Львиная доля

В пустых, залитых вечерним синим светом сумерек комнатах раздается трель телефонного звонка. Иван бежит с балкона с недокуренной сигаретой в руках, хватает трубку и выдыхает: — Алло! — Соединяю вас с Нью-Йорком, — отвечает ему усталый и ко всему равнодушный голос оператора. После этого идут ещё гудки и наконец на том конце провода шорохи складываются в голос, но совсем не тот, которого так ждал Иван. Раздается щебет на совсем незнакомом языке, должно быть, итальянском, а затем звонкий девичий голос по-английски говорит: — А Лео сейчас занят, он не может говорить! И смеётся. Ивану, честно, от досады и какой-то обиды хочется бросить трубку. Но он ждал этого звонка, как ждут чуда на Новый год. Соединение Ленинград—Нью-Йорк — это уже само по себе большое чудо. В конце концов на глупую бестолковую ревность Иван не то, что не имеет теперь права, а не имел его никогда. Он отвечает, с трудом подбирая английские слова, напрягая все знания, полученные в школе и институте: — Скажите Льву, что это Иван. — А он все равно не может, — капризно отзывается девушка, но, чуть отвернувшись от трубки, передаёт "Лео, это Иван звонит". Поспешность, с которой Лев оказывается возле телефона после этих слов, очень лестна. — Боже мой, Ваня! Ты как дозвонился? Сколько у нас времени? — Не знаю, отдадим это в руки судьбы. Привет, Лёва. — Привет... Ты извини, что сразу не ответил. — Это ты извини, что отвлекаю тебя. У тебя свидание? — Да вроде того... Давай о другом, у тебя-то как дела? — Потихоньку, сам знаешь, всё как всегда. Вот решил, может в честь дня рождения мне подарят этот звонок. И не ошибся. — Чёрт, я замотался совсем. К тому же у нас тут уже твой день рождения прошел... С днём рождения тебя, стало быть. Как отметил? — Нормально, знаешь, гостей полный дом, но это Лида устроила, ты знаешь, она такое любит. Позвала моих коллег с работы, своих знакомых... Даже удалось достать вино, а не одну только водку и шампанское... Горбовские принесли икру... Впрочем, — смутился Иван, — это всё ерунда, не буду тебя утомлять нашим бытом. — Нет, нет, — быстро проговорил Лев, — пожалуйста, рассказывай всё. Мне всё интересно. Горло ему отчего-то сдавило, и он торопливо стал закуривать. Табачный терпкий дым сразу прогнал сладкий запах духов, и окутанный им, Лев забыл, что он в комнате не один. Он завернулся в него, как дети заворачиваются в шторы. В образовавшейся в разговоре паузе Иван услышал в трубке далекий звук патефона. Что-то незнакомое, западное проникло к его ленинградскую квартиру. — У тебя там музыка, что это? — Сейчас, подожди, выключу... — Не выключай, — торопливо попросил Иван, и Лев тут же понял его. Здесь он отвык от того, что где-то не всю музыку можно так взять и послушать. — Это битлз. Знаешь, Ваня, я так рад тебя слышать. Говори что угодно. Как у вас там погода? Иван тихо рассмеялся. — Погода отличная, льет целыми днями, сыро, холодно... — Вот он, мой дорогой сердцу Ленинград. А у нас жарко, и липы цветут, знаешь, целые улицы лип, запах такой, умереть можно... — У нас ещё только отцветает сирень. Вчера гулял по Таврическому, вспоминал тебя... А помнишь, как мы в дождь...? — Помню, — ответил Лев, хотя этих историй было бесконечно много, как они что-то "в дождь". Ленинград вообще был щедр на дожди, будто старался обеспечить каждого жителя и гостя города какой-нибудь личной историей, связанной с дождем. Вот и ему вспомнилась одна конкретная, хоть и ничем не примечательная. Они шли вдоль Фонтанки, и дождь начался, как это бывает, внезапно. Только светило солнце, и вот — налетел ветер, тучи, гром и ливень, звонкий и ошеломляющий. Они побежали, безнадежно промокая насквозь, и, Лев помнил, распирало изнутри каким-то беспричинным детским восторгом. На перекрестке их чуть не окатила проезжающая мимо машина, а Иван схватил его за руку своими мокрыми холодными пальцами, и тут же отпустил. А Лев взял обратно, и они побежали дальше. Скрылись в его доме на Литейном и там, в парадной, Лев поцеловал его под лестницей прямо в его улыбающиеся губы, приоткрытые от тяжелого после бега дыхания. Их окутывал сырой запах старой парадной, но они, конечно, его не замечали. Он отстранился, и посмотрел на Ивана, и тот вдруг глянул на него совсем мальчишкой, с румяными щеками и мокрой челкой на лбу, будто было им не под тридцать, а лет пятнадцать. Лев, стоя всё так же близко к нему, расправил пальцами воротник его мокрой рубашки. — Ну-с, может пройдем ко мне на чашку чая? — важно спросил он. — А может ещё и кофе нальете? — поднял брови в притворном удивлении Иван. — А может быть вам ещё и с пирожными? — Может быть. — Ну пойдёмте посмотрим. — Ну пойдёмте. — После вас. — Нет уж, позвольте, после вас... Лев