Redemption

И если пробудить его, спящего сном младенческим, сладостным, увенчанного в своей мрачной усыпальнице, заточенного в гробу под натиском проклинающей ведьмы и сильного дубового креста, он глазами своими, печалью наполненными, землю разверзнет на две половины, на чаше весов уравновешивающие ад — его земную жизнь и рай — время, после встречи с ним. Он заговорит загробную скорбною присказкой, связывая прошлое и настоящее в своих окостеневших руках, запуская колесо фортуны в новый жизненный цикл и поднимая в воздух песню стрекочущих цикад: "Я помню все, словно только вчера это было..." В ту теплую июньскую пору горела свеча молитвенная, на подсвечнике пламенеющая, укрывая млечной восковой кожицей пальцы сухие, рабочие. Жаром по подушечкам прокатываясь, она бросалась вокруг горячими язычками, даруя приходскому помещению еще более загадочный облик. Искрилась повсюду от стен магия святого духа, всполохами своими окружала на подобие мягкой перины, словно объятие божественное. Сгущала позади себя тени, пространство разделяя на добрую его часть и ту, с которой боролась. Под ногами скрипела воском застывшим. Обмакивала текучей субстанцией губы треснутые, беспрерывно под нос слова шепчущие. То были губы Бога зовущие, верующих утешающие. Свеча та в глазах застывала светом целительным и мягко хороводы заводила по темной радужке, светом наполняя изнутри. Мирное было утро, на солнце жарящем расцветающее вкусом валеной под свежей партией дров травы, самое начало недели: бабы шли по урожай, молодняк по ягоды со старшими детьми, чтобы с делами быстрее расправиться и к вечерней службе в храм пойти. Петухи и курицы щебетали за стенами, сено растаскивая около входа, где непременно усаживались в землю холодную бедняки одноногие, подаяние просящие. Митя их руки в своих сжимает крепкой хваткой по приезде, "копейку" с мешочка достает и вверяет на честную булку для брата и матери. Никогда мимо не проходит, не может: сердце болит даже за полудохлого пса, что прижился у храма еще несколько лет назад. Одного только священника к себе ближе пускает, за морду вытянутую потрепать разрешает, пока кормится с той же милостивой руки. В груди благодатно потягивается сила великая, то самый "голос божий", завет священный и нерушимый: сегодня и завтра он служит здесь, чтобы людей исцелять, надежду вселять и кару небесную от их жилищ и семей отгонять. Такова была работа его, молодого священника, волею судьбы вернувшегося после странствий крупных в родное городишко возле Волги притока. Приехал с года отнять месяцев пару, а уже и хлев с братом поставили на ноги, матушку к знахарке отводил должное количество раз, чтоб зрение выправить, да отцу спокойные рыбацкие вечера вернул с наступлением на покров земной вкусно пахнущих весенних цветов. И жизнь оказалась мила в том месте, где был он рожден и чьим ветром неукротимым воспитан. Знали ноги его здешние полянки и рощи, где силы взять для работы, а каким людям ее подобает вернуть. Знали и тропки прокладывали, а тем временем в волосах буйный ураган гулял, пока с неба тучи плакали, его голос внутри веселился: и даже эти мелодии были у него на сердце выжжены. Нигде нет смолы такой ядреной, ни одна шишка так не хрустит в руке, как в этой самой чаще. Здесь дом его, ждавший и ныне ему помогающий. Старательным парнем его называли. Не покладал он рук и днем и ночью, но сердце его юношеское, еще одухотворенное, просило в себя всю дурноту людскую вобрать и на страшный суд отправить. Только так Митя умел: и плакал столько, сколько они велели ему скорбить по усопшему, и лбы их молитвой отбитые самозабвенно целовал, пока дрожь чужая не отступала и разум не очищался от злодеяний и помыслов грязных. За каждого просил, как просил сам Господь за него. Митя чувствовал: пока он верен правде божьей, никогда не откажется от дела своего великого — себя найти и другим помочь отыскать в груди тот самый маяк, путь указывающий. Рясу откинув, он развернулся от покорного взгляда князя Олега благоверного, прервавшись от чистки позолоченной рамы, на голос пролитый, словно горькой детской слезой, мужицкой мольбе внимая: "благословите, отец Димитрий, да избавьте от грехов душу неукротимую, поданную дьяволу в покаяние, сыну бесовскому". — Вы, батюшка, надежда наша последняя, — утирая взмокший лоб кафтаном, кругленький боярин с лицом оттого несчастным, спешным шагом к Мите приблизился. В ноги глубоко поклонившись, он в колени тот час же рухнулся, покрестившись кривой дрожавшей культей. — Просите, что