я просыпаюсь в холодном поту

такого, кажется, ещё не было. что-то новое.

что из этого получится?

      — эй вы, там! здравствуйте!       Циркон слышит голос. бойкий девичий тонкий голосок, что-то очень сильно напоминающий. что-то из реальности. место, в котором находилась девушка, реальностью назвать было сложно. тёмный густой непроглядный эфир. не видно ни зги: ни пола, ни потолка, ничего. руки свои едва ли видит адвокат, зато чувствует всё прекрасно. как бьётся сердце, например. как по ногам идёт холод, как болит голова, словно стянутая металлическим обручем. головная боль и во сне её не оставит. сон ли это?       — эй? вы меня слышите? обернитесь и поговорите со мной!       Циркон слышит. но очень этого не хочет, оборачиваться, то есть. в таких снах оборачиваться нельзя, по крайней мере делать это очень страшно. а то, что окружало адвоката, скорее всего, и есть сон: совсем не похожа абсолютная чернота на действительность. хотя бы это обнадёживает.       — хватит меня игнорировать! будьте человеком, повернитесь!       а что это, правда? не человек она, что ли? делать нечего, придётся повернуться.       а за спиной, как ни странно, ничего страшного. не монстр, не демон, даже не начальница. в бескрайней всепоглощающей тьме, вдалеке, свернувшись неестественно, сидит девушка. такая светлая, как жемчужинка. выделяется очень, как будто прожектором подсвечена. короткие волосы, блёклая кожа, неброское платьице. сидит спиной, сама даже не смотрит на собеседника. Циркон даже разозлилась. много чего хочет особа, даже не удосужившаяся взглянуть на того, с кем говорит! сжав расплывчатые силуэты рук в кулаки, адвокат делает шаг к незнакомке, но останавливается: девушка продолжает говорить.       — наконец-то. здравствуйте, мисс. мы давно не виделись.       разве они знакомы? ногти с силой впиваются в липкую кожу ладоней. что-то по-дурацки очевидное и тревожащее ускользает от понимания Циркон.       — как это невежливо… вы даже не здороваетесь. всё ещё не понимаете? подойдите ближе. мне стоит вам кое-что сказать.       а поздороваться и не выходит, не получается! подавшись вперёд, адвокат шепчет, всё громче и громче зовёт, кричит, сложив руки рупором, хлопает в ладоши, скандирует приветствия всех мастей на все лады, да только всё без толку: её не слышно. из голосовых связок невозможно выжать ни звука, хлопки, сотрясающие почём зря густой непроглядный воздух, абсолютно беззвучны. по спине бежит дрожь, горит за ушами, головная боль как будто сильнее. металлический обруч, по ощущениям, превращается в огромный штангенциркуль. только и остаётся, что нетвёрдым шагом продолжить приближаться к девушке. слишком знакомые тембры. почему именно сейчас так сильно подводит память?!       — да, так, пожалуй, лучше, — девушка чувствует приближение спиной. не оборачивается, чертовка. — я понимаю, вы, кажется, совсем меня не помните. неудивительно. у вас так много… жертв. то есть, простите, простите грешную, клиентов. это неважно. зато я… хорошо помню вас.       тонкие пальцы берёт тремор. от головокружения сложно стоять на иллюзорных ногах.       теперь всё становится понятнее.       но нет, нет, это дикость! недоразумение, неправдоподобие, невозможность! такого просто не может быть! это всё её больной рассудок, поехавшее подсознание, она должна быть способна его контролировать, заглушить к чёртовой матери! а бедная, бледная, как та смерть, адвокат даже ничего ответить не может: что-то будто встало поперёк горла, чтоб его! беззвучно из последних сил что-то выкрикнув, Циркон резким движением руки хватает мерзавку за плечо и грубо одёргивает.       помогло. девушка замолкла.       с тонких бледных плеч упала голова. с громким неприятным грузным звуком она приземлилась на предполагаемую землю и прокатилась к ногам Циркон. по спине, по выступающему позвоночнику обмякшего тела, огибая каждую косточку рукавами и притоками, струёй хлынул водопад из крови, скрывшийся в бесконечных кружевных оборочках, оформлявших горловину, бутонами расцветший на спинке платья. в чертах лица покойницы адвокат узнала её.       её действительно так казнили. отрубили голову. глаза застлала пелена слёз, горло перехватила удушающая резкая боль.