усмехнулся, и приложил трубку ближе к губам. — Помню, всё помню, Ваня. — Вот и я помню. Вчера дождь шёл, и я шёл под ним один. Простудился даже, а больничный взять нельзя пока — второй хирург в отпуске... Иван говорил это, а сам смотрел на свое отражение в глубине серванта, среди хрусталя, в его сероватой дымке стояло неподвижно его лицо, хранящее лёгкий отпечаток начинающейся простуды. Он отвернулся к окну, где начинало светлеть, и небо у горизонта сделалось зеленым. Монотонно повторяя одну и ту же мелодию, чирикала птица. Лев в трубке вздохнул и сказал: — Ну что ты, а ещё врач... Выздоравливай. — А как у тебя здоровье? Лев замолчал. Иван как наяву мог увидеть, как он нахмурился и нетерпеливо фыркнул. — Нормально, что со мной будет... — нехотя ответил он. Эту тему он очень не любил. — Береги себя, Лёв. — Ладно-ладно. Всё нормально. Ты же знаешь, всё это от нервов. А тут какие нервы... Живу как на курорте. Вот, собираюсь опять в Италию. Пришлю оттуда снимки. — Присылай, — мягко сказал Иван, с отстраненной улыбкой глядя в окно. — Ты бы тоже съездил в отпуск. Не всё же твоему второму хирургу отдыхать. — Пусть отдыхает, у него дети, их надо к морю и всё в таком роде... А я... Мне незачем. — Всё равно съезди куда-нибудь, достань путевку. Хочешь, напишу Горчакову, он достанет? — Да я уж сам как-нибудь, не надо. — Обещай, что съездишь. — Я постараюсь. Лев улыбнулся, накручивая провод на палец. — Знаю я, как ты постараешься. Опять все лето на дежурствах. — Ладно тебе... Послушай, как там твои студенты? — Ничего, нормально... Балбесы. Учить и учить их, и всё равно балбесами и останутся. Лев произносил это, а сам, с легким стыдом подумал о том, что одна из его бывших студенток сидит как раз сейчас на его столе и пьет вино. У нее по-итальянски подвижное красивое лицо, и волосы рассыпаются по смуглым плечам. В вырезе платья блестит нитка жемчуга. — Студенты везде одинаковые... Меня тут звали провести лекции в родном институте, так я отказался... Хотя меня и главврач, и ректор просили... — Почему отказался-то? Работа не пыльная. — Да, неохота. Я врач, а не профессор. — Да, Ваня, так ты от всего в жизни отказываешься... Предлагают главврачом стать, а ты им — я врач, а не главврач... Иван пожал плечами, хоть собеседник и не мог его видеть. — Мне и так работы хватает. Знаешь, сколько больных людей? — Представляю, — рассмеялся Лев. Они на несколько мгновений замолчали, оба улыбаясь. — Ты знаешь, я, кажется, тебе об этом не писал... Я скоро снова стану дядей, Маша... — Вот это новости, а ты молчал! Поздравляю! Передай Маше, желаю ей крепкого здоровья, самое главное... — Передам, ну она это, не скоро ещё... — Ну, понятно. А я, знаешь, снова завёл кошку... Замечательную рыжую кошку, вот, думаю, как назвать. — Придумаешь, тут я плохой советчик. — Помню, как ты мне предложил назвать кота Серёжа, в честь Есенина, — Лев тихо усмехнулся. Сигарета впустую дымилась в руке. — Ну а вообще ты сам не лучше имя придумал, потом его никто запомнить не мог, и всё переспрашивали... А помнишь...? С неприятным шорохом, разговор внезапно прервался. Раздался короткий гудок. Оставшаяся после этого тишина показалась оглушительной. Иван, остановленный на полуслове, медленно отнял трубку от уха и осторожно положил на рычаг. —Вот и всё, хорошего помаленьку, — сказал он сам себе вслух. А там, на другом конце света, Лев судорожно ещё позвал его, сам понимая, что ответа не будет, потом положил трубку на рычаг, закурил и остался стоять, где был, будто окаменев. Музыка продолжала играть. Мария подошла сзади неслышными кошачьими шагами. Он сделал усилие и обернулся. Она стояла в шаге от него, такая красивая и молодая, и ему вдруг стало горько и стыдно. Сразу за все. Он закрыл лицо ладонями и стал тереть его как при головной боли. Мария обняла его молча, окутала своим запахом сладковатых духов. — Тяжелый разговор, Лео? — Нет, — сказал он, перебирая ее волосы пальцами, и грустно улыбнулся, — это был хороший разговор, Мари, очень хороший. — Почему ты тогда плачешь? Ее руки легли ему на лицо и он понял, что щеки и в самом деле мокрые. — Такая уж у меня жизнь... такая, что плачешь от всего хорошего. Мария забрала у него сигарету и бросила в пепельницу. Взяла его за руки. — Тогда давай погромче включим патефон и будем танцевать. Потому что я знаю как это — когда от хорошего плачешь. И они танцевали под Битлз и под Фрэнка Синатру, а за окнами расцветал истинно Нью-Йоркский красный закат. Иван в своей квартире на Васильевском острове вышел на балкон и закурил. И может быть и можно было бы сказать, что перед ним расстилался просыпающийся утренний Ленинград, но с балкона было видно только одну улицу, уходящую в две стороны да редких пешеходов.