Львиная доля

Они могли бы встретиться совсем по-другому. Могли бы плыть вместе на теплоходе по Волге, и в один из дней заговорить друг с другом на палубе. Светило бы солнце, пахло речной водой и играла успевшая надоесть песня "на теплоходе музыка играет". И Волга блестела бы как огромный алюминиевый поднос, и Лев бы спросил: "Вы не против, если я закурю?" И буква "р" с мягкой картавостью перекатилась бы у него во рту. Они могли случайно купить билеты в одно купе скорого поезда «Ленинград-Москва». На столе бы стоял стакан с чаем и лежали скорлупки от вареного яйца, завернутые во вчерашнюю газету «Литература и жизнь». "Простите, у вас тут мыло осталось," — сказал бы как-то с утра Иван, а Лев поднял бы глаза от книги и торопливо провел рукой по гладко выбритой щеке. Они могли бы познакомиться в армии. Попав вместе на дежурство, они бы чистили картошку, а Лев сказал: "Ты неправильно чистишь". Иван бы поднял на него глаза и вяло огрызнулся, картошку он в самом деле чистил плохо. Но Лев был не годен по состоянию здоровья, и никогда не служил. Они могли бы пройти друг мимо друга на улице, могли сидеть рядом в транспорте, столкнуться локтями в универмаге... Тогда они вряд ли бы познакомились, но случаи бывают разные. В конце концов, Иван мог бы приложить холодный круг стетоскопа к груди Льва, если бы тот хотя бы раз в жизни заинтересовался своим здоровьем. Но это совсем другая история… Тем не менее, судьба свела их в ноябрьский день тысяча девятьсот шестьдесят второго. Шел мелкий колючий снег, и на улицах было сыро и слякотно. Иван вошел в свою квартиру, которую после смерти матери делил по-прежнему с двумя сестрами, и с порога увидел слишком много обуви, почувствовал чужой запах духов и услышал с кухни голоса и смех. После работы ему хотелось поесть, смыть с тела извечный медицинский запах и лечь в кровать, а никак не встречать нежданных гостей. Он со вздохом бросил портфель возле вешалки, не включая света, снял плащ, расшнуровал ботинки и вошел на кухню, которая в вечерних сумерках, заливших квартиру, сияла теплым желтым светом. За столом сидела Лида с накрученными локонами и в вечернем платье, Маша в простой блузке и юбке, в которых ходила на работу в школу, незнакомая нарядная женщина с подвижным лицом и мужчина в сером растянутом свитере. Завидев его, Лида вскочила и радостно воскликнула: — Вот и наш Ваня! Иван, знакомься, это Надежда Андреева, актриса БДТ, — женщина протянула руку, и Иван легонько пожал ее, — и Лев Михалыч, он... — Будущий великий поэт, — смеясь, подсказала актриса. — Да брось, Надя, — без смущения, скорее с легким раздражением проговорил Лев и протянул руку, второй держа сигарету, — Просто Лев, самый обычный поэт. Картавил он так, что "р" у него выходила какой-то мурлыкающей. Иван сам не знал почему обратил на это внимание. — Иван, — зачем-то повторил он, пожимая его неожиданно крепкую и мозолистую руку. — Мы познакомились на поэтическом вечере у Ахматовой, — продолжала щебетать Лида. — Кто ж тебя туда пустил, — вполголоса кашлянул Гагарин, и все рассмеялись. — Это я пригласила Лидочку, — пояснила Надежда. — А Лев там читал свои стихи. Он натурально гений, говорю вам, Иван. Вам непременно надо его послушать!.. — Был бы очень рад, — проговорил он, тщательно скрывая равнодушие. Не к поэзии в целом, нет, стихи он любил, но конкретно к творчеству этого неизвестного ему человека в сером свитере с прожженым сигаретой рукавом. — Садись поешь, Ваня, — Маша поднялась и уступила ему место. Во время ужина он больше молчал, а говорили в основном Лида и актриса, и изредка что-то отвечал Лев. Несмотря на его невзрачный вид, голос Льва обладал каким-то магическим эффектом звучать внушительно, совершенно не будучи громким. В конце концов, Гагарин поймал себя на мысли, что только и слышит его мягкий и серьезный голос, но совершенно не улавливает смысла беседы. Он убрал тарелку в раковину и поднялся. — Извините, устал с работы, пожалуй, покину вас. — Ну что вы, Иван, мы же ещё не открыли вино! — И всё-таки вынужден отказаться. Он покивал головой гостям и скрылся за дверью. В своей комнате он лег почитать, но через какое-то время задремал, и проснулся только когда хлопнула входная дверь. А восторженный голос Лиды продолжал звенеть из коридора.