хотите, батюшка. Знаем мы, что ближе священника Димитрия к Богу человека нет. За сына младшего прошу, не за свою рожу поросячью. Сколько бы к знахарке Матрене не ходил, никак красное не брошу, цыпленочка жареного... — Поднимитесь, дите божье, — за локти неповоротливые боярина удерживая, Митя его на ноги ровно ставит. Не любит взгляда своего сверху, ведь все перед Господом Богом равны. И больше того, не гоже такому человеку, под весом золота своего проваливающегося, опускать себя перед ним. По правде говоря, Митя считал, что это он удостоен быть ниже, вопреки тому, кем являлся. Как бы гордо не стояла его осанка и сколь уважаемым человеком он ни был, это он являлся выходцем из простой рабочей семьи и злат больших в руках отродясь не держал. — На долю вашу, я вижу, выпала страшная беда. Расскажите же, что привело вас и за кого говорите? Махнув рукой старшему священнику Святославу, что отлучится на время беседы с прихожанином, Митя выводит их во двор, ступая по узкой тропке к саду, где старый пес Митрофан лениво бабочек пастью клыкастой ловит. Погода того совсем разморила. Тоже дождя, наверное, ждет, чтобы под влагой живительной поваляться, чтобы посмотреть, как природа просыпается после ощутимой летней засухи. Однако, не успев забыть весеннюю оттепель, внутренне Митя радовался тому, как хорошо на этом зное вещи сушить, по лесу скитаться за травами и думы свои многочисленные обдумывать. Мошек непоседливых отгоняя, на закате у речки сидеть, солнце, за водной гладью растворяющееся, у берега провожать. И в новый день. Вся жизнь — как этот блаженный миг. В ладонях не удержишь, но оттого он и прекрасен. Чудно то мгновение, которое не вернуть, но которое всегда остается при тебе. Благодарность за каждую минуту, проведенную живым и здоровым, ясно видящим и чувствующим, сама по себе на лице расцвела. Умел он ценить все, что его окружало, ни о чем не привык сожалеть. Принимал все дары как подарок судьбы, за верную службу свою и сердце, отданное во имя этого служения. Не теряя времени и не давая надышаться полной грудью ароматом душистых цветов в этом протяжно зарождающемся дне, мужчина под ухо басит: — Младший сынок мой, Алексей Алексеевич, подумывает остепениться и нас с матушкой детишками порадовать. Но невестка непростая, батюшка, ох уж какова девица упертая. Мать ее, Достафья Никитична, просит жениха выбирать не по монете звонкой, а по велению сердечному, придумала же... — вздыхает тяжело, вымещая всю свою обреченность в это простое движение. Митя не торопит, слушает историю молча, но запоминает каждое слово брошенное. — Алексей мой, право, совсем не таков будет. Плут легкомысленный, страстям поддается стоит только взгляду вцепиться. Ни юбки за собой не пропустит. — Святому Владыке каждая душа мила, — успокаивающе произносит священник, не скрывая в голосе искренности. Боярин сразу же воодушевляется, почувствовав, что молодой священник на его стороне. Ямочки на щеках перекатывает и улыбается ему широко: значит, не все так страшно, как ему казалось. И так то оно действительно так. Приходилось Мите слышать куда более страшные сведения: убил и скрылся безнаказанным в тайге дикой, заколотил жену топором, как моложавого поросенка, или, того хуже — от божьей силы отрекся. — И в вашем сыне свет прибудет. — Отец Димитрий, вы только послушайте, что я вам еще скажу... — и продолжает боярин, покуда во рту не пересыхает от усердной речи, рассуждает о том, как лучше будет поступить по совести и с наибольшим для них успехом. А священник мыслями вдруг далеко уплывает, картинку явно перед глазами представляя. Не было ему тогда и восемнадцати годков от роду, как успел он обрести любовь всей своей жизни. Для кого-то срок довольно поздний, но сердце его не спешило, выбирало тщательно, чтобы не ошибиться. Не прогадать с тем человеком, кто будет навеки его пристанищем и причиной, по которой загораются звезды в небе даже в самую темную ночь, проливаясь светом чарующим на всю его жизнь бренную и доселе серую, неживую без этого чувства. Для него любовь была именно такой: не дотянуться, как до луны, не поиграться на кончиках пальцев этой звездной пылью, но утонуть и провалиться по самые гланды в этом страшном пленительном омуте. Бесповоротно. Потеряв голову. И себя тоже потеряв, когда его дорогая Василиса, повязав свою тонкую, лебединую шейку веревкой вместе с камнем под воду ушла несколько лет назад. Воспоминания режет ее ухмылка зубоскалая, что ласковой, материнской поволокой под глазницу забирается, на сетчатке отпечатывается