Росток Клевера

— Мирпуд, тем лонэй «этот воин слабый»? (Мирпуд, как сказать «этот воин слабый»?) Я задумчиво почесал гриву, пытаясь вспомнить нужные слова: — Эээ… Мэт… Мэт кренан грока-ла? (Этот… этот воин не сильный, а слабый?) Виджи покачала головой, растрепав иголки: — Нет! Во-первых, не «кренан», а «гренан» — ты забыл озвончение согласной существительного после гласной. Во-вторых — никакой не «грока-ла»! Грока-ла — это противопоставление, выраженное через отрицание прилагательного! Грока-ла означает «Не сильный, а слабый». Грита Стил не допускает простого отрицания путем добавления -ла к слову в конце. Нельзя просто отрицать что-то, все существует парами, Мирпуд! «Слабый» — это крета. Следовательно, «мэт гренан крета» — этот воин слабый. Понимаешь? Я медленно кивнул: — Вроде бы. Ежиха повела головой в сторону двери, которая виднелась сквозь решетку ее камеры: — Хорошо, тогда как сказать «открой дверь»? И снова мне пришлось вспоминать: — Кажется… Кладай-у гвитум? Виджи хихикнула: — И снова нет. Кланай-у гвитум. Ты перепутал «открыть» и «закрыть». Я крякнул, снова испытывая чувство досады, что ошибся.

***

Видя во мне нечто большее, Виджи принялась учить меня Грита Стил, языку Серого Равновесия. Поначалу я не очень горел желанием этим заниматься, но так как делать было особо нечего, я согласился. И оказалось, что Грита Стил был не просто языком — это была целая философская концепция, выраженная путем лексики и грамматики. Виджи рисовала буквы прямо в воздухе когтистым пальцем: — Тебе нужно понимать, что Грита Стил — это не просто язык и не просто слова. Тот, кто говорит на нем, верит в две вещи: что противоположности важны, и что ты должен обосновывать собственное мнение. В этом языке нет главных понятий. Слово «лантат», добро, в Грита Стил столь же важно и ценно, как и «хирбат» — зло. Ни одно из них не выше другого. Это язык совершенного порядка. Такого, какого нет ни в одном ином языке в этом мире. Так как у меня были некоторые представления о языках моего мира в силу моего увлечения лингвистикой, я слушал правила языка и отмечал удивительные характеристики его, которых было так много, что я даже не мог назвать сходу их все. Первым приятным для меня бонусом стало то, что в языке вообще не существовало никаких исключений, и этим он был похож на эсперанто. Даже при том, что Грита Стил разделялся на высокую речь Грэда Стил и разговорную версию Этра Стил, даже в упрощенной разговорной версии были невероятно строгие правила, которые исключали любую возможность отличия от установленных норм. Строгий порядок слов, строгие правила образования частей речи, строгий порядок применения грамматических конструкций — мне это даже нравилось тем, что все ограничивалось лишь заучиванием словаря и правил, когда ты знал, что выучишь один раз — и никогда не ошибешься. Вторым, чрезвычайно необычным для меня правилом языка, было то, что в нем существовало очень интересное явление — формы глагола имели особые суффиксы, которые обосновывали то, насколько достоверную информацию сообщал говорящий. И мало того, что они существовали — говорящий был обязан их использовать всякий раз, когда сообщал новую, неизвестную для собеседника информацию, или же выражал собственное мнение о чем-либо. И пропуск этих суффиксов считался грубейшей ошибкой и неуважением к своему визави. Но мало этого — и использование такого суффикса могло быть сочтено оскорблением, и Виджи показала это на примере: — Смотри, Мирпуд. Предположим, ты выучил суффикс доказательности, и ты хочешь показать, что ты им овладел. Ты подходишь к зверю и говоришь: «Олас арэйти’гри олена». С точки зрения чистой грамматики фраза совершенно верная до последней буквы, и она означает «Я видел сам, что вода мокрая». Но 'гри в данном контексте — оскорбление собеседника, потому что ты фактически говоришь ему «Ты настолько глупый, что мне приходится доказывать тебе очевидную вещь, что вода мокрая». Вот для таких «очевидных» фраз, когда ты сообщаешь нечто, что и так известно любому, или что видно вам двоим, ты не используешь доказательный суффикс. Говоришь либо «Олас олена», если это Этра Стил, или же «Олас арэйти олена», если это высокая речь Грэда Стил. Изменив положение пальцев, ежиха повела ими в другую сторону: — А теперь иной пример. Он сложный, но я надеюсь, что ты поймешь. Вестан гота арэйма’ман веста’фо гайнан, кенэйма’хас якка мила-храсор дис, — Виджи увидела, как я смотрю на нее озадаченно. — Это значит «Говорят, что учитель, который был явно умнее короля, жил в маленьком доме». Чем примечательно это предложение? Вот здесь ты не просто не можешь опустить суффиксы 'ман и 'хас — ты обязан их применить как доказательство достоверности сообщаемой тобой информации. 'ман означает информацию, полученную от доверенного зверя, в чьей истинности мы не сомневаемся. 'хас означает слух. Поэтому арэйма’ман веста’фо — это «был умнее, и я доверяю тому, кто это сообщил». Чтобы не городить много слов, мы переводим это словом «явно». А вот кенэйма’хас значит «жил, но это лишь слухи, неподтвержденный факт». Поэтому мы переводим фразу как «Говорят, что…» Видишь, что я имею в виду? Не добавляя эти суффиксы, ты не сообщаешь собеседнику достоверность источника высказывания. При этом ты не должен обосновывать достоверность чужих слов. Если ты передаешь чьи-то слова, то суффиксы не нужны. Грита Стил требует обоснования лишь своего мнения или отношения — ты не можешь отвечать за других. Понимаешь? Мне оставалось лишь в восхищении кивать головой, хотя я не понял примерно половину сказанного.