***

И всё же однажды он услышал его стихи. Прошло всего около месяца с первой встречи, о которой Иван практически забыл. В субботу утром Лида потащила их с сестрой, несмотря на вялые протесты, в чью-то квартиру, довольно большую и красивую. Подняв голову Гагарин увидел потолок с лепниной, кое-где облупившейся. Встречало их сразу несколько людей, так что понять, кто хозяин этого великолепия, было трудно. Судя по всему, Лидочку все знали, ей жали руку, один элегантный товарищ даже приложился к ней для поцелуя. Шум, громкие разговоры, плывущие по комнатам клубы сигаретного дыма. Иван шел за сестрой и вглядывался в лица ленинградской богемы. Они были самыми разными. Он ожидал наткнуться на лицо недавнего знакомого, Льва, но не увидел его. Начались чтения. Поэтов и поэтесс представляли, а затем они начинали читать. Кое-что Ивану нравилось, кое-что нет, в конце концов он утомился от бесконечно сменяющихся лиц, и от стихов, и почувствовал нетерпение и желание выйти на улицу. Он уже пару раз переглядывался с Машей и видел, что она думает о том же. Но внезапно Лида задергала его за рукав. В круге света появился Лев в том же самом заношенном сером свитере. Он несколько раз дерганно кивнул, объявили – Лев Мечников. Он произнес название (весьма банальное), и без особой паузы начал читать. По началу показалось, что читал он совершенно без выражения, но затем монотонные слова начинали звучать как глухая тоскливая мелодия. Лев не смотрел ни на кого в комнате, он слегка поднял голову и глядел поверх голов в одну точку. Иван почувствовал какое-то смутное волнительное чувство, которое бывает, когда в произведении звучит то, что ты чувствуешь, будто у этого внутри тебя вдруг появился голос. Стихотворение было недлинное и быстро оборвалось. Комната притихла, а потом разразилась аплодисментами. Аплодировали, впрочем, ничуть не больше, чем другим до него. Ивану вдруг стало жаль, что он не познакомился с этим человеком, когда он приходил к нему домой. А ведь, вероятно, он больше не придет. Иван с трудом сглотнул. Он посмотрел по сторонам, пытаясь понять, почувствовали ли другие что-то подобное. Но не прочел на соседних лицах ничего особенного. Маша, когда они встретились взглядами, показала ему рукой по шее жест, мол "сыта по горло". Тем временем, Лев коротко поклонился и торопливо отступил назад. Там кто-то хлопал его по плечу, а в круге света появилось новое лицо. Когда вечер подошёл к концу, он протолкался к Льву, который в углу пил с какими-то мужчинами. Иван встретился с ним взглядом и проговорил: — Хорошее выступление. Мечников будто не сразу вспомнил его, а может и не вспомнил вовсе. Он растерянно кивнул и сказал "спасибо". После этого Гагарину ничего не оставалось, кроме как пойти к выходу. Они шли по ночной улице, с обеих сторон под локоть его держали сестры, а он чувствовал себя слегка пьяным, и пытался вспомнить слова стихотворения, но не мог. Откуда-то играла музыка.

