучим половицам в такт секундной стрелке, одинокая лампочка под потолком затрещала. Он сунул закоченевшие руки под тёплую воду. Вгрызся жадным взглядом в тусклые кровавые дорожки — вода смывала память. О холодной податливой коже. О ярком пятне на бледном лице. О мягких руках, казавшихся девчачьими, которые на удивление крепко впивались в разгорячённые кисти. Воздух становился горячим. Черви зашевелились.       Волку хотелось разодрать жертве глотку.       А затем трепетно её зализать.       Собственная кожа становилась омерзительной. Рома буквально раздирал место, где густая алая клякса нарисовала петли и закорючки, педантично омыла каждую линию и испещрённость. Пятифан сморщился, словно наблюдал за гниением трупа. Возможно, плотоядные гусеницы и вправду успели уничтожить его изнутри, и теперь подтянутое тело медленно обращалось в разлагающееся ходячее недоразумение. Губы вспыхнули болезненной искрой. Он касался их грязным кровавым следом. Внутренности скрутило. Рот наполнился вязкой слюной.       Мочалка царапала и без того истерзанную кожу лица, обветренную, саднящую в память о недавних драках. Хотелось соскрести с губ малейшие частички его присутствия, чем Пятифан и занимался, с особым пристрастием вдавливая мочалку в израненную, гниющую оболочку. Боль начинала докучать, расползлась сотней паучков с их острыми лапками по челюсти, добралась до носа и, казалось, успела вползти в глаза — те нещадно слезились. Рома остановился. Взглянул в заляпанное разводами зеркало. Багровая нижняя часть лица, блестящие глаза, над которыми нависали напряжённые, сведённые к переносице брови. Тело перестало жечь. Сжатые плечи расслабились. Только теперь он был чист и, как Роме казалось, не мог заразиться. Пятифан сам не знал, чем, но эта болезнь явно была смертельной. Он поёжился и вышел из ванной.       Коридор объял тишиной. Рома провалился в неё, словно не удержался на хрупком пороге и сорвался в устрашающую неизвестность. Родители придут поздно. Возможно, после обеда заглянет Бяша. Хотя, пожалуй, не возможно, а точно — не сможет так просто оставить одиночный уход Пятифана. Рома улыбнулся кончиками губ, представляя пущее негодование друга, когда узнается, что сигарет больше нет. Это будет весёлый разговор, после которого они вместе пойдут по промозглой улице покупать новую пачку. Но до этого момента у него было около двух часов убийственного одиночества. Два часа вынужденного прослушивания мыслей. В последнее время находиться одному сделалось невыносимо, пусть он и стал стремиться остаться без никого чаще. Подобное поведение, неясное и нелогичное, выводило из себя. Рома, казалось, перестал понимать собственную голову. Возможно, это всё была часть неминуемого взросления: в конце концов, он больше не ученик шестого класса — возможно, причина была в чём-то другом. Возможно, Полина доканала его игнорированием и невзаимностью, от чего он постепенно сходил с ума. Хотя, Пятифан осознал это не так давно — мыслей о ней стало гораздо меньше. Каждый человек уставал, каждому человеку надоедало извечно виться хвостиком и не получать ничего, кроме сдержанной улыбки в ответ. Пожалуй, и он устал тоже. Хотя, услышать заветные три слова «Ты мне нравишься» от неё всё ещё хотелось. Однако теперь он не понимал, зачем. То ли потому, что действительно любил, то ли просто ради успокоения собственного эго. Пятифан совершенно перестал понимать собственные чувства. И это казалось странным. Хотя, не то что бы он придавал этому значение.       Просто хотелось есть.       