«ваши слова душат».

      беззвучно хрипя и кашляя, потеряв равновесие, девушка рухнула с грохотом на колени, словно за последнюю соломинку, уцепившись за пол, ушедший секунду назад из-под ног. трогая холодной ладонью горло, ощупывая каждую жилку, пытается вытолкнуть, сплюнуть тот противный ком, что будто бы растёт с каждой секундой. голова просто раскалывается на части. какой штангенциркуль, побойтесь бога! теперь есть только спица. простая вязальная спица, вкрученная с остервенением в висок, ковыряющая кору головного мозга с каждым движением головы. проще умереть, проще быть убитой, лишь бы оборвались страдания, лишь бы ушла боль!       в руке, на липкой от пота ладони остаётся лезвие, перепачканное густой кровью.

«ваше молчание убивает!»

      ком поддался. прорезался звук, слышно! снова слышен звук! закрыв рот ладонью, Циркон громко надрывно истерично кашляет, захлёбываясь кровью, текущей по горлу в лёгкие. трудно дышать, проще сдаться, но адвокат не готова оставить попытки бороться, втягивая горлом воздух, хрипя, раздирая связки. горячие тяжёлые капли стекают по бледному худому лицу, незаметными солёными следами высыхая на шейном платке. истошный вопль отчаяния заглушает хлынувший поток густой горячей тёмной крови, обжигающей, кромсающей язык, по которой, как лёд по реке ранней весной, плывут лезвия. из-под руки, закрывающей рот, сочится, капает в лужицу; раздаётся весёлый перезвон металлических маленьких убийц, собирающихся в кровавую гору под склонившейся в муках девушкой.       этому не будет конца. это никогда не закончится.

«ваше молчание убило меня! вы убили меня! — »

— ах?!

закончилось.

             

***

      ко взмокшей спине прилипла ночная рубашка. больно открывать глаза, которые ужасно слезятся. дышать тяжело: плечи ходят ходуном, грудь вздымается им в унисон в попытке глотнуть свежего воздуха. так холодно. невыносимо холодно, знобит ужасно. сидя в кровати, потирая взмокшие виски, Циркон мутным взглядом обводит комнату. захламлённый рабочий стол, доска с заметками, стул с одеждой, подпирающий дверь, нараспашку открытую. за дверью на стене у спуска вниз пляшет тень голого уродливого дерева, которое так старательно гнёт к земле ветер. лестница, ведущая вниз, кажется особенно зловещей. за окном фонарь подсвечивает кривые жуткие качающиеся ветви и стремительно летящие к земле снежные хлопья: ночная метель вступает в свои права.       проходит ещё некоторое время, прежде чем, запустив ледяные ладони под волосы, закрыв лицо бледными руками, адвокат ничком падает на остывшую подушку и, подобрав колени к груди, содрогается во всхлипе. один, второй. из-под подушки слышится сдавленное рыдание. какое мерзкое ощущение, хоть убейся. жалкий, пропащий человек. смазанное неудавшееся пятнышко на картине, на которое не хватило сил, у которого не хватает сил. смазанное пятнышко-неудачник в промокшей от пота рубашке, в комнате, где пахнет пропавшим кофе и пылью.       нужно просто переждать ночь.       утром ты оденешься в свежую одежду, если она у тебя осталась, выпьешь кружку кофе, если он у тебя остался, примешь витамины, если они у тебя остались, и гложущее чувство вины за всех твоих жертв уйдёт. будет некогда возникать.       желание работать и жить снова восстанет из мёртвых. если оно у тебя осталось.       постепенно становится жарко, но раздеваться не хочется. холодными остаются только кончики длинных пальцев. из носа подтекает, наверняка всё потому, что плакала. медленно, томно вдыхая и выдыхая, адвокат, не смыкая глаз, наблюдает за комнатой. на большее не хватает сил. перед глазами стоит, будто выжженный, высеченный в сознании, кошмарный образ. закрывай, не закрывай глаза, не помогает.       ничего не происходит. всё спит, ночью всё и все должны спать, конечно. но, быть может, стоит хотя бы попробовать?..       туманный взгляд, последние пару минут, словно маятник, переходящий с окна на дверь и обратно, вдруг обратился к телефону, стоявшему на прикроватной тумбе. домашний телефон, старый такой. с трубкой, с витым проводом. рядом блокнот для заметок.       Циркон и сама не замечает, как быстро, сев по-турецки на кровать, склонившись над тумбочкой, набирает трясущейся рукой номер телефона. единственный, который записан на первой странице блокнота. гудок. второй. третий…              

