Lacrimosa

      Я стоял за кулисами сцены и осторожно выглядывал в партер, рассматривая как медленно заполняли его торопящиеся люди, ни одного из которых я не знал. Я уже не волновался, я уже не боялся, я был абсолютно готов и уверен в своей роли. Я думал только о пьесе… Николас уже был в образе как и другие участники спектакля, все были одеты в костюмы, у кого-то лёгкий макияж, а у кого-то тяжелый грим. Для каждого участника сегодняшняя пьеса была первой в их жизни пьесой, которую они ставили прямо в настоящем театре. Сам юноша старался абстрагироваться от всеобщего волнения и исключительного бедлама творящегося за кулисами. Кто-то что-то не успел, у кого-то что-то ломалось, кто-то слишком волновался, как, например, Николетта, у неё от волнения из носа пошла кровь. Тогда и Николас и дежурный врач и все остальные стали максимально успокаивать девушку и помогать ей перед предстоящей пьесой. Однако успокоилась она только после разговора с Ником который буквально повлиял на неё собственным спокойствием он был уверен и в себе и в ней. И очень поддержал подругу. Одним словом за кулисами был такой беспорядок, что чёрт ногу сломит, кто-то доводил декорации до ума, настраивал свет, а актёры готовились к предстоящим ролям, кто-то поправлял грим, кто-то старался распеться. А Николас принял для себя самую спокойную и незамысловатую позицию, он совсем аккуратненько стоял в самом углу, выглядывая из-за портьера. Когда он смотрел на этих людей, то не видел никакого беспокойства, они выглядели совершенно безмятежно, умиротворёнными и не вызывали у него чувство тревоги. А это было очень важно. Для него начало этого спектакля означало начало новой жизни. Он отыграет свою первую роль в настоящем театре, после уедет и начнёт всё сначала. — Бестия? — вдруг послышалось за спиной юноши и он удивлённо повернулся в сторону друга, которого даже не ожидал увидеть сегодня ещё до спектакля. — Мэтью? Что ты тут делаешь? — Решил пожелать удачи перед выходом на сцену, — улыбнувшись приобнял его мужчина. — Спасибо. — Волнуешься? — спросил Мэтт у, на редкость, радостного и улыбчивого юноши, который был удивительно спокоен. — Немного, но знаю, что всё будет хорошо, — ответил Ник и заметил как друг чуть ближе подступил к нему, внимательно рассматривая когда-то рыжие, волосы сейчас закрашенные каким-то тёплым каштановым цветом. — Так необычно, — хмыкнул Мэтью, — Ты даже уже не Бестия без своей рыжей шевелюры. Но этот цвет тебе очень идёт, — прокомментировал он необычную сегодня внешность Ника и потянулся рукой чтобы провести по волосам юноши, но тот немедленно отпрянул придержав руку своего друга. — А! Не трогай, она может смазаться. Мне сказали, что она должна просохнуть только через полчаса. — Прости… Всё будет хорошо, я верю, что у тебя всё получится, главное не волнуйся, — немного застенчиво заведя руку за собственную шею сказал Мэтью и Николас по- доброму похмурился с подозрения подметив: — Мэтт, по моему ты больше меня волнуешься.       — Да, немного. Потому что у меня для тебя подарок есть, — улыбнулся друг и Николас тут же радостно подскочил на месте, а Мэтью невольно подумал, что на секундочку понял, почему Томас так одаривал этого мальчишку подарками. Если он так радовался любому подарку, то и Мэтью с удовольствием дарил бы ему их почаще. — Давай, — задорно протянув руку к Мктью резко заявил юноша. — Ох, нет- нет-нет. Я подарю его после спектакля. — Нет! Давай сейчас, — вдруг взволновался Греймонд, прильнув к Мэтту, пытаясь найти в карманах друга что-то похожее на подарок. — После спектакля. — Но Мэтт! — не унимался юнец пока тот отпихивал его от себя. — Ты чего так разволновался? — Черт, интересно же! — натурально возмутился юноша в шутку и наконец-то отстал от старшего, — Давай после, но сразу же как опустят занавес беги сюда. — Ладно, уговорил. Я примчусь к тебе — ты даже переодеться не успеешь. — Иди