***

Заключение стало для меня не таким жутким, как я думал вначале. Мои надзиратели относились ко мне спокойно, не пытались воздействовать физически или морально. Меня выводили во внутренний двор на прогулки, вполне сносно кормили, и более того — я даже получил дозволение от тюремного начальства продолжать обучение магии по мыслесвязи с мастером Гимеоном! Дабы избежать эксцессов, в мою камеру прислали мага из Цитадели, который особым заклинанием защитил стены моей камеры так, чтобы выбросы моего волшебства не могли вырваться за пределы моего временного обиталища и были безопасными для окружающих. Таким образом, у меня не украли силу и позволяли ей пользоваться — но только в рамках занятий и только в пределах своей камеры. Но что меня радовало даже больше — это общество Виджи. И казалось бы, ежиха не была привлекательной самкой — уж ежа сложно назвать очень красивым зверем. На фоне той же Вейлин или Лассы она вообще выглядела деревенской простушкой с крайне заурядной внешностью. Ни пышных форм, ни красивых черт морды — казалось бы, Виджи была живым воплощением словосочетания «серая мышь» — точнее, ежиха. Но чем больше я времени проводил по соседству с ней, разделенный решеткой, тем больше я к ней привязывался. Не как к романтическому интересу, нет — лишь Вейлин тогда занимала мое сердце — но как к очень близкой и родственной душе, рядом с которой мне было уютно, тепло и комфортно, даже если вокруг были лишь каменные стены тюремной камеры казематов Цитадели. Наше общение не сводилось только к изучению Грита Стил — к слову, очень сильно меня увлекшего языка — но и к разговорам о том, что такое Серое Равновесие, и чем оно отличалось от обычного дуального взгляда на мир. Виджи говорила, объясняя свою философию и взгляды своих сторонников: — Мы все понимаем, что в дикой природе нет ни добра, ни зла. Дикие звери живут без понимания этих двух концепций — и у них нет никаких проблем. Но мы должны понимать, что звери — это не дикие животные, — видя мое недоумение, Виджи поспешила объяснить. — В Мире Спокойной Воды зверем называют разумных существ, тогда как диким зверем — тех, кто живет в природе. Поэтому лиса — это торговка с ландарского хэдмона, а дикая лиса — четверолапая рыжая зверушка из леса. Так вот, добро и зло — это вынужденная мера, без которой зверям не жить. Мы не можем быть, как дикие звери, для которых нет ни того, ни другого. Добро и зло — это то, что отличает нас от дикой природы. Выдержав паузу, Виджи закончила: — Но в каждом есть и то, и другое. Не бывает чистых праведников, не бывает чистых злодеев. Так или иначе каждый совмещает в себе и белое, и черное. А что это, как не серый? Уверена, и ты, Мирпуд, содержишь в своей душе что-то злое и коварное, а не только светлое и доброе. И я, и стражник Декс за дверью, который грубо ведет меня на допрос. Официальное архианство ошибочно говорит, что мы, сторонники Серого Равновесия, прославляем Легизмунда и восхищаемся злом. Но это не так! Мы признаем ценность и одной стороны, и другой. Нельзя понять, кто такой Арханис и что он символизирует, если игнорировать Легизмунда. Лишь им двоим дано быть чистыми — но не нам. И их священный союз помогает нам, смертным зверям, сохранять в свое душе баланс и полное понимание. Я качнул головой: — Учитель говорил мне, что раньше перед боем для воинов было совершенно нормально обратиться к Легизмунду и попросить его сил и храбрости. Виджи улыбнулась: — И он совершенно прав! Ошибочно рассматривать добро как что-то хорошее, а зло — как что-то плохое. Каждая сторона бытия — это смесь из того, что многие сочтут положительным или отрицательным. И храбрость, смелость, умение не жалеть себя ради высшей цели — это царство Легизмунда! И неудивительно, что воины хотели этого. Раньше воины даже несли в бой знак четырехлистного клевера, в котором лепесток Легизмунда был покрашен в черный, как талисман, призванный даровать смелость и силу в бою.