***

      — доброй… ночи? — удивлённый, хриплый со сна шёпот раздался в трубке. в жизни такие интонации и тембры от прокурора было практически невозможно услышать. но, как ты ни крути, звонок в два часа ночи (Циркон поспешила взглянуть на часы, как только услышала звон в кухне) разбудит и удивит кого угодно. задумчиво глядя на метель за окном, девушка упала в кресло рядом с кухонным столом с тарелкой цитрусов на нём, мотая провод от домашнего телефона на палец. — чем могу… могу быть вам полезна?       адвокат судорожно выдохнула. она не сомневалась в этом человеке. никогда не сомневалась.       — прошу, пожалуйста, помогите. мне нехорошо. ваш номер — единственный, который я знаю наизусть, — дрожащий голос говорил чистую правду.       — не обессудьте, мой телефон — не телефон доверия и не неотложка, — процедила сквозь зубы прокурор, протерев рукой глаз, убрав светлую, едва заметную ресницу. — если не спится вам, дайте поспать мне. доброй вам ночи—       — стойте, пожалуйста! — сиплым шёпотом выпалила адвокат, — прошу, мне нужна ваша и только ваша помощь! коллега, я—       прокурора как током перемкнуло. какого чёрта?       — коллега, вы? что произошло? не кладите трубку, я вас слушаю.       — пожалуйста, просто приходите. мне нужен кто-нибудь. вы нужны мне.       — мне не нравится ваш голос. вы говорите в нос, болеете?       — это неважно. пожалуйста, приходите.       — я могу вызвать врача—       — пожалуйста, приходите.       столь настойчивая просьба заставила девушку замолчать, склонить голову, задуматься. в очередной раз взглянув на свистопляски снежинок за рамой окна, прокурор вздохнула, потёрла переносицу. взгляд метнулся к входной двери апартаментов, окутанных мраком. поднявшись с кресла, сделав пару шагов от стола, Циркон выдохнула:       — …ваш адрес у меня есть. сколько времени вы готовы меня ждать?       — сколько угодно. ключи на двери, на косяке сверху. пожалуйста, приходите.       — не делайте глупостей в моё отсутствие. скоро буду.

гудки.

трубка телефона в комнате, пропахшей кофе и пылью, безвольно повисла до пола на своём кручёном проводе.

трубка телефона в чистой кухне, пахнущей цитрусами, покорно легла на свою стойку.

такого, кажется, ещё не было. что-то новое.

что из этого получится?