***

— Как можно преследовать человека за то что он пишет, пишет, потому что не писать не может... Это как арестовать кого-то за то, что он дышит, или за то, что любит кого-то... — хрипло проговорил Лев в ночной тишине. Иван лежал на боку и смотрел на его четко очерченный темный профиль, на шевелящиеся губы и дрожащие ресницы. Он впервые откровенничал с ним о своем писательстве, и о преследованиях, обо всем этом. Обычно он просто говорил насмешливо "У меня черный воронок вместо такси, забирает в любое время дня и ночи". На самом деле, он уже несколько месяцев мотался по квартирам друзей и знакомых, потому что боялся, что заберут среди ночи. Этого он почему-то боялся больше всего, днем он держал лицо и был даже весел, а ночью не мог. На самом деле, Иван даже толком не знал, за что преследуют, он узнавал случайно по слухам, что за какую-то старую связь с каким-то бывшим пилотом, который пытался сбежать из страны, ему сейчас пытались пришить госизмену, уже пытались арестовать за тунеядство и чёрт знает за что ещё. На деле, произведения Мечникова просто были неудобны власти, а поводы можно найти разные. Все считали, что это может кончится высылкой, и повезет, если не тюрьмой. Лев замолчал и лежал неподвижно, чуть склонив голову вбок и глядя за окно. Шел крупными хлопьями снег. Они долго долго лежали молча, и когда Гагарин протянул руку, и аккуратно провел ей по плечу Льва, ему показалось, что он коснулся каменной статуи. Тем не менее Мечников как будто очнулся ото сна, он приподнялся на локте и попросил: — Мне, конечно, очень неловко, но может выпьем по чуть-чуть? — Пошли. И вот поэт сидел у него на кухне в обыкновенной белой майке и жадно ел маринованные огурцы. И чересчур, пожалуй, жадно пил водку. Гагарин замечал у него эту болезненную черту. Алкоголем Лев злоупотреблял до того, что практически мог называться алкоголиком, он пил не в веселых компаниях, а вот так, с горя, до темного забытья. — Ты голодный что ли? — спросил Иван. — Да нет я... Немного. — Ну что ты молчишь. У нас же есть что поесть! — Достаточно и того, что пустили ночевать, — сказал он, пожимая плечами. — Лёв, ты можешь хоть каждый день у нас спать, ты же знаешь, я... — Знаю, — Лев посмотрел на него, подняв брови и на его лбу обозначились две прямые черты, — но я так не могу. Чуть помолчав, он добавил: — Ты замечательный человек, Ваня. Не губи свою жизнь. — Не понимаю, о чем ты. — Хорошо, если так. Иван покраснел, отвернувшись к плите. — Мне выйти или можно тут курить? — спросил Мечников. — Ты же курил уже много раз, — рассеянно проговорил Иван, не поворачиваясь. — Мало ли что изменилось. Гагарин открыл форточку, и с улицы полился морозный воздух. Он взял с подоконника пачку и достал сигарету. Закурил, не поворачиваясь и глядя за окно. Там была нешуточная метель, и во дворе не было видно практически ничего, кроме одинокого фонаря, светившегося желтым болезненным светом. — Извини, Ваня, я тебя должно быть обидел, — раздался в образовавшейся тишине негромкий голос Льва. Иван повернулся. — Да нет, всё нормально. Он курил и смотрел на Мечникова, а тот сидел боком к нему и, прижав пальцы к тонким губам, длинно затягивался своей сигаретой. В спину дуло из форточки. Лев посмотрел на него своими серьезными и грустными глазами. — Знаешь, а ведь меня напечатали в "Синтаксисе", — вдруг горько сказал он, выпуская дым изо рта, — столько не печатали нигде, и — вот. Только вот мне от этого только хуже станет, когда они узнают. — У тебя нет экземпляра? — Был, но я... В общем, могу достать... Только зачем? — Хочу прочитать. Лев дернул едва заметно уголками губ. — Ладно, только хранить у себя не рекомендую. Мало ли, сам понимаешь. Лев никогда не читал ему свои стихи. Он вообще читал их только на поэтических вечерах и квартирниках, и то, будто нехотя, хотя когда начинал, эта скованность спадала с него. Голос у него был проникновенный, и грассирующая "р" придавала его речи какой-то гипнотический, совершенно завораживающий эффект. Читая, он тихонько покачивался с пятки на носок, будто сам входил в транс.

***

Из Сибири Лев возвращается бородатым, ещё более молчаливым, с какой-то блуждающей отрешенностью во взгляде. Незнакомым. Чужим. Он кивает Ивану как-то строго, и, кажется, что равнодушно. Спустя пару недель в городе он сбривает бороду и будто отогревается, становится похожим на себя. Но когда за столом у общих знакомых он смотрит на Ивана, то взгляд его, темный и тяжелый, выдержать трудно. Гагарин опускает глаза, но затем смотрит снова. Почему-то целый вечер они молча сверлят друг друга глазами, а потом уходят одновременно, и идут по мерзлой улице рядом, засунув руки в карманы и подняв от холода плечи. Лев вдруг говорит — "пойдем пройдемся по набережной". И они идут абсолютно молча, а фонари отражаются в черной воде канала, которая в темноте кажется густой и маслянистой как нефть. Они останавливаются на мосту. Ивану хочется о чем-то спросить Мечникова, хотя бы о Сибири, о ссылке, о том, что он сейчас будет делать, но он смотрит на него и молчит, а Лев смотрит на него в ответ, и холодный ветер с воды сдувает с его лица отросшие волосы. — Тебе вроде в другую сторону. Помню, ты на Ваське жил, — говорит наконец он, смотря на него так же тяжело и внимательно. — Я потом... на метро доеду, — глупо отвечает Иван. И провожает его до дома на Литейном проспекте. У арки, ведущей во двор, Иван собирается выдавить из себя прощание, но Лев говорит: — Пошли. Иван, чувствуя себя одновременно навязчивым и слабовольным, идет за ним. Лев живет в коммунальной квартире, хранящей остатки былой роскоши — камины, лепнина на потолке, эркеры. Они с кем-то здороваются, вешают одежду в коридоре, проходят в комнату Мечникова. В ней много книг и много каких-то странных вещей вроде матросской бескозырки, большого глобуса, медной фигурки орла... Лев закрывает дверь и включает светильник с зеленым абажуром. Он стоит прямо перед ним и свет лампы падает на его лицо, заостряя черты. — Ваня, Ваня, — говорит Лев, скользя взглядом по его лицу. Он вдруг подходит совсем близко и берет его лицо в ладони. Ивану хочется вырваться и убежать от этого зеленого света лампы, от пыльного запаха книг, от черных внимательных глаз Льва, который все видит, и все знает о нем. "Ты замечательный человек, Ваня. Не губи свою жизнь," — всплыло из памяти. Лев прижимается губами к его губам, и подбородок у него шершавый и колючий. Иван не знает как отвечать на этот безапелляционный поцелуй, в конце концов его никогда не целовали мужчины, да и женщины... только одна, очень, очень давно. Он позволяет целовать себя, он приоткрывает губы, и дышит загнанно, будто ещё немного и издаст какой-нибудь задушенный стон. Лев отпускает его и нервно облизывает губы. — Ну, это хотел? — спрашивает он с какой-то непонятной интонацией в голосе, похожей на злобу. Иван смотрит за его спину на стол с пишущей машинкой и на гипсовую голову какого-то античного юноши, у которого откололся нос, что делало его похожим на сифилитика. — Я пойду, — с трудом говорит он и, развернувшись, утыкается в облезлую дверь, слепо ища руками на ней шпингалет. Лев отворачивается к окну, и его темная фигура превращается в черный силуэт как в театре теней. Потом Гагарин выскользнул из квартиры, скатился по лестнице и оказался в темном дворе-колодце. Под ногами мелькнула и убежала в темноту кошка. Метро, конечно, давно закрылось. Иван шел по улице, чувствуя одновременно тяжелое тошнотворное чувство и примесь странного иррационального удовольствия, прокручивая раз за разом в голове ощущение чужих губ, колючего подбородка, злобу в голосе, безносую голову, матросскую бескозырку, зеленую лампу... Он дошел домой часам к трем ночи. Лида давно спала, а Маша посмотрела на него молча и укоризненно, и ушла обратно в комнату. Должно быть подумала, что пришел пьяным.