давай, — тихо хохоча вытолкнул Николас друга за дверь и лёгкая улыбка моментально слезла с его лица. Греймонд невероятно испугался когда понял, что ему нужно задержаться после спектакля. Ник до ужаса боялся задерживаться после окончания спектакля, ведь ему требовалось немало времени чтобы добраться до вокзала. Спектакль заканчивался почти в двенадцать ночи, а поезд с нужной ему платформы отходил ровно в час ночи, за это время Николас должен был успеть переодеться, собрать все свои вещи и бегом добраться до вокзала. Общественный транспорт уже не ходил, на метро надежд тоже не было и поэтому Греймонду предстояло дойти до вокзала пешком. Конечно он заведомо проверил и от его колледжа до вокзала пешим, даже быстрым шагом можно было дойти минут за тридцать пять. И того времени было впритык. Юноша попытался успокоить себя после слов друга и решил вновь отвлечься на разглядывание всё быстрее прибывающих зрителей. И когда его взгляд карабкался по совершено разным местам и даже забрался на балкон, то Николас в одночасье остолбенел. Он не поверил своим глазам. Он увидел Томаса… Я готов был поклясться, что если бы не вцепился руками в портьеры, то мгновенно рухнул бы на пол. Я оказался таким идиотом, ведь даже не подумал о том, что сразу после нашего разговора Томас поедет покупать билет на спектакль… Об этом я подумал только стоя за кулисами и смотря на Томаса, который абсолютно холодным взглядом смерил всех вокруг и присел на своё место. У меня буквально остановилось дыхание когда я его увидел, я готов поклясться, что от страха слышал биение собственного сердца. А до начала пьесы оставалось двадцать минут… В моей голове путались все мысли от сбежать со спектакля прямо сейчас, до сбежать после спектакля даже не выходя на поклон. Я не знал как вообще отыграю… Я просто не знал ничего, я чувствовал всё и одновременно ничего, я совершенно растерялся. — Мальчик мой, что с тобой такое? — голос, прозвучавший за спиной вырвал юношу из мыслей, он испуганно обернулся и увидел своего наставника, которой сразу заметил чрезмерную нервозность Ника. — Я… Я немного боюсь…– неуверенно ответил Ник даже не пытающийся притворяться перед учителем. Увидев своего наставника Николас почувствовал лёгкое облегчение. Он очень хотел спрятаться за его спиной, он знал, что учитель всегда может помочь ему защитить и подсказать. В те моменты когда Николас думал о Томасе и рядом был Мистер Фьюч он совершенно не тревожился и не боялся. В такие моменты он знал, что не один. — Николас, жизнь дана нам не для того чтобы бояться её жить. — Я… Я просто. Я, — стараясь хотя бы немного собрать мысли в единое предложение, заикался обычно самоуверенный парень. — Ох, ты боишься поцелуя на сцене, на глазах публики. Так ведь? — У меня сейчас сердце из груди выскочит. Я очень люблю Нику, очень, очень, но по своему. Как-то страшно на глазах у всех целовать её, я переживаю, что сделаю что-то не так. А если вдруг… — Так, так. Успокаивайся, давай-ка присядем, — перебил учитель своего неожиданно взорвавшегося от переизбытка чувств подопечного. Он подвёл его на невысокую скамью подальше от всех и поддерживающе похлопал по спине. Николас, на его глубочайшее удивление, в последнее время делал невероятные успехи. Он много работал над собой и достигал хороших целей, Ник становился таким же уверенным как раньше, таким же честным и активным, но всё же иногда его загнанное и запуганное состояние давало о себе знать. Учитель был в шоке, что оно накрыло Греймонда прямо перед спектаклем. — Давай вдох, выдох… Выдох, — успокаивающая и медленно говорит Нику учитель замечая как на выдохе его заметно потряхивает. — Николас. Возьми себя в руки ты не можешь завалить этот спектакль, от него зависит твоё будущее! — выразительно с долей возмущение заявил мужчина присевший перед юношей на корточки, — Ты актёр и ты должен уметь поцеловать кого угодно и в каких-угодно