Ноябрьская вьюга

      Земля хлюпала под ботинками. К этому звуку осенней хандры присоединились грубые выкрики ворон, сидевших на кривых ветках сухих деревьев. Бяша и Рома шли в тишине, окружённые симфонией промозглой осени. Отсутствие посторонних звуков словно оглушало, очаровывало даже столь темпераментных хулиганистых юношей. Каждый из них вслушивался в птичьи вскрики, завывание ветра и редкий треск ломающихся веток. Вместе с глубокой осенью на село напала молчаливая меланхолия, окружила мягкими объятиями каждого человека, живущего здесь, и оставила в глухом одиночестве. Оттого разговоров стало меньше, а немых неоглашённых дум прибавилось. Мысли возникали сами, не поддавались контролю, и если хоть кто-то пытался уцепиться за тоненькую нить их повествования, то она непременно рвалась прямо под пальцами. Рома не мог даже вспомнить, коли старался, о чём он думал. Тихий голосок в голове, слова, крутившиеся там, ускользали, расползались клубами сигаретного дыма. Пятифан оставался ни с чем, лишь со звенящей пустотой в голове.       Холод покусывал щёки, словно игрался только, лишь пробовал на вкус горячую кожу, а затем убегал, поджав хвост. Рома потёр руки и сунул их в карманы куртки, но шапку натягивать посильнее не стал. Уши продолжали терпеть нападки взбалмошного мороза.       — Хотя бы сказал, что не хочешь там оставаться. С хрена я должен был там тухнуть, на? — прорезался возмущённый хриплый голос, словно они действительно не говорили уже очень много времени.       — Да хули брешешь, сам один раз пропизделся, что нравится слушать этот бред, — фыркнул Рома, переведя взгляд на друга. В глазах заплясали весёлые огоньки, проступив сквозь пелену забытья.       — И что? Сегодня там максимально скучная тема была, на, — Бяша насупился, надул щёки, словно бы действительно обижался на друга, спрятался посильнее в капюшон и глядел на Пятифана исподлобья.       — А вот если бы там интересно было? Потом бы возмущался, хули съебались. Не ной, — Рома отмахнулся от друга, едва ускорился. Чавкающий звук под ногами участился, словно сама улица постепенно поедала их ботинки, причмокивая от удовольствия.       Бяша на это ничего не ответил. За спиной Ромы раздался громкий вздох, впившийся в затылок неодобрением. В каком-то из домов раздался хриплый лай собаки, на удивление не нарушивший общую атмосферу беспричинной серой тоски. Пожалуй, её мелодия органично вписалась в симфонию осенней грусти, придала ей некую завершённость, будто композитор оставил на нотном листе последний, заключительный аккорд. В холодном промозглом воздухе витал запах костра. Грудь под кожаной курткой вздымалась, стремясь наполниться приятным ароматом. Бяша тоже глубоко вдыхал.       Они шли молча, вслушиваясь в ноябрьскую песнь, написанную искусным, талантливым ткачом полотна человеческой истории.       — Грустно как-то у нас стало, Ромыч. Не по себе, на, — поёжился Бяша, словно старался стряхнуть внезапную печаль, уцепившуюся за плечи острыми когтями.       — Да сам не пойму, что творится. То ли мы тухлыми стали, то ли село загнивает, в пизду, — Пятифан тоже повёл плечом, словно бы все его чувства были живыми уродцами, повисшими на спине. Те лишь посильнее вонзили клыки в светлую кожу, покрытую рубцами и испещрённую растяжками — непривлекательными знаками его взросления. Рома поморщил нос, ощутив фантомную боль на загривке.       — Тут даже когда этот маньячелло орудовал, интереснее было, на, — привычный фальцет донёсся до ушей Пятифана. Спустя несколько лет голос у Бяши так и не сломался, и они оба прогнозировали, что он так и останется забавно высоким. Шутить над этим мог только сам Бяша и изредка Рома, остальные подвергались незамедлительной и весьма грубой «вправке мозгов», наблюдая пред глазами кровожадный отблеск нетерпеливой неживой бабочки, ожидая её неосторожный взмах заострённого серебристого крыла. Однако сейчас даже обидные шуточки перестали их развлекать, словно всем стало не до того. Из утех оставалось только наскучившее вымогательство, не приносившее былого чувства эйфории и охотничьего наслаждения. «Трофеи» перестали казаться ценностью, а испуганные дрожащие тельца более не забавляли и не отзывались внутри издевательским смехом. Самому Пятифану стала претить идея подобного грабежа. Бяша лишь глухо отмалчивался, и молчание вечно говорившего друга было красноречивее всех сказанных слов.       — Ссались потому что все, вот и весело было. И сами без мозгов были, там развлекуху найти — как нехуй делать было, — картинки воспоминаний, словно выцветшая плёнка, прокрутились перед глазами. Тихонов, который в тот год не давал покоя, а его подозрительный выжидательный прищур словно навсегда выжегся где-то на лбу. Неожиданно обеспокоенный взгляд Лилии Павловны, хотя обыкновенно она окидывала класс презрительным высокомерием, навечно потерянный Бабурин и несчастная Катя, судьбу которой так никому и не поведали. Что было в том тёмном гараже маньяка было известно одному Тихонову, Рома был в этом уверен. Отчего-то ему казалось, что даже Лилие Павловне не рассказали леденяще ужасающую действительность. Исключительно жестокая правда теперь волновала любопытствующий ум, однако у Пятифана не было ни малейшей зацепки или крючка, которым он мог бы расплести запутанный клубок тайн, тянущийся с того далёкого, казалось, года. Их шестой класс за всё время стал ярчайшим отпечатком в эфемерном дневнике жизней. Даже приход хлипкого молчаливого альбиноса не был обыкновенным рядовым случаем. Белая ворона среди оравы гремучих тварей, зубоскалящих волков и гогочущих гиен всегда бы ненавистно выделялась и подвергалась нападкам оголодавших зверей. Потому исключительно его одинокая участь отвергнутого обществом в тот год не казалась чем-то неправильным и выходящим за рамки привычного уклада жизни. Отношение класса к нему сложилось, как обыкновенно это бывало с немощными существами вроде него. Он стал чем-то вроде холодной засушенной запеканки, которую брезгливо обходили стороной, выбирая на обед нечто более аппетитное. Это до сих пор казалось правильным, однако со временем даже у жертвы среди плотоядных появились приятели. Хотя, Полина вовсе не была кем-то вроде прожорливой гиены или вьющейся змеи. Она казалась редкой красы лебедем, дикой пластичной лилией, неуловимым реликтом, коему абсолютно не подходила нынешняя среда обитания. Подобное произведение искусства, — высший шедевр, который когда-либо могла произвести длань мироздания, так и не сыскала среди кучи смердящего лицемерия соратников и друзей. Но, как оказалось, эта холёная грация и добродетель отозвалась на вкрадчивую учтивость белобрысого изгоя, который со временем тоже стал казаться истинной редкостью.       — Развлекуху, на. Мы сами откинуться тогда могли, но по лесу шатались, ебанутые, на.       Бяша пнул ком грязи. Сгустки разлетелись в стороны, и один из них налип на застиранное трико Пятифана. На пыльных штанах выделялось яркое бурое пятно, которое тоже вскоре застынет и потускнеет.       — А хули делать ещё было? Плюс, Бабурину этому очкарика отпиздошить хотелось. Вот и шатались, блять, бессмысленно. По итогу пизды даже не Петров получил, — Рома издал натянутый, искусственный смешок, в котором сквозило то напряжение и давление, какое оказывалось на закрученную крышку маминых солений. Далёкие воспоминания о некогда живом прыщавом толстяке с вечной вонью изо рта ввели в некое подобие тоскливого ступора, словно само воспоминание о призраке было недопустимо. Не хотелось признавать, что смерть прошла буквально по касательной у виска, лишь едва коснулась волос кончиком костлявого пальца, срезав клок каштановой пряди заточенной косой, а затем последовала за парнем, стоящим не так уж и далеко. Пятифан в тот год ощутил её могильное леденящее дыхание на собственном затылке.       — Так странно до сих пор, что Катьки нет. Я её конечно не любил, но без её писка странно в классе сидеть, на, — Бяша, словно последовав примеру ветра, сказал это практически неуловимо, буквально прошелестел сквозь едва приоткрытые губы. Роме казалось, он просто боялся подозвать сухую каргу с косой вновь. Никто не ждал её в гости.       — Мне только интересно, что за хуйня там произошла. Никто ведь так и не сказал ничего.       