словом вечности. Не растворится этот образ, ни за что голосу звонкому не затеряться в закромах его памяти: в тот день, когда лицо ее затянет дымкой, а кошачьи касания забудутся своей мягкостью, тогда и смерть придет. И будет этот час от того несчастным, словно и человека не существовало, и никто никогда так и не узнает, что горем прикован этот молодой, полный жизни и стремления парень, к могиле ее. И забудут о пьянстве беспробудном, и может забудут еще и о том, как тело бездыханное, Богу душу отдавшее, он выносил из бьющей потоком реки, прижимая к себе до того крепко, что сам мокрым стал в одночасье. Забудут, как тряс ее плечи, что под рукой разгоряченной были холоднее гранитной плиты, заточенные ровно под маленький деревянный гроб его дедом. Как ромашками все обросло на десятки метров возле оградки, потому что на них Василиса гадала ему и на любовь и на дочку с сынишкой, ни разу не оступившись в линии их судьбы. А теперь она сверху приглядывает, как только солнце восходит за лесом, ангелом хранителем его зовется, от всякой беды бережет. Митя смотрит на текущее молочное облако, в форму ее теплых зеленых глаз превращающееся. А может только чудится ему? Но будто смотрит Василиса, щуриться ему с сомнением. Где-то там ждет Митеньку, когда время придет им вновь увидеться и срастись в нежной, ласкающей неге. Надо же. Замужество. Детишки с ее зелеными глазами и его русой поблескивающей шевелюрой. У него, Алексея Алексеевича, все будет. Все то, что у Мити отобрали. Священник задумчиво перебивает невпопад далеко забредшему разговору, на солнце ярком промаргиваясь: — Пускай приходит ко мне покаяться, чтобы невеста была успокоена насчет его намерений чистых. Семью создавать дело большое, а раз уж так, то и сам брак складный, надежный сложится между двумя любящими, честными перед Богом людьми. — Правду вы все говорите, отец Димитрий. Завтра сына своего к вам и пошлю. Митя кивает, соглашается, до ворот боярина провожая. Губами прикладывается к его наморщенной складке во лбу, пожелав доброго пути, прежде чем тихой поступью бредет обратно, полами пыль с дороги собирая. Сквозь величавых сосенок становится в раз оглушающе одиноко. Что им человеческое горе, когда они десятками лет в себя воду вбирают, прорастают выдающейся корневой системой под следами букашки и муравья, каким человека они с вершины своих лет видят? В траве кузнечик стрекотать заканчивает, игриво прыгая с веточки на веточку, под Митину скорость шагов подстраиваясь. Только кукушка где-то под самыми высокими ветвями кружит, голос срывает. Митя ровно тринадцать насчитывает, глубоко вдыхает летнего зною ноздрями и думает, что такими поговорками детскими раньше бабушка его пугала, пока не свалила ее в могилу чахотошная болезнь, ровно в день летнего солнцестояния. Работа в руках спорится, пока в голове мелькает одна мысль за другой: рамы протереть, отпевание провести, пса покормить, отобедать, прихожанина встретить. И так и тянется день, от одной задачки к следующей, пока последнего человека за воротами не остается. И, задворив тяжелую дверцу, Митя задувает все свечи, оставшись в темноте пустого храма, что подбиралась к нему со всех сторон все стремительнее. На лицо хмурь наползает, под бровями сгущаясь. Этот бес проклятый ему гнусавит с левого плеча: "Предал ты Бога в себе, Митя. Сделку с дьяволом заключил, покуда утопленника в себе держишь, и до тех пор не сыщешь ты ни успокоения, ни покаяния. Погубишь!..". И священник уверен: устами темной силы ему глаголет истина. В прощении со храмом он к алтарю ладонью прикасается и тут же шипит не своим голосом, когда под рукой привычный холод кожу шпарит до разлитой красноты и дурнотой в голову бьет. Священник устал обманывать всех и в первую очередь себя. Утро дня следующего выдается на удивление холодным, стылой оказывается постель его, когда рукой он одеяло выше подтягивает. Дождя звук улавливает, что по крыше скачет увесистыми каплями, словно тысячи детских ножек, которые играют в свою, только им понятную, игру. Гром гремит прямо над головой, от чего Митя сильнее кутается в согревающее тепло, неприятное наваждение смывая. Не любил он погодные проказы: и голова болит, и колено левое ныть начинало, будто кто-то дернул его хорошенечко за ногу ночью. В душе росток грусти поселяется, совершенно этому человеку несвойственный: вспоминается, что на поминках Василисы тоже гроза била по верхушкам сосен. Тяжелеет в горле, ком образовывается. И кроме того, как сглотнуть его усилием воли, на ноги встать, и, хромая, идти