Redemption

Льющаяся из оконца струйка утреннего света пробежала между священником и прихожанином, опутывая их ноги и сплетая воедино своим зарождающимся теплом. Яркое солнце разогнало надвигающийся на всю деревню мрак, пробуждая собой жизнь. И пробуждая в людях новые чувства. — Святой отец, я никогда не отпускал свои грехи, — произносит шепотом, доверительно, склонившись губами к заостренным ушам. Сладостный тон погружает в дымку сознание, вырывается из крепкого захвата всегда верного себе священника. Мите кажется, что впервые это ощущение такое сильное: только Господу Богу положено избавлять души людские от страдания, но с Алексеем ему хочется забрать всю беду себе, закрыть на ключ в темнице погребенных глубоко в нем страхов. И оставить этого человека счастливым, таким, каким ему суждено было прожить свои долгие годы. Душа его, икрящаяся, была дьявольски искушена: он чувствовал это сопротивление своим горящим огнем крестом на груди. Но во имя добра и света в мире, ему одно желание перекрыло разум: защищать его, оберегать, как дорогая Василиса спасала его не единожды верой и любовью поднебесной. — И не изведано мне, батюшка, как должен я с Богом разговаривать, когда вижу лишь вас, осязаю всем своим существом. — Я для вас — проводник божий. Инструмент в ваших руках. Распоряжается мною сила великая, неподвластная осознанию мирскому. Но я уверяю, тайна останется разделенная нами втроем, упокоится после того, как вы раскроете мне свои мысли и чувства. Говорите с Богом через меня, Алексей, — ласковой медлительностью, речью наставляющей говорит с ним Митя. — Сознайтесь ему в своих грехах и он очистит помыслы ваши, окрестит от невзгоды вас и семью будущую. Тишина воцаряется меж ними и слышно только, как кровь приливает к голове большой, пока Алексей с мыслями собирается, словами пытается выразить все сомнения свои. Глаза в пол опускает, дышит размеренно, будто застревает в моменте, на работу духовную настраиваясь. И тем временем чувствуется в воздухе запах разрастающейся тревоги, оттого что пауза эта затягивается. — Что я должен вам рассказать? — вздыхает прерывисто, сокрушенно терзается изнутри воем оплакивающим. Тени пали на его прошлое, ревом окатывая каждый промах и каждую следующую за ним горечь. — Нет в моей жизни ничего святого. Давно я пропал. — Будьте же честны себе. Все мы оступаемся, словно слепые, и, только упав, чувствуем, как должны двигаться сквозь эти преграды, — Митя отклоняется спиной назад и, смотря вверх, поднимает руки над собой, показывая Алексею ангелов, над ними крыльями размахивающими. Эта тонкая живописная работа захватывала дух, даровала утешение с мыслью о том, что всегда есть тот, кто ждет тебя наверху, там, где все покрыто белоснежным покровом. Где из недр прорываются виноградники, а сам Всевышний одним своим обликом погружает в вечный, покойный благодетелью сон. — Бог судья вам, но не осудит он того, кто готов понести самую страшную казнь над собой — признать свою вину и продолжать трудиться ради дела доброго. Не спешите, хорошенько все обдумайте. Искупление. Угрызения совести. Духовная тюрьма. Алексей бродил сквозь двери, открывал новые и с ужасом избегал той безумной комбинации, прыгающей в голове: "Ты отъявленный лжец, собутыльник, насильник. Бог умер в тебе. Не дойдет до тебя этот светлый ангельский голосок — такой слышат лишь люди чистые, как отец святой." — Святой отец, как вы чувствуете, что Бог сейчас с нами? — Он живет в каждом слове моем, в прикосновении. Я не зову его, я несу в себе его часть, что ничем не запятнана. "Прикоснись же к нему, отбери у него кусочек. Излечишься, станешь духовнее. Забери то, что нужно тебе! Бери и беги!" — Если же вы не настроены говорить сегодня, я жду вас завтра. Помолитесь со мной. Так вы и подготовите себя к отпущению искушенности. Они