***

С того случая минуло недели две. Снова вечер, патефон, разговоры, выпивка и танцы. Волкович, совсем ещё студентик с копной кудрявых волос, умел устраивать вечера. Он был бездельником, знал чуть ли не всех в городе, кого стоило знать, и при этом никогда не боялся ареста, так как его дядюшка был видный НКВДшник. Для уютно устроившегося под крылом дяди, он чересчур сильно костерил положение дел в стране, но это можно было ему простить. Сначала опасаешься, что он это для проверки, а потом сообщит куда следует про тех, кто с ним соглашался, но потом понимаешь, что он для такого слишком молод и непосредственен. Итак, вечер подходил к концу. Лев бросил на меня через стол взгляд с прищуром и, встав, засобирался уходить. Из гостиной было видно коридор до самой двери, обитой кожей. Волкович подал ему плащ и шляпу. Я смотрел на это через коридор и заставлял себя остаться на месте. Мне не стоило идти с ним, потому что если пойду, то неизбежно попаду снова в ту комнату с зеленым абажуром. Я запретил себе вызывать в памяти воспоминания того вечера, но они бесконечно повторялись в голове, крутились, как заевшая пластинка, волновали воображение. Зеленый абажур, голова Аполлона без носа, глобус, фигурка орла, матросский китель... Что было бы, если бы я тогда не ушел? Я сходил с ума, я был сам себе противен, между тем ко Льву я отвращения не испытывал. Только душащее желание приблизиться к нему, коснуться его хотя бы случайно. Беспомощное, сильное чувство, которого я не мог подавить. Как только дверь за Львом захлопнулась, я встал. Я сообщил, что уже поздно, и мне пожалуй тоже стоит пойти. Простился со всеми, накинул пальто и взяв шляпу в руки вышел за дверь. Конечно, Лев давно ушел, но я готов был даже идти по улицам вслед за его спиной, мелькающей впереди. Со школьной скамьи я не испытывал такого необратимого по своей силе чувства, чувства, готового на совершенно жалкие и глупые жесты. Я торопливым шагом спускался по лестнице, как вдруг за следующим ее поворотом столкнулся со Львом. Тот стоял у подоконника, и увидев меня, довольно хмыкнул. Я замер и, кажется, не смог сдержать на короткий миг появившееся на моем лице выражение испуга человека, пойманного с поличным. Лев проговорил: — А я все думал, выйдешь или нет. Я беспомощно коротко улыбнулся, пожав плечами. Мы молча вышли на улицу. Во дворе было темно, хоть глаз выколи. Направились к арке, из которой лился маслянистый желтый свет фонаря. В одном месте Лев коротко схватил меня за локоть и потянул на себя. — Лужа. Мы шли быстро, подгоняемые холодом. В одном месте он повернулся и спросил: — Хотел поговорить о чем-то? — Да нет, — вздохнул я, — просто пройтись. Мы снова свернули к черной, как мазут, воде канала. Пошли вдоль него. Лев шел рядом со мной быстрым шагом, сгорбившись и сунув руки в карманы, мне приходилось ускорять шаг. Мы остановились на мосту, он схватился руками за перила и долго молча смотрел вниз.