умываться в холодной воде, ничего он сделать больше не может. В отражение свое смотрится, где на дне темных глаз тревога кружит неясная. Но и с ней у него времени разобраться по-хорошему нет. Пока по локтям струится вода, а передние пряди к лицу прилипают, он туго рясу рабочую подвязывает найденным платком. На лице восковой куклы добродетель поселяет, чтобы за своего человека сойти. Рукав подкатывая и волосы зачесав назад, он вновь вздрагивает резко, взвинченно срываясь в мыслях: "что же за привычку себе взяли со спины подкрадываться?" — Мое почтение! Святой отец Димитрий? Оборачиваясь, Митя видит перед собой широкую грудную клетку, а после, голову задрав, сталкивается с боевыми, серыми глазищами. И если бы мог он дать им какое-то живописное сравнение, то обязательно нашелся бы что сказать. Однако молчал, восхитившись. По правде, таких глаз он еще не встречал, как не встречал такого же выдающегося, плечистого парня, в ком чувствовался нрав буйный, развеселый, и даже в области сердца держаться не нужно, чтобы понять, как живо оно толкается о грудь. Каждая мелочь была в нем хаотичной: волосы, что подвивались на концах, плескались словно накатывающие к берегу волны по выпирающим лопаткам; походка с легкой припрыжкой и рукопожатие крепкое, но дерганное, будто не знал он, то ли броситься обниматься и целоваться в силу располагающего духа, то ли удержать этот пыл и остаться стоять в стороне. Думал Митя, тот пытался его отблагодарить, хотя они еще даже как следует не успели завести знакомство. Так и топтались посреди комнатки, пока парень руку его пожимал, бицепс второй наминая в приветственном дружеском жесте, что отдавало чем-то откровенно мужицким, напоминающее сугубо отцовскую хватку. — Святой отец Димитрий — это я. А кем вы будете? — неловко прокашлявшись и достав руку из захвата, Митя нервно дергает плечами, пытаясь контролировать тон своего голоса. И все же мимика парня меняется с радости на тонкую опасливость, когда он понимает, что вторгся, пожалуй, излишне нагло. Священник думает, что недовольство откровенно читается на его лице, и это единственная возможность пристыдить прихожанина. — И как вы вошли сюда? Присутствовать в жилище священника не полагается, если вы не служитель церкви. — Звать меня Алексей Алексеевич, — развязно поклонившись, все же не теряя нотки проказы в своем характере, парень заискивающе приподнимает уголок губ в ухмылке, прежде чем продолжает говорить. — Пришел покаяться к вам. Митя тут же с пониманием мычит себе под нос, словно смягчая свое непреднамеренное недружелюбие. Он небрежно поправляет крест на груди и под топот ног снующего рядом с заискивающей суетливостью гостя взмахивает рукой, как бы приглашая выйти и спуститься к храму. Пора, мол, нам долг свой перед Господом Богом нести. Пропуская впереди себя Алексея, священник бездумно разглядывает его со спины, улавливая на периферии сознания нить неосознанного рассуждения: прячется ли за красой его личины страшнейший из мирских грехов? Или он то чудовище, что божью благодать в себе хранит? Кто же был перед ним? В этом ему предстояло разобраться. Казалось, что за шагом семимильным угадывались черты боевого товарища. В нем дух воина раскрывался и словно кольчуга была под простым одеянием, а добрый конь у храма его дожидался, чтобы на подвиги отправиться. Не спокойный в нем обыватель произрастал, а вояка, которого хлебом не корми, дай лук и стрелы в руках подержать. И от того как будто, глаз сверкал на затылке — зорко на все смотрел. Зрело это око куда глубже, чем Митя мог себе представить. Шрам тонкий, но глубокий, шею рассекал. Служил ему напоминанием: где жизнь, там и смерть поджидает. Одна с другою дружит и каждую из них достойно принимать следует. Расслышав приглушенный смех впереди себя, священник заалел щеками, осматриваясь вокруг. "Будто мысли мои в ушах своих слышит". — Надо же, вот и дождь стих, — с удивлением говорит, оглядывая капли росы под ногами на пробивающейся ростками траве. — Это я его прогнал, чтоб вы улыбались, батюшка, — не оставив без внимания чужое замешательство, Алексей еще пуще прежнего расхохотался. И не взыграла обида, злость на прихожанина. Его заволокло радостью невинной и вот уже кажется, что пыль звездная на руках ему не приснилась, а месяц небесный, желто-белый икрится чьей-то усмешкой плутовской. И, может быть, не сказка это все, а настоящее, что в душу поселяется и наполняет тебя, как ныне пустой сосуд священной кровью отца великого. На устах покоится впредь его улыбка.