условиях. Николас посмотрела на него как-то слишком невинно или непонятливо, что после недолгого молчания учитель самодовольно фыркнул. — Меня целовать не надо. И ответ его язвительного ученика не заставил себя долго ждать и Николас недовольно скорчившись как-то брезгливо сказал. — Фу. — Что значит фу?! Фукает он тут. Я мужчина в самом расцвете сил. Любая, женщина мечтала бы заполучить такого красавца, даже иногда этого желали мужчины, но я устоял…– артистично выпалил наигранно оскорблëнный брезгливостью своего ученика, у которой сейчас смотрел на него баран на новые ворота. — Чего? — Забудь, — отмахнулся мужчина понявший, что глупым каламбуром он этого мальчишку не успокоит и не отвлечёт. И вновь натянув на своё лицо маску серьёзности, учитель стал решать проблему. — Мой милый вампирёныш, моё хвостатое исчадье ада… Тебя не пугает то, что ты мотаешь мне нервы порой до такого состояния, что я готов взять тебя за шкирку и выкинуть с третьего этажа. Ты не боишься вступать в полемику с человеком, который может сломать тебе шею. Однако ты боишься поцелуя на публике и я понимаю почему потому, что в первом случае ты достанешь одного меня или его своей непревзойденной харизмой и гаденьким характером. А в этом случае ты разочаруешь всю публику. — Может быть…– хмыкнул неуверенный парнишка, постукивая правой ногой по полу. — Но доставать публику сегодня будешь не ты, а твой персонаж Лоренцо. Вот он бы боялся поцеловать свою возлюбленную на глазах у всего мира? Вот и я думаю, что он бы не побоялся этого сделать. Ты ведь читал пьесу! — эмоционально махнув руками воскликнул мужчина, выпрямившись перед юношей, — Он в панике убегал от продавца на рынке когда украл кусок грудинки с прилавка того мясника. Этот уволень раз в пять был больше и раз в сто сильнее чем Лоренцо, но он всё равно бежал не оглядываясь назад. А почему? — Он боялся споткнуться? — предположил Ник непонятливо сводя брови к переносице пока его учитель застыл в ожидании хотя бы немного верного ответа. — Тьфу ты, Идиот... Пока он бежал у него была цель, убежать как можно дальше от этого дуболома и это он мог сделать только не оглядываясь по сторонам несмотря назад. Он не смотрел своему страху в глаза, ведь тогда страх сожрал бы его как тебя сегодня… Ты должен играть не оглядываясь на зал. Не нужно смотреть на публику. Твоя граница — это сцена и ты волен делать всё в пределах этой сцены и видеть ты можешь только в её пределах. Не думай о публике, не смотри на публику, не думай о себе, о своих проблемах, сейчас есть только твой герой и никто больше. И он бесповоротно влюблён в свою пассию, чей поцелуй желает заполучить, — упоëнно рассказывал экспансивный Фьюч, который жаждал от своего ученика смелых действий. Он взывал к истинному «Я» Николаса, которое было смелым, бесстрашным, его истинное «Я» упивалось собственной вседозволенностью и уверенностью. — Знаете, Мистер Фьюч…– уныло вздохнул парень, а после задумался и как-то уверенно продолжил, — Может быть вы и алкаш, но очень мудрый дядька. — Дядька?! — офонарел от формулировки вдруг осмелевшего учитель, а Николас твёрдо встал на ноги. — Вы правы, я пойду и у меня получится. — Подожди! Ты назвал меня дядькой?! — всё не унимался оскорбленный учитель. — Спасибо, Мистер Фьюч, — подскочив на месте крепко и быстро обнял его парнишка и пулей убежал готовится к своей позиции в первой сцене. Он верил, что сможет. Он должен…       