зажигают свечи, разделив пламя. Без слов, без движения замирают над священным крестом, слушают треск и сердце, что согревает догадкой: бери и отдай, укради и верни, вымоли и согреши. Встреча, ненаполненная свой первозданной задачей, ощущается огромной потерей, застревает как осколок ножа прямо под горлом, когда святой отец оставляет на его лбу поцелуй, провожая, как и боярина, до ворот. Отрываясь, он крестит его. С губ отточено молитва сбегает, но действие это кажется ему слишком механическим, каким-то излишним, особенно, когда он видит скуку на лице прихожанина. Будто он здесь не по воле судьбы, а исходит из желания отыскать хоть какую-то новизну в своих страстях. — Я прощаюсь с вами до завтрашнего утра, Алексей. Но утром Алексей не появляется. И следующие несколько дней тоже. Тем временем Митя вынашивает в себе мысль о том, что ожидание — худшее наказание. Он думает о нем, пока разбирает свечи в храме, пока отпевает скукоженные смертью лица покойников, увлекается бездумным счетом минут до его появления в дверях, лежа в кровати и нависая над ведром с холодной водой, которое выливает несколькими минутами ранее себе на голову, чтобы отойти от страшного сна. Все это — кошмарно. Он стоит на коленях перед алтарем в ночь и ему кажется, что дьявол на его плече смеется громче обыкновенного. Потому что к нему примешивается другой, совершенно знакомый ему, до самых крупиц, звон чужого баритона. Тьма становится сильнее, как сильнее мука одиночества. Митя избивает стены своего личного помещения, вымещая злость на то, что праведный гнев в нем — иррациональный. Он не может злиться на то, что его сокрушает чужая сила отречься от того, в чем он видит единственное убежище. Быть с Богом, значит быть под серьезной защитой, но куда важнее быть верным самому себе, уметь спасти то, что называется человеческим телом в нелепой картине мироздания, что затрещала, стоило ему столкнуться с бесовским прищуром серых глаз. Может быть, дьявол поднялся из холодных недр в его убитую хиженку, чтобы наконец встретиться с ним лицом к лицу? — Ваши серые глаза достались вам от матери? — это первое, что спрашивает Митя, когда видит Алексея пятью днями позже. Он откровенно помят и священник никогда не поверит, что таким он мог выглядеть после угодного Богу дела. Но Алексей, право, не отрекается от того, что вдохновлен своей проделкой — он прекрасно замечает ту неловкость, которая сквозит в каждом быстром движении святого отца. И только тогда, когда неугомонный зверек затихает, наслаждаясь присутствием заметившего его хищника, что возвышается над ним, Алексей отвечает: — От моей матери досталось все лучшее, что есть во мне. Такой ответ не совсем устраивает Митю, но он проникается любовной теплотой к его матери, что выносила в этом грешнике свою святую кровь. И, стало быть, взывать к его природе не будет глупым занятием. Он спрашивает еще. — Каким ребенком вы росли, Алексей? — Я никого не оставил равнодушным, поверьте, святой отец, — со смехом он сотрясает уложенные на груди пряди волос и Митя может слышать, кажется, какое неспокойное в нем бьет море этим утром. Возможно, он не один на взводе. — В конце концов, я рад нашей встрече. Но пришел к вам не затем, чтобы говорить о юности. И вы можете звать меня Лёка, ведь мы так...