***

      прошла, казалось, целая вечность.       тик-так, мерно тикали на ухо наручные часы. вдох-выдох, вторило им сбитое горячее дыхание. даже деревья за окном, кажется, мотало по ветру вслед за секундной стрелкой. всё замерло в ожидании, когда наконец в двери провернулся, пару раз звякнув, металлический ключ. мягко открылась и громко хлопнула входная дверь.       внизу зажглась лампа, озарившая тёплым светом весь первый этаж и коридор с лестницей наверх, видный в щель между приоткрытой дверью и кривым отбитым (кое-кто любил хлопать дверью) косяком. свет и цвет больно резанули по глазам, заставив девушку натянуть одеяло до ушей. тень от перил, завидя свет, «испуганно» взмыла, устремилась в потолок. краем уха адвокат пыталась уловить, что делала прокурор, но совсем ничего не смогла понять и вскоре оставила попытки, тихо улегшись набок, сжав в пальцах уголок подушки.       ожидание и догадки томили её недолго: сначала перед продолговатыми, похожими на тюремные решётки, тенями перил, словно жандарм, прошла крадучись чужая тень, а затем в дверном проёме появился и знакомый долговязый силуэт в твидовом пальто. стряхнув с плеч снег, прокурор скинула верхнюю одежду у самой двери к своим ногам и прошла в комнату, взъерошив обеими руками коротко стриженые волосы, усыпанные снегом. Циркон осталась в светлой водолазке и тёмных брюках. совсем не похожая на привычный офисный костюм одежда. и двигается прокурор по-другому: больше суеты стало в её движениях, беспокойства и настороженности. совсем странно. сегодня вообще ночь странная.       хотя бы жёлтая стекляшка, зажатая между левой бровью и скулой, всё такая же. поблёскивает озорно на свету. адвокату она нравилась.       — коллега. вы пришли, — глупо кротко улыбается она, сипло посмеиваясь, глядя одним глазом, тем, который видит лучше, украдкой на прокурора, вышагивающую неугомонно от окна к двери. услышав голос хозяйки квартиры, Циркон обернулась сконфуженно, поправила в глазу монокль и, с секунду подумав, улыбнувшись неловко, рассыпалась полушёпотом в извинениях:       — боже правый! проснулись? ай-яй-яй, нехорошо получается… думала я, значит, не разбужу вас, а оно вот как… да, нехорошо, нехорошо… — присев на край кровати рядом, прокурор внимательно вгляделась в чужое лицо, наполовину укрытое одеялом, запустила руку под волосы, коснувшись лба ладонью. обе девушки резко вздрогнули и отпрянули.       — у вас руки холодные. н-не трогайте больше, не надо…       — ясное дело, что холодные, вот только вы, знаете ли, просто горите! — прошипела возмущённо девушка, скрестив руки на груди. — говорила же, что нужно вызвать врача, а вы как упрётесь, так вас потом…       — не надо врача, — застонала адвокат, сильнее потянув на себя одеяло. — не хочу, и всё. у меня есть все таблетки, они внизу, уж если вам так хочется…       — градусник там же? есть у вас что-нибудь марлевое? полотенце найдётся?       — всё есть. вы и без меня прекрасно знаете, какой я ипохондрик, великий больной, и так далее, и тому подобное…       — я скоро вернусь. ждите меня, — бросила на выходе из комнаты прокурор, не оборачиваясь.       — куда ж я денусь, — разбито выдохнула в подушку адвокат.       