***

— Я не боюсь ссылки, не боюсь депортации, я боюсь только... что меня в психушке запрут. Я там сойду с ума. Я знаю, что сойду. Лучше уж каторга. — Всё как-нибудь решится... Такие люди за тебя просят, и... Из-за границы тоже. Все хорошие люди за тебя, значит всё наладится... Конечно, любые слова звучали банально и никак не помогали. Он аккуратно провел рукой по его затылку и шее. Лев уронил лицо в ладони и шумно вздохнул, зябко поднял плечи. — Не надо, не утешай меня, Ваня. Не надо меня жалеть. Многим хуже, много хуже, чем мне, я просто не имею никакого права жаловаться. Надо только набраться терпения... — Да ну что ты... — растерянно проговорил Гагарин, — жалуйся сколько угодно. Ты и так очень сильный, знаешь, на твоем месте я бы, наверное, уже сошел с ума, или застрелился, или перестал писать... не знаю. Мечников поднял на него взгляд. — Нет, нет-нет. Ты, Ваня, сильнее, чем думаешь, и ты сильнее меня. Но надеюсь, что тебе никогда не придется доказать это в жизни. — Если тебя сошлют куда-то, я хочу быть там с тобой. Лев прижал руку ко рту и отвел глаза. — Нет, — проговорил он шепотом, — ни за что. Я не дам тебе губить свою жизнь.