близки. — Правда за вами, — соглашается священник, не упуская из внимания нотки обожания в голосе прихожанина. Тот берет его за локоть близлежащей руки и проводит поперек запястья, окольцовывая ее, словно увивая змеей. Это вопиющая наглость, но об этом они никому не скажут. Руки божьего поклонителя священны и пока Митя держал в них святость духа, запечатленного в иконе всевышнего спасителя, своими руками Лёка пачкал его, уничтожал в нем спесь остаточного смущения. Он пытался познакомить его со всеми границами утех, что вырывались из него хрупким шагом по тонкому льду среди бескрайнего океана. Однажды Митя видел, как дикая лесная кошка охотилась на молодую птицу. Эта грациозность и алая налитая радужка вызывали в нем жгучий восторг, в то время как та кралась за деревьями, прикрывалась кустарниками и пожухлой травой под лапами. А достигнув своего, мягко облизала красные усы и вцепилась в трепещущее тельце одним махом. Так он себя чувствовал сейчас, пока серые омуты тянули из него душу, взявшись за его пересохшее от волнения горло. — Святой отец, вы нужны мне, как никто другой. Никто не спасет меня от меня же самого. Я не могу сам...прикоснуться к чему-то божественному, чтобы ощутить в себе радость пришедшего раскаяния. Вы нужны мне, нужно ваше всепрощающее сердце, — он смотрел на него, как на само божье творение, и Митя знал, знал, что этим голосом змей сподвиг Адама и Еву к совершению их страшной ошибки, но он не мог не слушать его. — В детстве я был такой как вы, а сейчас я вижу вас и знаю, что только ваше присутствие наполняет меня позабытой ранее искренностью. Коснитесь и меня тоже. Чтобы я почувствовал вас. Мне нужно больше чувствовать вас. И тогда мне не придется говорить, вы все ощутите сами. И будь он проклят навсегда, когда сдается в плен его влажных губ на своих собственных, заполняющих его будто отравленным воздухом, поселяя в нем все те же отравленные мысли о том, что это последняя вещь на свете, о которой он будет сожалеть. Посреди священных руин, где проливалась чужая кровь, земля, на которой стоял сам Господь, теперь носит на себе еще одного подлеца, не сумевшего устоять перед пришедшим за ним монстром. Он никогда не раскаится об этом моменте. Он никому о нем не расскажет и унесет с собой в могилу. Вечером этого же дня они сидят на берегу реки, прощаясь с уходящим солнцем, которое прячется в темных, жадных водах, и последние его лучи утягивают красоту момента в небытие. — Лёка, ты будешь вспоминать обо мне, если я умру? Трусливый вопрос оседает на дне серых глаз. — Я боюсь воды. Я не купался в реке уже больше года, — вместо объяснения говорит Митя, подходя все ближе к влажному песку, и, останавливается лишь тогда, когда пена прибегающих волн лопается в миллиметрах от его босых ног. — Когда я умру, приходи сюда. Посмотри на водную гладь и ты увидишь там мое лицо. Ты слышишь, Лёка? Алексей подходит к нему и, поровнявшись, смотрит туда, куда он указывает ему: к ним подплывают маленькие рыбешки, что хватают смешными ртами воздух и прибившуюся крошку, чтобы в миг раствориться в песчаной норке или юркнуть в глубину. Ему кажется, что священник сходит с ума или вроде того, когда настойчиво подносит в своих ладонях зачерпнутую воду к его удивленному, смеющемуся лицу. — Какие глупости ты говоришь, Митя. Ты никогда не умрешь. — Я страшно боюсь лишь одного: умереть и больше никогда тебя не увидеть, — Митя разводит ладони и смотрит на то, как его ступни увлажняются, как песок липнет к коже и это позабытое чувство утраты снова впивается в него, как пиявка. Он тычется лбом в крепкое плечо и мелко вздрагивает, впрочем быстро беря себя в руки, когда влажные губы дарят ему поцелуй в лоб. — Скажи мне, что ты попросил у Бога на свои именины? Лёка красноречиво молчит, поглаживая священника по голове, вернув взор к черноте горизонта, теперь сливающегося с водной гладью. — Нам нужно идти, уже холодает. Рука тянет его прочь, в мягкую липкость сырой травы, а взгляд Митин все тонет, не отпускает бегущую за ними волну. Глаза все тусклее, прозрачнее, и будто не своей сталью наливаются, пока Лёка ему грудь укусами разукрашивает, под стать той силе, которая бьет ему в грудь восклицанием предательства. Они к небесам поднимаются, в василисины устремляются, и будто она свое личико хмурит, да пальцем ему грозит. Чтоб передумал, голос