Поставил воду кипятиться, потому что в сырую дождливую погоду пить холодный чай не хотелось. Дома хотелось не мёрзнуть, а отогреться. Послышалось тихое сопение закипающего чайника. На стене висел календарь со старой датой — родители практически всегда забывали сорвать тоненький листок. Рома потянул за край и оборвал его. Остался торчать кусочек. Пятифан подцепил его пальцем, но трогать не стал, только щёлкнул по нему. Календарь издал приглушённый шелест, словно ругался полушёпотом на беспокойство. В пустом доме едва слышимый звук показался криком. Рома поморщился, смял лист и потянулся к мусорке, но вовремя вспомнил, что маме нравилось читать ерунду на обратной стороне. Он аккуратно разгладил бумажку и положил на край стола, где её точно заметили бы. Пока вода продолжала закипать, Рома двинулся по скрипучим половицам в свою комнату под аккомпанемент пустого желудка. Его встретил привычный бардак, смятая одежда на углу кровати. Мама, он точно знал, скоро начнёт ругаться. Но убираться он никак не планировал — всё равно через сутки комната вновь стала бы уголком хаоса в их чистом опрятном доме.       В ворохе, где смешались и чистая, и грязная одежда, он откопал штаны. Рома знал, что в карманах должна была быть хотя бы одна сигарета. Рука нащупала целую пачку, в которой, судя по звуку, шуршали как минимум две штуки. Их оказалось три. Пятифан улыбнулся во весь ряд пожелтевших зубов, ощущая покалывание на кончиках пальцев. Снова хотелось курить. Он открыл окно в комнате нараспашку, впуская осенний холод. Тот, обнаглевший, даже не спрашивал разрешения — просто ворвался в тёплую комнатушку. Роме думалось, что запах к вечеру точно успеет выветриться, а даже если нет, то он просто сам встретит родителей, когда те вернутся. В таком случае надобность заходить в комнату у них отпадёт, и Пятифан спокойно будет проводить остаток вечера в собственном уголке. Однако сейчас его не шибко волновал конец дня, ему просто хотелось подцепить губами сигарету и с удовольствием выкурить её. Потому Рома уселся на подоконник и как следует затянулся. Казалось, густой дым растекался по венам, расползался вплоть до макушки и тягучей патокой стекал до ног. Наслаждение в самом чистом виде, и отказываться от него Пятифану казалось просто кощунством. Даже если помрёт в сорок пять, он умрёт с удовольствием, сожравшим его изнутри. Однако удовольствие приумножалось в сто раз, когда сизый дым ударял в лицо белобрысого зайца. Тот возмущённо морщил нос и постоянно закашливался, проговаривая тысячу оскорблений в секунду. В последнее время это стало очередной потехой для скучающего Пятифана, отчего он не мог пропустить ни единой возможности выдохнуть в морду Антона, а затем заливисто смеяться с вида раздражающе хрупкого неудачника. Он ведь и вправду выглядел чересчур. Весь Петров был чересчур. Рома удивлялся, как же можно быть столь омерзительно приторным. Даже сейчас, при внезапной мысли о жалком виде «чужака» (за столько лет белая ворона так и не стала своей), внутри словно закопошились кусачие твари. Всё тело пробрала дрожь, веки потяжелели, будто налитые свинцом, а внутри чувство, словно черви обжили гнездо — слишком сильное ощущение вгрызающихся клычков было внизу живота.       За первой сигаретой пошла вторая.       Казалось, Рома старался дурманящим дымом успокоить собственное разбушевавшееся тело. Или хотя бы мысли. Не думать об идиотском виде маменькиного сынка было спасением, но бурая кровь на жемчужной щеке отказывалась выходить из головы. Или боязливое облизывание розовых губ, эта личная победа Пятифана, некий акт капитуляции беспомощной жертвы. Это постоянно порхало перед глазами, бережно сохранённое с каждой мелкой деталью. Хотелось впечатать зайца в стену. Снова и снова бить затылком. Или биться самому.       Кости волка не могли терпеть безжалостный холод.       