***

После поддерживающих слов от Мистера Фьюча я забылся. Я забыл совершенно всё, что было со мной, я буквально разрешил себе жить в своём теле, чужой душе и душой этой была душа моего героя. Я перестал и бояться, и волноваться, перестал заглядывать наперёд и даже не думал сдаваться. Теперь я был уверен на всё сто в своём плане о благополучии, которого я перестал переживать и вовсе. А поэтому свою роль я целиком и полностью проживал не думая ни о чем лишнем. Я заставил себя, заставил всех увидеть на сцене не меня, а Лоренцо. Лоренцо, который не боялся поцеловать любовь всей своей жизни на глазах у всех. И я сделал это… Николас прекрасно сыграл свою роль ни на секунду не выходя из образа, он, идеально выучивший текст песен, реплик и танцы не допустил ни одной ошибки. Он исполнял поставленную задачу настолько натурально и совершенно, что ни у кого не возникло и мысли о том, что юноша играет. Настолько живыми и естественными были все его эмоции, слова и движения. Николас сыграл, даже финальный поцелуй, в то время как Мистер Фьюч, стоящий за кулисами, нервно сжимал кулаки от волнения. Учитель знал, что пьеса сама по себе не такая уж и сложная. Она рассказывала о истории любви бедного, но крайне позитивного и весёлого юноши из трущоб и молодой девушки из высшего общества, которая мечется между своим возлюбленным и мужчиной с которым она должна заключить брак по расчёту. История была весьма банальной, с одной стороны амбициозный яркий и эмоциональный главный герой, пытающийся заполучить внимание и любовь своей возлюбленной. А с другой стороны богатый порядком старше самой главной героини мужчина, который мог дать ей исключительно финансовое благо. Естественно сердце главной героини в конце пьесы было отдано бедняку, который заполучил её любовь спустя долгие приключения и испытания, которые ему было необходимо пройти. В пьесе были и погони, ссоры, инсценировка драк и сражений. Главный герой Лоренцо страдал от неразделённой любви, он искренне понимал почему такая девушка как Марлена не может быть с ним. Но он готов был пойти на всё чтобы дать ей самую прекрасную жизнь, рядом с собой и не мог отпустить её на вечное мучение рядом с человеком, которого она не любит. По скромному мнению Мистера Фьюча Николас блестяще сыграл свою роль. В этой театральной постановке трудолюбивому и харизматичному Греймонду не было равных.       На сцене Николас был на своём месте.              Он обладал какой-то радостной, искрящейся аурой; его движения были пластичными и лёгкими, словно он не танцевал, а парил. Глядя на то, как он выступал, ни у одного зрителя не возникло бы даже мысли о том, что каждый этот жест, каждый поворот и каждый шаг он месяцами оттачивал, повторяя движения по десять, а то и по двадцать раз в день.       Он поразительно правдоподобно играл влюблённость — был лёгким, чувственным, ярким и открытым, именно таким, каким и должен был быть его персонаж. Но, как всем известно, зритель смотрит не только на героя, но и на актёра: на то, как тот подходит к роли, как пропускает её через себя, как проживает её изнутри.       Николас сделал своего персонажа искромётным, шутливым и невесомо-лёгким — таким, в которого хотелось влюбиться каждому. Потому что казалось: вот он, человек на сцене, танцующий, разбрасывающийся язвительными замечаниями и остроумными репликами, — самый что ни на есть светлый и открытый. Юноша послушался совета своего наставника и ни разу не взглянул в зал, он не видел Томаса, он не видел Мэтью, он не видел Мистера Уолша, который должен присутствовать на этой пьесе. Он не видел никого, был только он и сцена, только он и его партнёры по пьесе, которых он воспринимал как реальных героев. И только выйдя на поклон под овации зрителей, которые были более чем восхищены развязной игрой ещё совсем юных актёров, Николас взглянул в зал. И пока все зрители смотрели на команду актёров, которые уважительно кланялись им, Томас спокойно сидел, глядя прямо в глаза мальчишке вплоть до того момента пока их не разделил кроваво бордовый занавес. Убедившись что Ник его больше не видит мужчина позволил себе хищную улыбку, на его скулах от напряжения заиграли желваки. Он немедленно поднялся с места и как можно скорее покинул зал. Николас видел в зале разные лица, кто-то улыбался, кто-то горделиво задрав нос, как Мистер Уолш, удовлетворённо смотрел на него. Кто-то