внутренний отыскал в себе и прислушался к опасениям, сосущим под ложечкой из раза в раз, стоит ему любимого ощутить на себе — его дыханием на собственной коже, будто перышком водит. Лёка запястья его заводит плотным жимом за поясницу и кончиком языка путь от сосков друг к другу очерчивает, не уступая самому демону в провокации. А голос того дребезжит и ночью и днем в голове, покуда мертвые его в сон не утягивают, где он тонет в бурлящих водах от отвергающей его руки. Ласкаясь под покровом ночи, по утру молитвы раскатывают на языках, что боролись за нежность и стон часами ранее. Митя каждый раз крестит Алексея негнущимися пальцами и мучается мыслью: "Когда же расплатится он за эту любовь в преклонении изменнику божьему?" Они лежат в траве, не касаясь друг друга, но сплетаясь незримой цепью, тянущей их в объятия сокрушающей лжи. Лёка мечтательно свистит детские песенки под нос, священника убаюкивая, пока стрекозы свистят, пролетая мимо их. Все в этом дне спокойно и текуче. — Мить, а ведь я скоро женюсь, — и будто не колет, не пробивает в нем стену этой мощной кувалдой, пока священник переворачивается на спину и руки под голову просовывает. У них нет лекарства от этой страшной беды. Быть неизлечимо влюбленным, значит всегда бороздить одну рану, выдавая ее за свою храбрую веру в лучшее до последнего глотка. Митя жмурится на его словах, в удовольствии смеясь, словно звон молодых колокольчиков. — Я буду ждать тебя всегда, Лёка. Я буду молить Бога, чтобы он позволил мне быть ближе с тобой там, где мне будет позволено оставаться рядом. — Ты так любишь говорить всякие глупости. Я же итак рядом, — Митя ничего не отвечает, лишь поднимается с нагретого места, рукой воздух ощупывая. — Холодно стало, ты чувствуешь? Я ухожу. До встречи, Лёка. В церкви встречает его старый священник, предупреждая, что они сушат венки для девиц, на праздник летний, таинственный. Просит, чтобы свечи все потушил и спать шел, ведь завтра за двором следить будет его черед. Митя послушно кивает, отпуская священника отдыхать в ночь, а сам за дело берется. Полевые цветы под ногами рассыпаются нежными лепестками, которые топчет священник, не жалея мощи. Он заставляет причудливый летний аромат, который напоминает ему о первой встрече с семейством, вытекать из них и забивать его ноздри. Ему кажется, что прошло так много времени, как он обезумел идеей спасти кого-то вновь. И если бы он только знал, как при всем этом спастись самому, он бы непременно согласился принять любое решение. Держа в руках последнюю горящую свечу, он подходит к алтарю, чтобы стряхнуть увядающие бутоны, но затравленный собачий вой снаружи заставляет его обернуться на звук. Длинная ряса запутывается о его ноги, кружа вокруг слабеющих лодыжек, что неминуемо приводит к падению. В тишине разносится шумный грохот, воздух заполняется запахом крови и гари, расползающейся слишком быстро по сохнущим травинкам, перекидывая огонь подобно мостам. Митя видит, как огонь охватывает его в кольцо, и последняя возможность выбраться угасает в тот момент, когда, не выдержав огненного разрушения, валится одна за другой балка, пригвождая путь к отступлению. У него нет шансов, он понимает это, почувствовав, что глаза разбегаются в разные стороны, а больное колено разливается дьявольской болью. Он кричит, но в этом крике нет жажды спасения. Его разум медленно утекает в холодный, мрачный туман, пока рясу опаляет искрами со всех сторон. Митя поднимает обитые локти, заставляя себя ползти вперед, чтобы сделать последнее, о чем он может думать перед тем, как уснет вовек. Икона святого Алексея, будто единственная спасенная от пожара, смотрит на него с сожалением, взглядом сверху опаляет не хуже развернувшегося пожара. Митя улыбается, ощущая, что глаз заплывает кровью, текущей с макушки, и это то, как он