***

В заключении я полностью потерял счет времени. Я пытался вести счет по числу мыслеконтактов с учителем, когда он проводил со мной очередной урок магии, но даже это не особо помогало, потому что у меня не было полной уверенности, что Гимеон связывался со мной каждый день — а в сочетании с узким окном в камере, сквозь которое можно было с трудом разглядеть, день или ночь на улице, я совершенно перестал ориентироваться. Зачастую для меня единственным показателем того, наступала ли ночь, был магический светильник в камере, который зажигался вечером и не гас до утра. Хотя его свет был довольно мягким, я давно привык накрывать его плащом, чтобы его свет не мешал мне спать. Отношения с Виджи вышли на совершенно новый уровень. Я по-прежнему не любил ее, но моя привязанность к ней стала абсолютной. Одно ее присутствие рядом поднимало настроение, и я перестал чувствовать себя за решеткой. Мне казалось, что я общаюсь с самым близким другом, который был у меня в жизни. Я многократно жалел, что не мог обнять ее из-за решетки, но ощущать ее теплую пушистую ладошку в своей большой мохнатой ладони стало для меня лучшим антидепрессантом и успокоительным. Виджи продолжала учить меня Грита Стил, и благодаря нашей тесной связи я усваивал язык гораздо лучше, чем если бы меня учил совершенно посторонний зверь. Казалось, мои успехи в языке радовали и саму ежиху. Порой мы даже пытались говорить на языке Серого Равновесия, и Виджи с улыбкой поправляла мои многочисленные ошибки, но всегда терпеливо и тактично, хваля меня за успехи.