Он поглубже засунул руки в карманы. Поблизости вскрикнула ворона, по коже пробежались мурашки. Неосязаемые цепкие мерзости на спине тоже притихли, обмороженные волной боязливого опасения.       — Не хочу знать, на. Чем меньше знаешь, тем спишь крепче, Ромыч, слышал про такое? Вот и спи, пока спится, на.       Загудел ветер, облюбовав шапку Пятифана, едва натянутую на затылок. Рома придержал её заледеневшей рукой, а холод, словно шакал, набросился на истерзанные пальцы с обкусанными заусенцами.       — Буду крепче спать, когда узнаю, что за хуйня тогда случилась, и как он их всех, ну… Неважно, короче, один хуй — Тихонов не распиздит, — голос его затих одновременно с очередным завыванием кусачего ветра. Ларёк, облепленный грязью и исписанный всякими непотребствами (к этому также приложили руку и Бяша с Ромой много лет назад), наконец стал виднеться из-за пригорка, по которому они поднимались.       — А ты думал с него честное комсомольское спросить, на? Чудила ты, Рома, — по округе зазвенел смех. Пятифан ухмыльнулся словам друга, не ощутив былого возмущения на колкости в свою сторону.       — Да иди ты, пискля сраная, — ряд крепких острых зубов показался из-под сжатых губ, а на щеках проступили длинные продольные ямочки, дополнив портрет язвительного колкого хулигана.       — Сам пошёл. Честное комсомольское брать, на, — Бяша вытер нос рукавом, край которого уже пошёл бахромой. Они продолжали хлюпать по размытой от частых дождей дороге, наблюдая медленное приближение ларька.       — Бяша, блять. Хватит в меня грязью пинаться, и так мамка пизды дала, — Рома бросил в него возмущённый, но всё ещё мягкий просящий взгляд из-за плеча, едва не споткнувшись. В очередной раз выругался на всю округу, поддерживаемый вскриками ворон.       — Не иди впереди тогда, на!       Оставшуюся дорогу Бяша поглядывал, куда он ставит ногу перед тем, как сделать следующий шаг.       — Зайдём ко мне похавать? У меня бабка там пирожки печёт, бля буду — пальцы вместе с ними сожрёшь.       На землистого цвета лоб приземлилась капля — косой козырёк киоска не укрывал от дождя. Тучи мрачно сгустились над головой, нависли, и Рома слишком остро ощутил, будто его с особым извращённым наслаждением давили крышкой прямо ко дну стеклянной тесной банки. Он ничего не ответил на предложение Бяши.       Гудел ветер.       По козырьку застучал дождь.       Рома поджёг сигарету.       Дым заполз в лёгкие. Достал каждую клеточку, окутал разум мутной поволокой, и Пятифан с наслаждением провалился в тягучую патоку. Он медленно отнял сигарету от губ, перевёл отвлечённый, затянутый дымкой взгляд на Бяшу и едва уловимо кивнул. Попытался натянуть улыбку на кончики губ, но она с треском сорвалась, словно картина, безалаберно повешенная на стену.       Бяша не сказал ничего. Молча взял сигарету и закурил тоже. У Ромы такое случалось. Стало случаться. Больше Пятифан не скажет ничего, пока не скурит две сигареты подряд. Бяша всё ещё не знал, с чем это было связано, а спрашивать не хотелось. Он был не из тех, кто любил тыкать разъярённого голодного волка в бок, излишний раз испытывая судьбу. Ромка мог перегрызть глотку кому угодно, особенно, если этот «кто-то» заставал его уязвлённого и бессильного. Почему-то Бяше казалось, что подобные немые минуты и были периодами, когда волчье нутро обнажалось.       Пятифан затягивался долго, каждый раз смакуя, всем телом ощущая медленную поступь отравы внутри. Сил говорить у него не осталось, да и наскучили вечные, неизменные диалоги. В последнее время он явственно ощущал, словно все разговоры давно поставили на повтор, изредка слова менялись местами или заменялись на нечто похожее. Даже интонация была той же, что и десять однообразных реплик тому назад. Он не думал, что это Бяша ему наскучил. При всей его преданности и приятельской симпатии к другу, Рома знал, что его одолевали тоской скорее никчёмные, пресные диалоги, не приводившие ни к чему важному и дорогому. В один момент Пятифан осознал, что они с Бяшей знали друг друга едва ли, оба лишь смахнули лёгкий слой инея с того огромного