***

— Можно я...? Иван взял его за плечо. — Нет, не стоит. Лев стоял, кутаясь в серый шарф, и смотрел куда-то в сторону. Иван держал его чемодан. Удивительно маленький и легкий чемодан для человека, который навсегда покидал родную страну, и уезжал туда, где его не ждало ничего. — Вот как надо прощаться, — наконец сказал Лев. Он крепко пожал его руку, и поцеловал в обе щеки. Иван хотел бы сказать столько всего, но в голове было пусто. Единственное, что в ней крутилось, он не имел никакого права говорить. Он знал, что означает для Льва остаться в СССР. Он с трудом проговорил: — Ты мне напишешь? — Я буду писать по одному письму в неделю до тех пор, пока не забуду родной язык, — серьезно пообещал Мечников, а потом как-то лукаво улыбнулся. — Чего ты, — растерянно спросил Иван. Ему было не весело. — А что мне, плакать что ли? Так всё и должно было кончиться. Ты вот что, — он взял его за локоть и заглянул в глаза, — не вздумай меня жалеть. И вообще, поменьше обо мне вспоминай. У тебя должна быть своя жизнь. Пора было идти на самолёт. Иван обнял его коротко и крепко. Лев забрал чемодан. — Пока, стало быть. — Пока. Ни пуха, ни пера. — К чёрту, Ваня! Прощай, немытая Россия! — вдруг выкрикнул он так, что на него стали оборачиваться. Он пошел, а Гагарин смотрел ему вслед. Отчего-то хотелось, чтобы он хоть раз обернулся. Но он не стал. Так было правильнее. Иван вышел прочь из аэропорта в светлую июньскую ночь. Нужно было вызвать такси до дома, но он просто стоял и смотрел на мельтешение огней, а проходящие мимо люди толкали его плечами и чемоданами. Через три недели он нашел в ящике комода пачку сигарет, которые курил Лев. Он выкурил одну на балконе, абсолютно равнодушно прочитав об очередном проигрыше Зенита московской Торпеде. Погода этим летом стояла аномально жаркая, особенно для Ленинграда. Решил бросить курить. — Где мои туфли? — Какие? — Лодочки! Ты их брала! — Где брала, там и поставила. — Там их нету! — Ищи получше!.. От Мечникова пришла одна телеграмма из аэропорта Вены. Две недели назад. — Ваня, ты лодочки мои не видел? — в балконную дверь просунулась кудрявая голова Лиды. Иван потушил бычок о дно жестяной банки. — По-твоему, я их надел? — устало вздохнул он. — Кто тебя знает, — проворчала Лида и скрылась из виду. Во дворе мальчишки играли в футбол. Иван сложил газету и вышел с балкона. Потом, не раньше, чем через месяц, стали приходить письма. В одном из них Лев писал, что должно быть те, что он писал до этого, не прошли таможню, потому что он написал в них несколько своих новых стихотворений. Тогда только до Ивана в полной мере дошло, что в их переписке нет и никогда не будет ничего личного, ничего, потому что где-то там сидит какой-нибудь серенький человек, который вскрывает конверт и трогает своими руками бумагу, по которой скользила рука Льва, внимательно, но равнодушно читает написанные пляшущим почерком строки, и только он решает — достойно ли это письмо того, чтобы его адресат прочел его. Он запечатывает письмо обратно, если да, и оно, будто потеряв невинность, становится обыкновенной затасканной сотней рук телеграммой. А если нет — оно оседает в столе, оно умирает, потому что никогда уже не попадет в руки Ивана Гагарина, Большой проспект Васильевского острова, 62, квартира 12. Причем, серенькому человеку и самому нисколько не хочется читать чужие письма, только привычка сделала его достаточно толстокожим для этого, он обыкновенный мелкий винтик, стремящийся выслужиться перед кем-то повыше. Большинство стихов, написанных в то время, Иван читает уже много позже. Но редкие крупицы доходят через самиздат. И он чувствует что-то вроде гордости, когда над некоторыми из них видит инициалы И.Г. Ему он посвящает серьезные и меланхоличные стихотворения. Иван хмыкает, увидев несколько легких романтических стихов, подписанных некой М. Он знает, что где-то там Лев живет с русской балериной-эмигранткой, потом с итальянкой, потом ещё бог весть с кем. Он перебирается в США, получает место на литературной кафедре университета. Присылает фото, где он запечатлен посреди занятия со студентами — сидящий на столе и эмоционально взмахивающий рукой с сигаретой в пальцах. У Ивана мало фотографий, но он присылает несколько — со свадьбы Лиды и с чьего-то дня рождения. Лев отвечает пожеланием Ивану скорее прислать фото, где он сам в роли жениха. В самиздате начинает гулять стихотворение без посвящения, в котором Лев обращается к кому-то "мой милый рыжий и святой". Иван даже знает к кому. Мечников был единственным, кто называл Ивана рыжим. Он был вообще-то блондин, на то, что он оказывается рыжеватый блондин глаза ему открыл Лев. Иван невзначай упомянул об этом стихотворении в следующем письме. Лев ответил, что вообще не понимает о чем речь. Врёт, конечно. Иван хранит все его письма и страницы со стихами из самиздатовских журналов в столе. Он бы не избавился от них и под страхом ареста. Там же лежит единственная их совместная фотокарточка — они сидят в обнимку на диване, на фоне цветастых штор и рука Гагарина лежит на колене Льва. Оба они, конечно, слегка выпившие. Лев начинает писать прозу на английском, выпускает несколько эссе и рассказов. Иван в шутку жалуется, что не может их прочитать потому что по-английски не понимает, и Мечников переводит их на русский. Все переводы, которые успели сделать на родине, он безбожно костерит. Несколько раз Лев через знакомых, едущих из Америки в Россию, передает Гагарину подарки — авторучки и даже часы. Присылает также косметику его сестрам. Иван пишет письма подолгу, стараясь выводить слова аккуратным разборчивым почерком. Иногда переписывает начисто. Постепенно у него вырабатывается особый почерк — для писем Льву. Забываясь, он начинает писать им в рецептах и медицинских картах пациентов.