чувствует себя: павший грешник молит о прощении своего Бога, очутившись в лапах смерти. Вот он, последний глоток. Расплата пощадила его лишь на мгновение, в котором он мог подарить ему свою последнюю молитву. Обрушившийся потолок размозжил его височную долю, похоронив все оставшееся тело чернеющей сажей, укутав словно покрывалом недогоревшие прочные кости скелета. По утру об этом происшествии узнает вся деревня и только спустя вторые сутки они добираются до обугленных останков, напоминающих скорее скукоженные мертвячьи куски, подобно сохнувшим фруктам, таким же мерзко пахнущим и отвратительным на вид. Священник, стоявший над ним, сказал жителям, что покуда человек умирает, от него остается лишь гнилая сторона, одолевшая прислужника церкви. Он сказал им, что бес в нем вывел эту игру, и теперь они могут узреть, что поселяется в каждой сопротивляющейся Богу душе. Было решено закопать его останки с таким же омерзительным непочтением, с каким они закопали подрезанного в печень пса Митрофана этой же ночью. Никто не пришел проститься с ним, покуда единственная живая душа, что любила его, разделила с ним смертельную участь. Горестная утрата, как надоедливая муха, была откинута подальше, ведь день за днем приближалась свадьба, на которой плясать должен был весь честной народ. И радовались, и ждали его приближения с непонятной одержимостью, да только погода портилась, будто в отместку посылая то страшную засуху, то проливные дожди, не давая как следует подготовить все к празднеству. Алексеевы глаза разбредались, как и ноги несли его в непонятном направлении, подальше от суетливой жены и множественных приглашенных гостей. Он нес в своих руках бутылек с янтарной жидкостью, отхлебывая бравую часть длинными глотками и утираясь ладонью. — Хорошая у меня жизнь, — весело бубнит себе под нос, прислушиваясь к одобрительному тону собственного голоса. Так и должно быть: он счастлив, связав себя узами с богатой и властной красавицей, обеспечив своему роду покровительство такой же сильной партией, коей он являлся и сам. Все у них будет этой ночью, долгожданное тесное объятие, проникновение и, может быть, зачатие будущего ребенка. Знал Алексей, что добился своего, хваткая сталь внутри помогла ему в этом достижении. И никакой совестливой бессонницы тоже не приходилось ему на себе испытывать, только радость от случившегося, планировавшегося события. Идет он дорогой темной, не замечая, что в округе, до того гудевшей и шумевшей на свой лад, вдруг стало оглушительно молчаливо. И только льющаяся красивой уволакивающей пеленой песня, будто мурлыкание матери над своим любимым чадом, канатом тянула его к водной глади. Тянула, тянула и привела наконец несопротивляющегося Алексея к своему влажному берегу. Ни пузырьков, ни бульканья — словно неживая, река распростерлась перед ним, играясь лунным светом и звездами, отражая красоту свечения на черном небе. Подходит Алексей ближе, бутылек отбрасывая подальше, чтобы взглянуть на себя, полюбоваться собою. И видит он свое лицо, победой раскрашенное, освещенное божьей благодатью совершившейся удачной сделки. — Ай да, Алексей Алексеевич, ай да молодец каков! Забредая глубже, щекоча колени холодными каплями, он умывается, по лицу растирая сладкую водицу. Волосы зачесывая назад, он смотрит под ноги и застывает в иступленном изумлении. Не свое лицо, не принадлежащий ему овал лица проясняется. А митины, добрые, покладистые глаза пронзают его. На губах его появляется улыбка, рот шире растягивается, и будто звуки, мольба из него сочится. Алексей, словно в бреду, наклоняется, голову погружая под воду, чтобы услышать его. Но не слышит он ничего, только бульканье поднимается в вышину, пока тело его, в миг парализованное, уходит под черный, соленый речной песок в глубину, где никто никогда его не найдет.