айсберга, затопленного в глубинах их душ. Он знал: оставь его друг одного в лабиринте своей головы, и Рома навсегда там затеряется, не в силах отыскать выхода — карты у него никогда не было, а попыток её составить он не предпринимал ни разу за всю жизнь. Раньше Пятифан был уверен, что они знали друг друга наизусть, заучили каждый уголок и поворотец их душ, чувствовали каждый потайной проход среди переулков переживаний, однако сейчас столь остро ощущалась пропасть, неизведанность мест естества. Бяша, возможно, никогда об этом не задумывался, а Рому это отчего-то стало беспокоить так сильно, как никогда до. Он не знал человека, прошедшего с ним столько драк и лишений, готового пойти за убийственной любопытностью друга хоть в тот самый чёрный гараж, невесть куда исчезнувший. Они знали друг про друга ничтожно мало, больше понимали и заучили рутинный распорядок дня. Каждую среду или четверг они шагали в этот самый ларёк, переговаривались примерно об одном и том же, ненадолго умолкали и продолжали вновь, шли к бабушке Бяши домой, ели те самые пирожки или ещё чего-нибудь вкусного, выходили на улицу снова, слонялись без дела и, в конце концов, расходились восвояси. Встречались на другой день перед школой, выкуривали по две сигареты, перебрасывались парочкой жалоб или шуток, а затем проводили время в унылых стенах кабинета. Гуляли до позднего вечера, иногда дрались или перебрасывались бранью с другими мальчишками, снова курили и расходились. И так, в неизменном темпе, в прописанных пунктах дня, проводили они существование. Пятифан не мог объяснить, почему его заволновало, почему он вообще заострял на этом внимание и с тёмной мысленной усмешкой предсказывал дальнейшие действия и диалоги. Все подростки — что сейчас, что до него, — не обращали на это ровным счётом никакого внимания, поддавались рутинному течению жизни, забывали про все сказанные слова, словно рыбки, тянули одну и ту же тему, из раза в раз подбирая те же слова и шутки, участвовали в этом стареющем цирке с былым интересном и неподдельными эмоциями. Пятифан наблюдал за этим и про себя со страхом отмечал, что он отбивался от стаи, словно слабеющий волк. Смертельная болезнь и хандра одолели некогда самого сильного из их шайки, предводителя кровожадных смердящих тварей, и они постепенно вытесняли его в конец. Рома пугался, но и принимал это с равнодушием, некоторой долей облегчения, молчаливо наблюдая за однообразными поступками знакомых, которые действовали будто по инструкции. Он остерегался отстать от их размеренного хода в непонятном направлении, но и отчаянно размышлял, куда же все они следовали.       — Мы всегда к ней заходим, нечего постоянно спрашивать, — ответил он спустя три минуты молчания. Хриплый голос смердел усталой безнадёгой, он без излишней торопливости стряхнул сигарету и вновь прихватил её губами. Бяша оглядел его потерянным взглядом, словно щенок, не понимавший поведения матери. В тишине последовал рядом в окружении громких злорадных выкриков птиц.       — Да я просто разговор поддержать хочу, Ромыч.       — Нехуй поддерживать, если не поддерживается, — отрезал Пятифан, отбросив сигарету чрезмерно резво. Бяша покосился на него с невысказанным вопросом во взгляде, ступал за Ромой почти неслышно, едва касаясь земли, и она благосклонно принимала каждый его шаг тихим, робким звуком размытой дороги, без тех актов возмущения и недовольства, разлетавшихся во все стороны и налипающих на штанины. Будто даже осенняя капризная тропа затихла под натиском немой бессильной злобы Пятифана. Бяша порывался спросить, сказать хоть что-то, высказать обеспокоенное неодобрение, но не находил ни единого нужного слова в голове. Там в одночасье образовалась звенящая тишина, бескрайняя пустота заполнила каждый уголок некогда жившего ума, покрыла его тонкой вуалью и спрятала под собой все словечки, в которых Бяша нуждался в эту секунду. Его мысли застыли, покрылись тонкой коркой льда, так что он ни за что не мог уцепиться. Всё слилось в один белый цвет, и пустошь в его голове издавала лишь звуки неуёмного ветра. Он раскрыл было рот, убеждённый, что найдёт хоть одно слово, но спешно захлопнул его, осознав всю стерильность собственных мыслей. В голове буквально не было ничего. Только ветер разгуливал и напевал свою песнь.       — У тебя никогда не было ощущения, что мы все стоим на месте?       Дым размеренно вился над крышами маленьких домиков, пахло приятным осенним запахом вечереющего дня. Подобная картина посёлка, бегущего от промозглого холода, оголодавшего ветра и липкого одиночества приводила Пятифана в необъяснимое чувство умиротворения. Рома смотрел на дома стеклянным, непроницаемым взглядом, со сведёнными к переносице бровями и плотно поджатыми губами. Весь его образ, всё лицо его выражало упорную задумчивость. Пятифан редко выглядел подобным образом, Бяша бы сказал, что почти никогда не видел друга таким. Это было в новинку, и он поначалу даже не осознал заданного Ромой вопроса.       — Как мы на месте стоять можем-то, на? Ромка, не неси, — усмехнулся Бяша. Он всё надеялся, что Рома ответит ему той же улыбкой, прежним насмешливым взглядом, в котором всегда плескался необузданный вызов, но этого никак не происходило. Наоборот, словно сражённый и подбитый ответом, Пятифан поджал губы сильнее, склонил голову и глубоко вздохнул. Бяше становилось не по себе с каждой минутой, он весь подобрался, каждая мышца его напряглась, будто он всем телом готов был внимать словам, объяснениям Ромы.       — Да не про то я, блять. Думать начни, Бяша. Мы как будто все одно и то же делаем из года в год, у нас даже разговоры все одинаковые. И никто как будто эту хуйню не заметил, — некая обида засквозила в его голосе, никому не адресованная, больше направленная в пустоту или на самого Пятифана. Словно он был повинен в том, что угодил в этот круг и очнулся раньше остальных, но в потоке идущих по одной дуге людей не в силах был изменить путь. Бяша замолк, перевёл взгляд на лужи и следы от ботинок, казалось, мужских — очень большой размер. Он прокручивал слова Ромы в голове, и вопрос друга, наконец, начал распугивать тишину и пустоту в застывшем уме. Привычные ему тропинки и ниточки мыслей начали виднеться сквозь поволоку. Разум начал отогреваться от осенней мерзлоты.       — Хрен его знает, Ромыч. Кажется, все просто живут. Мы тоже, на, — Бяша шмыгнул носом и снова утёр его рукавом. Кончики пальцев окрасились в пурпурный цвет, температурой напоминая кусочки льда на берегу озера в глубине леса. Летом они любили ходить туда на рыбалку, но в этом году сходили от силы три раза.       — Все просто живут и подыхают тоже. Просто. Тоска сраная.       До дома Бяши оставалось совсем чуть-чуть, они уже зашли в нужный переулок, а дом его одиноко стоял в самом конце. Рома подумывал закурить напоследок, но рисковать не стал — подставлять друга ему было не по душе, пусть и страшно зудели кончики пальцев. Он не дождался никакого ответа, даже вялого согласия, а потому настроение стало ещё более отвратительным. Хотелось уйти в одиночку невесть куда, в самый конец посёлка, где почти никто и никогда не ходил, забрести вглубь леса и остаться наедине со своей головой, с отравленными мыслями и желаниями, которые даже сам Пятифан никак не мог прояснить. Куда порывалась его душа, чего хотелось всему естеству и отчего теперь дух и тело не находили себе места в привычном темпе и гуще жизни, он никак не мог выяснить, а каждый бессмысленный диалог, похожий на все остальные, ему казалось, только отдалял момент осознания. Оттого говорить не хотелось. Бессмысленно проводить время, убивать каждую секунду в однообразии бытия у него с каждым днём оставалось всё меньше желания. Что с этим делать и как спасаться — он не догадывался. Только терпел вечное беспокойство души, словно заключённой в тесную клетку, где не было места даже расправить усталые крылья. Стиснутой птице оставалось, пожалуй, лишь с тоской наблюдать за стремительным вихрем жизни, полным забвением созданий вокруг и их упрямым шагам в полутьму. Преисполненные доверием воле случая, надеждой на благородность непредсказуемого мироздания, люди приближались к болоту, зыбучим пескам смертельного лабиринта без выхода.       — Не то мы делаем что-то, — добавил напоследок Рома, неспособный точно выразить, что именно происходило неправильно. Бяша промолчал, отбил порог дома и распахнул дверь. Из глубин родного пристанища тут же вырвался запах пирожков, обдал их безграничной любовью, окунул в широкие крепкие объятия домашнего уюта, и друзья с лёгкой душой вошли в обитель тепла и ласки. Подобный напор светлых чувств выставил все прошлые тревоги за дверь и будто закрыл глаза мягкими горячими руками. Рома забылся, взор его затуманился, и сердце на краткое мгновение обнажило нежную, хрупкую часть, ещё не загрубевшую и не застывшую в натиске жестоких ударов равнодушного мира. Они привычно прошли в кухню к хлопочущей бабушке, растянулись в улыбке, как всегда это бывало, и лица их на секунду стали лицами тех далёких звонких ребятишек, которыми они некогда были.       — Проголодались, как волки, Ба! Ставь на стол скорей! — воскликнул Бяша, пока мыл руки. Хотя он скорее просто намочил их и тут же вытер махровым полотенцем подле умывальника. Уселся за стол напротив Ромы, не сводя взгляда с улыбчивого лица бабушки, которая суетливо ставила на стол все вкусности, упрятанные дома.       Пятифан ощущал потоки бодрой, молодой жизни, которые источали каждые движения, смешки и неизменно яркие глаза этой стремительно стареющей женщины. Однако строгий ход времени, казалось, ничуть её не пугал, словно для неё не был он палачом и вестником неизбежного. Рома всегда видел её задорной девчонкой, громкой и полной сил, какой она, он был уверен, была когда-то. Порой Пятифану казалось, что он видел её юной, как они, ощущал в ней душу неуёмного заводилы, готового броситься во все приключения с головой, и внутри отрадно свербило от подобного вида. Они никогда не спрашивали у неё, какой она была раньше. Осознание этого юношеского равнодушия закололо в сердце, сжало маленький клубок вен и артерий в изуродованных пальцах до нервного вздоха. Страшно к ней привязавшись, никто не додумался расспросить о былых прытких годах её детства.       Теперь Рома никак не мог отделаться от желания выяснить, вправду ли она была такой, какой он себе её представлял, горел ли в зелёных глазах пламень необузданной души, искрилось ли всё её естество силой и упорством бодрого сознания. Хотелось послушать историю долгих лет взросления, окунуться в те мгновения, которые превратили этого человека в самую добрую, звонкую и живую бабушку во всём затхлом умирающем посёлке. Он перекатывал слова на кончике языка, как спелую, истекающую соком ягоду меж обветренных губ жарким знойным летом, но никак не мог произнести вслух то, что образовалось в голове. У них никогда не было нужды и привычки спрашивать о подобной незначительной вещи, оттого сейчас ему казалось это глупостью и неким детским безумством, на которое ему не хотелось решаться. За один короткий вдох времени былое любопытство и уверенность в желании послушать рассказ задохнулись в глубине младого естества. Он с благодарностью взял объятый паром пирожок, в немой досаде отломил кусок и проглотил без того наслаждения, какое у него бывало раньше. Обожаемое Ромой лакомство походило в эту минуту на безвкусную кашицу, пережёванную во рту совершенно механически, без цветных вспышек наслаждения и удовольствия.       — Ромочка, чего затих-то? Обычно не перекричишь тебя, а сейчас как мышь уселся и сидишь, — проницательный взгляд устремился, казалось, в самое сердце. Глубоко, куда никому не было доступа и куда никто не пытался достать. Пятифан смутился от добродушного, словно знающего взгляда, выпрямился, как по команде и отчеканил чрезмерно высоким торопливым тоном:       — Всё нормально, устал. Пирожки вкусные очень, спасибо!       Улыбка не сходила с её лица: спокойная, несколько усталая, полная любви и сострадания к немым переживаниям неокрепших умов. Рома походил на раскрытую книгу с большим шрифтом для детей, только начинающих читать — по одному виду напряжённого лица можно было догадаться, что творилось и металось у мальчишки там, куда он неистово оберегал вход. Он не умел управляться с чувствами, не знал, как их скрыть или выразить, как завернуть их в нужную обёртку и правильно подать на съедение искушённой зубастой публике, а потому все душевные порывы и горести прорывались из глубин зимнего обмороженного леса без позволения, против изъявленного желания.       