***

Иван вырвался за границу в девяносто первом, когда отменили выездные визы. До этого его не выпускали из страны, как он подозревал, именно за некие дружественные отношения с эмигрантом Мечниковым. Он сходил по трапу самолета, шел мелкий дождь, а он морщился, и не мог осознать, что он в другой стране, на другом континенте. Он сжимал в одной руке шляпу, чтобы не сдуло ветром, а в другой полупустой чемодан. Ему был пятьдесят один год, и большая часть жизни была позади. Он знал, что никто не встретит его у аэропорта, потому что не сообщал Льву о своем прибытии. Отчего-то ему хотелось просто прийти к нему и сказать: — Ну, здравствуй. А он бы обрадовался или испугался, черт его знает. Возможно, они оба слишком стары для таких глупых выходок, но Иван подавал прошение на выезд каждый год в течение тех двадцати лет. Это была его традиция. Он привычно нес документы, привычно и равнодушно разворачивал пришедший отказ "по мотивам государственной безопасности". Какую опасность для государства мог нести один несчастный мужчина, желающий навестить другого мужчину на другом конце света — большой вопрос, ответа на который, увы, нет. Он сел в такси и, не думая, привычно произнес: "Добрый день". Таксист расплылся в улыбке и с сильным акцентом ответил: "Privet". Иван исправился: — Hello, Remsen street, 50. — Brooklyn? Okay, — весело отозвался таксист. Его видимо отчего-то позабавила его русская и ломаная английская речь. Или может они просто действительно улыбаются всё время... Гагарин попытался посмотреть в боковое зеркало автомобиля. Оттуда на него смотрело привычное невыразительное постаревшее лицо, с глубокой морщинкой между бровей. Он тронул подбородок, тщательно выбритый накануне. Водитель, кажется, сказал что-то о свидании и посоветовал купить цветы. Иван понял в общих чертах и внутренне усмехнулся. — Thank you, — несколько невпопад ответил он. Нью-Йорк — огромный город. Ивану казалось, что он оказался в каком-то фантастическим фильме, и вид небоскребов казался ему нереальным. Он подумал — что если действительно купить цветы? Это было бы так же глупо и неуместно, как и его приезд, так что идея не худшая. Но он будто был на другой планете и не знал, где на этой планете купить цветы. Такси остановилось возле трехэтажного дома. За то продолжительное время, что они ехали, дождь прекратился, и выглянуло солнце. Таксист вышел, чтобы вытащить из багажника чемодан. Иван вдруг увидел, какой у него рыжий, потертый и старый чемодан, в сравнении с блестящим никелем иномарки таксиста. Он отдал ему деньги и пошел к дому. Квартир в доме не было, и деревянная черная дверь, находящаяся прямо перед Гагариным принадлежала только Мечникову. Он сам говорил, что живёт сейчас как будто в собственном особняке, только рядом есть ещё двери к соседям. Он нажал на кнопку дверного звонка. Ему вдруг подумалось, что будет неловко, если Лев живет с женщиной. Он даже подумал, что он наверняка живет с женщиной. Ну что с того. Никто не открывал. Он позвонил ещё раз. Где-то за дверью раздалась неразборчивая ругань на смеси русского и английского. Дверь открылась, но только на цепочку. — Get fucking out of here! I’m not interested in whatever you wanna sell! Голос Льва стал гораздо более хриплым, чем он его помнил, и очень непривычно звучал на другом языке. В щели показался глаз. Он смотрел на него в течение нескольких секунд, а затем за дверью раздалось нечто похожее на шокированный вскрик. Цепочка мгновенно щелкнула, и дверь распахнулась. Великий поэт являл собой очень интересное зрелище. Всё ещё очень черноволосый, с щедро посеребренными сединой висками, всклокоченный и в домашнем теплом халате. На носу у него сидели округлые очки в тонкой серебристой оправе. — Ну, здравствуй, — отрепетированно выдохнул Иван. Лев схватил его за плечи и заглянул в лицо, всё ещё совершенно чудовищно молча. Он нервически ощупал его и наконец судорожно обнял, крепко прижавшись лицом к воротнику его рубашки, пахнущей неизменным советским одеколоном. Так они и стояли, молча сжимая друг друга. Гагарин почувствовал, как защипало в уголках глаз. Он прижался щекой к его волосам. От Льва пахло незнакомо, чужим парфюмом, чужим шампунем, другим сигаретным дымом, незнакомым алкоголем... Тогда, двадцать лет назад, он пах знакомым одеколоном, водкой, сигаретами "Ява", и чем-то своим, терпким и грустным. Пережив первый шок, Лев резко отстранился от Гагарина, держа его за плечи на вытянутых руках и оценивающе оглядел его лицо. — Ты почти не седеешь... И такой же красивый как раньше. Ты случайно не начал ещё носить очки? — Только для чтения, — рассеянно улыбнулся Иван. — А вот ношу почти постоянно... Надо... это... зайти в дом. Я сделаю кофе, — проговорил Лев как-то отстраненно, глядя задумчиво в сторону. Гагарин поставил чемодан в темной прихожей, скинул пальто и стал разматывать шарф. Лев, стоящий рядом так, будто боялся, что Иван исчезнет, выхватил шарф из его рук. — Это же я присылал! — Я его уже пять лет ношу не снимая.

***

Он слушает неровное биение его сердца через стетоскоп и знает с ужасающей точность, что это. Он знает какие слова написал бы в медицинской карте, какие выписал бы рецепты, с какой тянущей тяжестью он посмотрел бы в глаза пациенту, потому что это не лечится, от этого в скором времени умирают внезапно и не дожидаясь приезда врачей. В любой момент. А Лев не был его пациентом, никогда не был. В первый раз в жизни он прислонил прохладный щуп всеслышащего стетоскопа к его груди. И он не мог поднять на него глаз. Он почувствовал как сжалось в груди, будто это у него было больное сердце. У него, а не у Льва. И мысль — может всё-таки ошибка? Но Иван был хорошим врачом, действительно хорошим. Он не ошибался. — Ну что там, доктор? Я буду жить? — шутливо спросил Мечников и потрепал Ивана по волосам. Тот не поднял на него взгляд, продолжая смотреть куда-то в область живота, и выговорил, с трудом придав голосу интонацию спокойной рекомендации, без всякой паники или отчаяния: — Тебе бы сходить к хорошему кардиологу, Лёв. Он умел это делать мастерски. Он вообще научился держать себя в руках, работая там, где тебе периодически приходится говорить людям, сколько им осталось жить. — И кури поменьше, — добавил он, снимая стетоскоп с шеи. — Да ну его. Всё равно нам срок отмерян, ходи не ходи по врачам. Иван почувствовал злость. Первый раз злость на Льва за его равнодушие к самому себе, за его фатализм. Он вышел из комнаты молча. Ведь признаки были раньше, и боль, и давление, и приступы. Почему было не пойти к врачу вовремя, когда ещё можно было что-то сделать?! "Береги себя," — писал ему Гагарин в каждом письме. Не берёг. Никогда не берёг. Не найти на свете человека, которому было бы настолько же плевать на самого себя.