***

      — повернитесь на меня, на спину, будьте так добры, — прокурор мягко трясёт руку коллеги через одеяло, и та послушно оправляет одеяло, поворачивается изнемогшим лицом к девушке, томно, тяжко вздыхая. послевкусие горького сиропа вяжет на языке. тонкие жилистые руки с закатанными по локоть рукавами бадлона старательно выжимают кусок хлопчатой ткани над тазом с теплой водой. стекающие с белого полотенчика струи весело плещутся, журчат, речь Циркон, спокойная, хладнокровная, им будто бы вторит.— да, так-то лучше будет. приятно иметь с вами дело, дорогуша.       гадко это, болеть. тяжело это, лечить. но даже у постели больного, в пыльной тёмной комнате со спёртым воздухом прокурор не меняется в лице. с момента её прихода всё в ней вернулось-таки на круги своя. снова улыбается загадочно, щурится и показывает мельком зубы, искоса поглядывает в сторону кровати. что у неё на уме, трудно себе представить, но это всегда было ужасно интересно понять. всегда хотелось узнать человека чуть ближе, чем колкого на язык, проницательного, быть может, даже где-то лиричного, но соперника.       была бы на это энергия. было бы время, был бы запал, но почему-то никогда не удаётся так мирно, мягко пересечься. так, чтобы полушёпотом, так, чтобы в метре друг от друга. стоя за кафедрами в противоположных углах тёмной залы суда, где каждый звук таким грохотом возвращается к говорящему, что пол под дрожащими ногами, на которых и так стоять по несколько часов сложно, будто бы сотрясается, слишком сложно ловить личные мотивы в словах оппонента. получается только сглатывать, пряча взгляд, вытирать ладони о мятые брюки, вздыхать жалобно украдкой и сокрушаться о том, что в твоей жизни и когда пошло не так.       а что-то определённо было не так.       элегантный, изощрённый, искусный выстрел в упор себе в колено, если не в голову, если не между глаз — пригласить к своей постели, будучи абсолютно по ней размазанной, своего заклятого врага. немезиду, какое громкое красное словцо ни употреби, всё одно. как ни крути, все мысли будут о работе. о том, что случилось с той девушкой.       обезглавленное обмякшее тело в белом платье, алый водопад, сбегающий по спине, ком в горле. всё ещё трудно дышать, всё ещё жарко, всё ещё стоит перед глазами кровавый сон.       но коллега, понимаешь ли, не виновата. она делает то, что должна. улыбается, как должна, говорит, что надо — за то, что не надо произносить вслух, о чём боязно иной раз подумать (как бы кто не залез в голову, упаси боже!), бывают наказания и гораздо хуже, страшнее смерти. о вине девушки говорить сложнее, да и не нужно. нет, вся ответственность за чужую жизнь и свободу тяжким грузом лежит на плечах адвоката. это именно её провал, её, прокажённой, неправильной и сломанной. это её наказание, наверное — совесть, то есть. за такое нельзя простить, Циркон и не просит. значит, заслужила. нет, ничего не закончилось. правда, никогда не закончится. бесконечные сожаление, боль и чувство вины всё ещё роятся в голове. в кипящем сознании развариваются ощущения, смешиваясь, превращаются в один неясный бульон. слишком сложно воспринимать что бы то ни было, слишком…       — …засыпаете, коллега?       — я? ни в коем случае. голова болит, — адвокат сама не поняла, соврала или сказала правду. выпалила на автомате, как подумалось. — вы что-то сказали?       — головная боль — дело противное, прекрасно вас понимаю. но, знаете, вполне поправимое… — протерев аккуратно влажным полотенцем бледное лицо девушки, Циркон кладёт его на лоб, расправляя аккуратно. цитрусовый парфюм, нанесённый на чужие тонкие запястья, прошибает нос почище любого спрея от насморка. укоризненно покачав себе головой, прокурор повторяет, судя по всему, прошлый неуслышанный вопрос с явным сожалением в голосе. настолько явным, что отдаёт фальшью. наверняка есть тут какая-то подоплёка. или это всё домыслы? — так как же это так вас угораздило, ну?       — сама не знаю, — прокашлявшись, скрипнула адвокат. убрав руку от рта, взглянула на ладонь. чистая. вроде бы. мутными слезящимися глазами, ещё и видящими по-разному, ничего нельзя нормально рассмотреть, ни в чём нельзя быть до конца уверенным. жмурясь, девушка качает головой, хмурит беспокойно брови. невозможно не привлечь чужое нежелательное внимание, чтоб его, к своей чахлой персоне.       — что это с вами? компресс не нравится? — взглядом взбежав по силуэту, укутанному в одеяло, Циркон хмыкает, пальцами прочесывая волосы, согнувшись на стуле в три погибели, глядя в маленькое зеркало на ножке на прикроватной тумбе. — температуру по-другому не сбить, лекарства мы с вами уже выпили, так что—       — нет. н-нельзя. нельзя мне болеть. я просто не могу, — судорожно, заикаясь, выдыхает адвокат, закрывая руками глаза.       — что же вы, не человек, что ли? — собеседница осклабилась. издевается. для неё-то всё это шуточки. где-то что-то подобное девушка уже слышала. в голову настойчиво засверливаются, дробят мозг в кашу, кто — не ясно, черт бы с ним… — ну пропустите вы пару рабочих дней. никто от этого не умрёт, верно?       — вы не понимаете.       — а вы понимаете лучше?

— замолчите.

— простите, что?

— заткнитесь!

      резко сев в кровати, адвокат истошно гаркнула во всю силу, настолько громко, насколько хватило воспалённого горла и уставших связок. терпеть больше не осталось сил, ни моральных, ни физических.       всхлипнув, жадно глотнув пару раз пыльный воздух, девушка обессиленно закрыла глаза влажным полотенцем и, подобрав колени к груди, заплакала навзрыд. не тихо, как обычно, в изнеможении, но громко, так, чтобы слышал каждый, чтобы каждый с ней разделил её картину мира, то, как она себя чувствует. чтобы небо рухнуло. чтобы боль утихла, чтобы оборвались страдания. вцепившись руками в волосы, утирая лицо полотенцем, она билась в истерике, пока внутри совсем ничего не осталось.       тень дерева, плясавшая на стенке над лестницей, будто бы унялась. за окном закончилась метель. снег повалил крупными лёгкими хлопьями.       полное опустошение. так тихо стало. и спокойно.

— вам… лучше?