Последняя сигарета дотлела, выброшенная во двор. Интересно, отец догадался бы, увидев два окурка, или даже не задумался бы? Он сам любил выбрасывать бычки где попало, возможно, подумал бы, что это его. Угроза раскрытия маленькой вредной привычки, преследовавшей Рому чуть ли не с пятого класса, отчего-то не волновала так сильно, как раньше. В конце концов, на улице бы он точно за это не оказался, а с побоями жить не впервой — драки научили терпеть. Потому он даже перестал особо скрываться. Однажды мать постирала его олимпийку, в которой затесалась пустая, к счастью, пачка сигарет. Рома не имел никакого понятия, заметила она её или нет. Но если в доме не поднялся крик, и к нему не ворвались в комнату с ремнём, значит, ему думалось, это ускользнуло из материнского поля зрения. Рано или поздно кто-то из родителей его увидит, Пятифан знал точно. Однако насколько высокой будет степень ярости, оставалось неизвестным. Роме, признаться, даже хотелось это выяснить, но лишний раз рисковать и играться с огнём не было желания. Хотя, возможно, это внесло бы хоть какой-то баланс. Холод порядком ему наскучил.       С кухни донёсся писк. Он спрыгнул с подоконника на дощатый пол, носок зацепился за щепку. Рома не обратил на это внимания и рысцой добежал до чайника. Дом снова затих. Горячий чай обжигал язык, нёбо и обратную сторону щёк, но Пятифан с наслаждением отметил, что наконец согрелся.       Он не знал, чем можно было заняться дома, а слоняться по посёлку больше не хотелось. Да и не было там ничего интересного — все неудачники, даже Бяша, тухли в школе. Оставалось только дождаться друга и пойти за сигаретами, а потом, возможно, они нашли бы, до кого можно было докопаться и к кому пристать. Руки чесались хорошенько «прописать кому-нибудь в табло», он буквально ощущал неуёмный зуд на костяшках пальцев. Слишком стало спокойно — до раздражения. Возможно, это они с Бяшей поутихли. Думать об этом не хотелось. Пятифан продолжал считать, что они с другом остались прежними. Единственная стабильность, которая у них оставалась — их союз, и Рома упрямо за него цеплялся.       Кружка опустела. Он глянул на серую улицу, казалось, несчастную в глухом одиночестве, перевёл взгляд на часы — его бывший будильник, перебравшийся на кухню. Едва ли прошло полчаса, как он пришёл. В голове всё ещё проносились идеи, чем можно было заняться. По телевизору в это время не шло ничего путного, и заморачивать себе голову скукой Пятифан не считал хорошей идеей. Была бы приставка — его давняя мечта ещё с далёкого шестого класса, он бы вообще не задумывался, а что же делать. Он бы больше никогда и не думал, пожалуй. Укол зависти вонзился под кожу, дотянулся сквозь рёбра до сердца, и то нестерпимо ёкнуло. У Петрова приставка была.       — У этого пидора ещё и приставка есть, сука, — выплюнул едкие слова в пустоту. Не заслужил этот хлюпик и капли того, что у него было. Просто родился под счастливой звездой, а теперь ходил с важным видом белой вороны, считавшей себя неогранённым алмазом среди кучи ничтожных стекляшек. Отец-то у него точно с криминалом связан, по посёлку давно слухи ползли. Пятифан и Бяша сами в это охотно верили — не стали бы городские в такую глушь перебираться, да ещё и на самый отшиб. Словно старались основательно спрятаться. Но почему-то подобные россказни и домыслы вызывали как чувство тотального омерзения, так и раскалённое любопытство. Антон, спутанный с тем неизведанным миром, описанным только в кино, привлекал, словно ниточка, связывающая с удивительной реальностью, скрытой от посторонних глаз. Прошлое Антона было неразрывно с преступностью и окрашивало его тихую, выжидательную позицию в совершенно другие цвета. Тихоня начинал казаться смертоносным затаившимся хищником, а Пятифану в глубине души хотелось, чтобы это оказалось именно так. Потому что ненавидеть кого-то равного себе по силе хотелось вдвойне. Ненавидеть робкого загнанного зайца стало обыденностью.       Волк привык к желанию сожрать бедного зверька.       Черви снова закопошились.