Рома ощущал, как она невесомо касалась струн его разума, перебирала их в пальцах, обглоданных артритом. Однако больные суставы не создавали помехи в её аккуратной игре на натянутых струнах, она продолжала внимательно перебирать каждую, недолго задерживала одну на самом кончике указательного пальца, отпускала с мелодичным звоном и ухватывалась за следующую. К горлу подступил ком, ладони едва вспотели, и Пятифан поспешил отвести потерянный взгляд от пристального цепкого взора.       Густой лес вновь провалился в потёмки. Искривлённые ветви стали походить на протянутые уродливые руки, загудел ветер ровным ледяным воем, и волк в очередной раз продрог.       Они перебросились несколькими словами, обменялись безобидными колкостями с Бяшей, а после Роме непреодолимо захотелось домой, в маленькую тёмную комнатёнку, где ни единое живое создание не способно было его беспокоить. Он быстрым шагом преодолел путь до двери, попрощался, и звуки ботинок пропали в голосе осеннего ветра. Пятифан брёл домой, обласканный колючим кусающим холодом, вслушивался в вялые перебранки воронов, провожал взглядом их размеренный полёт, отчаянно думая, почему ему сделалось так невыносимо нестись в привычном темпе, в котором неслись все остальные. Почему мысли его стали отравленными, почему неясная болезнь поразила его живой не обременённый некогда ум до такой степени, что даже разговоры с другом казались неполноценными, уродливыми, серыми и безжизненными. Всякие краски потеряли яркость, всякая эмоция потеряла силу, всякое чувство походило на призрачный дух былых ощущений. Пятифан глядел в зеркало и видел только бледное иссушенное месиво, непривлекательный сухофрукт в отдалении стола.       Последним пятном, режущим глаза налитым пурпурным цветом, была стылая на коже пальца кровь. Она запомнилась ему отчётливо, ясно прорисовывались все те дорожки и тропки, которые она описала на его отпечатке. Рома прокрутил неповторимое изображение у себя в голове, почувствовав, как ладони снова вспотели, пойманные пастью мороза. Блёклое чувство раздражённой досады взбрыкнуло где-то внутри, а после водная гладь вновь выровнялась. Озеро снова перестало колыхаться в игре буйного ветра, Рома глубоко вдохнул и продолжил ход дальше.       Дома его встретили тихим приветствием. Он закрылся у себя в комнате и разлёгся на мягкой тёплой кровати, на которой мать сменила постельное бельё — запах свежести бесцеременно врезался в нос. Она убрала и все его вещи — Рома снова ничего не найдёт. Подобное действие мамы — нетерпеливая уборка комнаты, личного пристанища, — в прошлом вызвала бы массу недовольства и ругани, однако сейчас он принял это в спокойствии, с лёгким слоем равнодушия и застудил последние крупинки жаркого возмущения. Сейчас не было дела до такой мелочи, несущественной демонстрации родительского неодобрения. Пятифан знал — мать непременно ему всё выскажет завтра, если не сегодня, как только закончит хлопотать с ужином. Он прикрыл глаза с чувством, словно опустил самый тяжкий и неподъёмный груз, который ему только доводилось когда-то волочить за собой. Выслушивать лекции матери — последнее, чего ему хотелось в завершении дня, потому он молился, чтобы она сжалилась и оставила подобный акт нравоучений до лучших времён. Хотя бы до завтра. С утра она едва ли успела бы его поймать, поскольку он моментально вылетел бы из дома, направляясь в унылый класс слушать не менее нудный урок. Вечером она бы уже позабыла былое острое чувство, которое у неё вызывал вид горы грязной одежды, сваленной в один огромный несуразный отвратительный ком. Пятифан надеялся, что удастся спастись. Желания слушать наставительную авторитарную интонацию у него не возникло.       Желание отделаться от ощущения вечного недовольства собой и размеренным течением жизни пылало неутолимым пламенем среди зимнего скрюченного леса. Волк вдыхал пепел.