***

В один из вечеров дверь в камеру Виджи с грохотом распахнулась, и молчаливый стражник резко поднял ее с соломенного матраса и увел ее прочь. В такие моменты я чувствовал себя совершенно беспомощным — допросы были частым делом, и Виджи никогда не возвращалась с них бодрой и веселой. Напротив, обычно она выглядела подавленной, тихой и ослабленной. Я боялся представить, что с ней там делали, а спрашивать у самой Виджи мне не позволяла совесть и чувство такта. Я остался один. Без тихого голоса Виджи, без ее теплых лапок, касающихся моих сквозь прутья, камера внезапно показалась мне не просто тюрьмой, а склепом. Время тянулось мучительно медленно. Я пытался медитировать, как учил Гимеон, пытался перебирать в памяти глаголы Грита Стил, но тревога, липкая и холодная, сжимала сердце. Я чувствовал, что происходит что-то непоправимое. Где-то там, в недрах Цитадели, мою единственную подругу в этом каменном мешке сейчас допрашивали. И зная рассказы учителя о методах Кон-Сай, мое воображение рисовало картины одна страшнее другой. Ее вернули лишь тогда, когда светильник на стене уже долго горел. И в этот раз вернули не Виджи, а нечто, что лишь слабо напоминало скромную улыбчивую ежиху. Стражники швырнули ее на соломенный матрас. Я не мог разглядеть в ее деталях, но я видел, как ее мордочка была в потеках крови, иголки на голове обломаны, а в глазах, которые обычно излучали добро и живой интерес, были лишь боль, страдания и чувство вселенской усталости. Я протянул лапу через решетку, коснувшись Виджи, от чего она дрогнула: — Виджи! Что они с тобой сделали? Ежиха не ответила, и внезапно мое кольцо с головой волка на правой лапе зажглось красным сиянием, а ладонь пронзила неприятная вибрация, как во время Звучной Молитвы. Но в этот раз она была гораздо сильнее, словно сами кости под плотью дрожали и грозили вот-вот раскрошиться в порошок. Светильник в камере Виджи стал светить примерно вполовину тусклее, и я увидел через решетку, как сквозь стену прошло черное прямоходящее существо в черных непроницаемых одеждах, в котором я опознал сущность Смерти. Проплыв над полом, гость остановился перед корчившейся Виджи, и произнес лишенным души голосом: — Виджи, дочь Торрена. Я пришел за тобой. Но ты знаешь правила — я предлагаю тебе поединок. Желаешь ли ты сразиться за свою жизнь? Я сжал зубы и с силой ударил кулаком в решетку, даже не почувствовав боли: — Не смей трогать ее, дрянь! Она не твоя! Отойди от нее! Смерть лишь на долю секунду повернула капюшон в мою сторону, но не удостоила меня ответом. Я протянул лапу сквозь решетку: — Виджи, милая, не сдавайся! Сыграй с ней! Борись! Пожалуйста! Виджи с трудом прошептала: — Нет… Мирпуд… не надо… Вибрация в моей правой лапе стала нестерпимой, и я с неведомой для меня силой ударил правым кулаком прямо в решетку, отчего та разлетелась на части, словно была сделана из обычного тонкого пластика, и выломанный кусок полетел в сторону Смерти, ударив ее. Сущность лишь на мгновение отклонилась назад, а решетка рикошетом отлетела в дальний угол камеры, поцарапав каменную стену. Впервые оказавшись в камере Виджи, я встал между лежащей ежихой и Смертью, подняв левую лапу в атакующей позиции: — Я не дам тебе забрать ее, ублюдок. Хочешь ее душу — тебе придется сразиться со мной! В тот момент мне было плевать, что я, ничтожный маг, пытался противостоять хтонической силе, которая одним своим атомом могла превратить меня в пыль и даже не заметить этого. Наверное, даже котенок, вооруженный прутиком и стоящий напротив исполинского дракона высотой с гору, имел куда больше шансов победить — но ради Виджи я был готов выступить и против самого символа конца. Смерть же не стала делать никаких пафосных движений. Она просто шевельнула ладонью — и я отлетел в сторону, словно мешок, больно ударившись о стену. Вызвав самое сильное огненное заклинание, что мне было известно, я вскинул левую лапу, посылая поток энергии в темную фигуру — и сущность лишь одним движением погасила огонь, даже не дав ему себя коснуться. От отчаяния я попытался физически сбить Смерть, но та ловко схватила меня за горло рукой в перчатке, и я почувствовал мощную хватку у себя на шее. В глубине капюшона сверкнули два красных огонька: — Твое желание спасти ее похвально, смертный, но не стой у меня на пути! Твое время еще не пришло! Смерть снова без усилий отшвырнула меня. Я хотел было снова ринуться в атаку, но меня остановил тихий голос Виджи: — Мирпуд. Пожалуйста, не надо… Я… я не хочу битвы. Я отказываюсь от сражения. От удивления я подполз к Виджи: — Почему, как? Ты же… ты же… По моим пушистым щекам потекли слезы, и Виджи слабо ткнулась в меня носом: — Я устала от такой жизни. Допросы, боль, страдания. Ради чего мне жить? Чтобы снова и снова чувствовать на себе инструменты палача и страдать за то, в чем я невиновна? Если ты ценишь меня, Мирпуд — отпусти. Я умоляю тебя. Я… больше не могу. Дальше мой взор потонул в слезах, и я крепко обнял Виджи, впервые за все время, что мы знали друг друга. Я старался как можно лучше запомнить ее запах, ощущение ее колких иголок на своей шерсти. Ехижа слабо обняла меня в ответ, и ее голос в моей шерсти звучал глухо: — Спасибо, что был моим серым цветом до самого конца, — мое сердце дрогнуло. Я не слышал такой фразы раньше, но я понимал, что из уст Виджи она звучала как высшее признание, сродни «Я тебя люблю». Нас прервал голос Смерти: — Виджи, дочь Торрена. Ты отказалась от поединка. Ты готова пойти со мной? Мне не хватило сил и духу разжать объятия, и Виджи молча протянула ладонь Смерти, продолжая прижиматься ко мне. Та коснулась ладони, и тело ежихи обмякло. Грудь опустилась в последнем выдохе и замерла. Смерть выпрямилась, и мне показалось, что рядом с ней стоит полупрозрачный силуэт — молодая, здоровая ежиха с пышной гривой иголок, которая улыбалась. Силуэт на мгновение посмотрел на меня, махнул лапкой, и растворился во тьме балахона. Смерть растаяла в воздухе так же беззвучно, как и появилась. Вибрация в кольце прекратилась, свет кристалла вновь стал ярким… но вряд ли в тот момент я это осознавал.