      лицо прокурора приобрело другое выражение. непривычное, оттого привлекающее внимание, манящее. наклонившись ближе к кровати, она смотрела в раскрасневшиеся заплаканные глаза коллеги проницательным, ужасно противоречивым взглядом. были в нём сострадательность, нежность и неподдельная искренность, были жгучий холод и леденящая душу суровость. никогда Циркон не видела её так близко, такой серьёзной.       — … да. да, мне лучше. простите. молю, простите, пожалуйста. ради бога, я… я так виновата, я не хотела, я… — остаточные всхлипы всё ещё рвались из груди, сокращавщейся в попытке вдохнуть глубоко. проглатывая слова и звуки, кашляя и шумно сглатывая, захлёбываясь извинениями, адвокат отложила в сторону солёный от слёз компресс, поправила волосы, сцепила кисти в замок, взяла в руку угол от одеяла — некуда было себя деть. — если… если вы захотите уйти, вы имеете полное право. я всё… всё прекрасно понимаю, вы…       — виноваты? прекратите, пожалуйста. вы делаете мне больно. какое там, коллега, — не отводя печальных сострадающих глаз, шепчет девушка. — вам… — запнулась, подбирая нужные слова, — вам всё ещё совестно. это правда?       судорожный кивок.       — я не смогу… скорее всего, не смогу в полной мере вас понять. но я попытаюсь. я сделаю всё, что в моих силах. и, конечно же, я останусь, если вы этого хотите.       — да. хочу.       — славно, — прокурор приветливо тепло улыбается, пересев со стула на край кровати, аккуратно опрокидывает коллегу на подушку, легко коснувшись плеча оттаявшей рукой. всё возвращается на круги своя. — чего ещё желаете?       — давайте поговорим.       — о чём?       — да просто поговорим. поговорите со мной, поговорите… — устало зевнув, Циркон взглянула на наручные часы, легла на бок и закрыла глаза, — … обо мне. поговорите о нас. только не о работе, бога ради…       — сегодня ваше желание — закон. против закона я пойти не посмею.       прокурор хихикнула над своей искромётной остротой. села поудобнее, подпёрла рукой щеку и задумалась. смотрела поминутно то на вальс снежных хлопьев под светом прожектора-фонаря, то на сопящую тихо рядом коллегу. рассветёт ещё нескоро. ждёт, значит. поговорить, значит…       — а я кофе с лаймом пью, — склонив набок голову, рисует пальцем по колену одной только Циркон известные письмена и знаки. не нужно подбирать правильных слов, лишних слов тоже не нужно, говори, казалось бы, как есть, а оно вот как. и легко, и невыносимо сложно. совсем странно. сегодня вообще ночь странная. — да, прямо вот так. как чай с лимоном, только кофе с лаймом. в кафетерии в морозильной камере у меня целый контейнер, маленький такой, с дольками лайма. беру их — и прямо в кофе. и ведь вкусно получается. и охлаждает, и вообще…       я вообще цитрусы люблю. кто ко мне ни придёт, все говорят, что лимонами какими-то пахнет. есть такое, да. ох, а есть ли у вас аллергия, коллега? аллергия — вещь, понимаете ли, такая неприятная… если нет у вас ничего, я и вам приготовлю. покажу вам всё, расскажу. а знаете, приходите и вы ко мне как-нибудь. как же там было… мои двери открыты, буду песни вам петь и вином угощать, если понимаете, о чём я. вы понимаете, всё вы, конечно же, понимаете…       зевнув тихо, потянувшись слегка, Циркон протёрла неприкрытый стекляшкой глаз и, вновь помолчав с полминутки, продолжила:       — хорошо у вас здесь, уютно в некотором роде. согласитесь ведь, лучше, когда чувствуется, что кто-то живёт здесь, чем, не знаю, пустая холодная квартира. не верится, что я первый раз у вас. столько знакомы, а в такой, понимаете ли, интимной обстановке впервые. непорядок! вот только, зная вас, удивительно, что вы двухэтажные апартаменты выбрали. вот вам не страшно с утра вниз спускаться? глаза ещё слипаются, ноги не держат, а лесенка у вас внушительная! я бы на вашем месте… да я вообще на вашем месте много чего по-другому делала бы, но вас ни в коем случае не заставляю! ваше же место…       адвокат, сжав в руках одеяло, уже крепко спала, улыбнувшись коротенько во сне. искренняя короткая улыбка подёрнула и тонкие губы прокурора.

в комнате, пропахшей кофе и пылью, сегодня блеснул кротким броским акцентом цитрусовый парфюм.

такого ещё определённо не было. что-то новое.

и что-то из этого определённо получилось.