***

Иван сел в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Из динамиков объявили рейс — Нью-Йорк - Санкт-Петербург. Когда Иван в последний раз улетал из родного города, тот ещё звался Ленинградом. А прошло всего навсего шесть лет. Подумать только, шесть лет. И в этих шести годах было больше жизни, чем в предыдущих двадцати. Ивана тронули за плечо. Он медленно открыл глаза. Стюардесса по-английски попросила пристегнуть ремень. Английский стал для Гагарина почти родным за эти годы. Лев учил его, да и обстановка не позволила бы совсем не знать языка. Иван пристегнулся. Хотелось курить. Он просил Льва бросить, но тот не хотел, или просто не мог. Несколько раз пытался, но в итоге начинал снова. Сам же Иван бросил окончательно пару лет назад. За последний же месяц он пристрастился к курению сильнее, чем раньше. Хотя от этого, пожалуй, было только хуже. Гораздо, гораздо хуже. Все сигареты мира пахли как Лев, как воротники его рубашек, как его волосы и руки. В последний год он почти уговорил Льва съездить на родину, где его реабилитировали и наградили, и широко начали печатать. Но вернуться ему уже было не суждено. Возвращалась только его часть — стихи. Лев бы сказал — его главная часть. Гагарин сжал руки на подлокотниках. Самолет наконец начал набирать скорость. Иван знал, что уже никогда не побывает в Нью-Йорке. И, наверное, уже нигде больше не побывает. Когда при наборе высоты панорама города открылась глазам последний раз, перед тем как скрыться за облаками, Гагарин даже не взглянул на него. Прощай, Нью-Йорк. Мне было очень хорошо, и очень плохо здесь. В висках пульсировала боль. Иван попросил у стюардессы воды. Беря бумажный стаканчик, он глянул на нее, и что-то в ее лице заставило его спросить по-английски: — Извините, вы американка? — Нет, — ответила она, подняв удивленно брови, — я русская, но живу в Америке. — Я тоже, — со вздохом произнес Гагарин, переходя на русский, — но больше я в Америке жить не буду. — Скоро долетите на родину, — тоже по-русски ответила стюардесса, улыбаясь ободряюще, но все же дежурно. Она отошла. Иван не говорил на русском около месяца. В Нью-Йорке ему было не с кем больше говорить на родном языке. А на английском он говорил по-прежнему с заметным русским акцентом, о чем Лев всегда напоминал ему. Сам Лев и говорил, и писал на английском превосходно. И похоронен был не в русской, а в американской земле. Как сам и завещал. Никогда нам не лежать рядом, даже в земле, — подумал Иван. Он прикусил губу и раскрыл широко глаза, не давая себе провалится в эти мысли снова. Неподвижный, освещенный белым светом салон самолета снова показался совершенно нереальным. Всё, всё вокруг было нереальным, кроме смерти Льва. Кроме сердечного приступа, от которого он умер внезапно и быстро. Месяц назад. Когда самолет сел в Пулково, и раздались слишком громкие после часов тишины аплодисменты, он сморщился и сидел неподвижно, пока это не прекратилось. Он достал с верхней багажной полки чемодан и вышел из самолета на лестницу трапа. Шел снег огромными тяжелыми хлопьями. Иван вспомнил день, когда впервые услышал стихи Льва. Тогда, после вечера, они шли с сестрами и снег тоже ложился на Ленинград мягким влажным одеялом. Теперь он знал, что когда Лев написал то стихотворение, которое так поразило его, ему было всего девятнадцать лет. Гагарин поднял лицо к ослепительно белому небу, и снег падал на его лицо, как мягкие поцелуи. Он вспомнил, как молитву, строки того стихотворения. Из аэропорта он позвонил Лиде домой. Ответил ее муж, профессор исторических наук Николай Наумович. — Кого Вам угодно? — своим ровным и обстоятельным голосом спросил он. — Это я, Коля. Я вернулся. На том конце трубки раздалось протяжное удивленное "ох".