***

Боль, которую я испытал, была страшнее любого физического удара. Это было так, словно из меня вырвали кусок души. Я, взрослый мужик, который считал себя стойким, завыл, уткнувшись лбом в холодные прутья и прижимая к себе обмякшее тело своего единственного настоящего друга, моего света во мраке казематов. Слезы текли по шерсти, капали на пол, но мне было все равно. Все мои знания, желания, стремления — все было бесполезно перед неизбежностью. Я не знал, сколько я так просидел, прижав к себе похолодевшее тело Виджи и уткнувшись в него зареванной мордой. Очнулся я лишь тогда, когда дверь в камеру распахнулась, и внутрь зашли два стражника. Один из них ударил меня бронированным кулаком в плечо, увидев разрушения, оставленный мной в отчаянной попытке спасти Виджи: — Ты что наделал, поганец? Второй молча попытался забрать у меня тело Виджи, но я вцепился в него мертвой хваткой: — Не троньте ее, сволочи! На шум нашей борьбы пришли другие стражники, и совместными усилиями они отобрали у меня умершую ежиху. В пылу борьбы от ее лохмотьев оторвался кусок серой ткани, и остался у меня в ладонях. На мощных лапах стражников Виджи выглядела как безвольная бурая тряпочка, ничем не напоминая себя прежнюю. Что-то глухо сказав своим соратникам, стражник вынес Виджи из камеры, после чего дверь снова захлопнулась, а за дверью раздались голоса: — Этот выродок Проклятых сломал решетку! — Начальству доложим, но он все равно здесь заперт, никуда не денется!

***

Тишина стала оглушающей. Раньше ее разбавляли разговоры с Виджи, изучение Грита Стил… а теперь не было и этого. Потерявший счет времени, потерявший близкого друга, потерявший часть себя — я не знал, как мне жить дальше. Клочок ткани остался единственным напоминанием о Виджи, и я отчаянно зарылся в него носом, пытаясь напоследок вдохнуть запах умершей подруги. Секунды превратились для меня в вечность — и я запоминал все оттенки и тона. Я чувствовал запас леса, теплой шерсти и почему-то запах земли. Сжав в кулаке лоскут, я сжался в позе эмбриона, оставшись на том же месте, где раньше спала Виджи. Мне казалось, что я провел на одном месте день-два. Тело жутко болело от того, что я не менял позу, но чувство пустоты от потери Виджи было для меня куда более болезненным, чем все остальное. И поэтому, когда дверь камеры распахнулась, мне не хватило сил встать самому. Зашедший стражник не стал тратить время на долгие рассуждения: — Вставай. Тебя велено доставить в главный зал. Видя, что я из-за долгой и неудобной позы был не способен встать сам, стражник рывком схватил меня под лапу и заставил встать на четвереньки, а потом и на колени. Боль была слишком сильной, но она мне даже в какой-то степени помогла — я отвлекся на нее и смог на короткое время заглушить внутри пустоты от потери Виджи. Со стоном и зубовным скрежетом я медленно смог встать. Уверен, выглядел я тогда ужасно, но у меня не было возможности посмотреть на себя в зеркало и проверить, так ли это. Убедившись, что я способен стоять на лапах, стражник обошел меня сзади, и мне между ребер в зеленый гоун уткнулся наконечник короткого копья: — Шагай. Не понимая, что меня ждет дальше, я сделал неуверенный шаг в неизвестность.