остался холоден и бесстрастен к этой пьесе и играющим в ней актёрам. Но из изобилия этих лиц Греймонд запомнил только одно. Совершенно спокойное… Совершенно безэмоциональное. Ник как ошпаренный ломанулся за кулисы и быстро переодевшись думал бегом направиться к Чёрному выходу. Наплевать на поздравление учителя, наплевать на радостный настрой однокурсников, наплевать на Мэтью и его подарок, наплевать на мистера Уолша. Наплевать на всё, лишь бы сбежать. Но уйти он не успел. Николас попал в водоворот друзей, однокурсников и остальных, все радовались успешной сдаче пьесы, он и Николетта слушали больше остальных восхищение коллег и преподавателя, но радости это не вызывало. Несмотря на свой очевидный успех Ник испытывал страх и нечто похожее на сожаление. Он хотел закончить отношения с Томом, он хотел сбежать как можно скорее и он знал, что это будет правильно. Николас больше не сомневался. Но он никак не мог выбраться из толпы людей вокруг, это получилось только благодаря чьей-то тёплой руке, которая крепко схватилась за него и буквально вырвала из толпы людей. И этим спасением оказался Мэтью. — Я же сказал сразу после пьесы, — тихо возмутился юноша когда старший отвёл его в сторону от всех куда-то в пустой угол с ненужными декорациями. — Тебя не выцепить сразу после пьесы. — Я сам не ожидал, — оглядываясь по сторонам подхватил Николас и уставился на друга, который с восхищением и не скрываемым нетерпением смотрел на него. — Ты… Ты был, — немного запнувшись от переизбытка эмоций начал Мэтью, — Ох, ты невероятно сыграл, Николас это было… — Скорее Мэтью, я ужасно тороплюсь, — перебил его юноша даже немного напугав друга, который быстро полез в простой бумажный пакет, который он всё это время держал в правой руке. — Ах, точно. Прости, — поторопившись найти в пакете небольшой свёрток из бумаги протянул его Николасу, — Вот, это… Это тебе. Юноша подумал, что подарок Мэтта будет банален и прост поэтому он без особого энтузиазма разорвал упаковку и обомлел. Его лицо озарила гримаса удивления вперемешку с трогательным блеском глаз. Он не мог поверить, что Мэтью запомнил такую мелочь о нём. Ник медленно достал из бумаги белый французский беретик с черным козырьком, о котором он давно мечтал. Ещё маленький Ник жил с родителями во Франции он всегда хотел такой интересный головной убор как у людей вокруг, но ему такой никогда не покупали. А после переезда обратно в Ноттингем Греймонд бросил затею отыскать его здесь. Он мечтал когда-нибудь вновь вернуться во Францию… И он рассказывал об этом Мэтью, который растрогал сейчас Николаса своей внимательностью. — Мэтт… Ты запомнил, — с какой-то лаской в голосе произнёс Ник чьë сердце в одночасье окатила приятная волна нежности и тепла. — Ну, ты говорил, что всегда мечтал о нём…– застенчиво от невинного взгляда юноши на себя улыбнулся старший, поправив свои волосы, — Пусть и жил во Франции, но у тебя никогда не было такого берета. А чёрный слишком банально, я подумал это не для те… — Спасибо, — перебив Хьюитта выпалил Ник немедленно обняв своего засмущавшегося друга и отстранившись тихонько добавил, — Мне нравится белый. — Белый- цвет свободы. Это твой цвет, — уже более серьёзно произнёс Мэтью и достал из пакета небольшой букет роз с поразительно длинной ножкой и протянул его Греймонду, — Прости. Но я нашёл только красные. — Белый и красный смотрятся вместе лучше чем по отдельности, — немного кокетливо подметил юноша принимая букет за свою сегодняшнюю пьесу. Николас ощущался безумный прилив сил, он чувствовал невероятную свободу и жажду творить. В его сердце было столько любви, что она готова была сражаться на повал всех и каждого. Он был счастлив. А Мэтью даже не подозревал, что поздравляет его не только с удачным спектаклем, но и почти удавшимся побегом… Побег! — Спасибо тебе, Мэтью. Спасибо за всё, — чуть приподнявшись на носочках Николас в порыве эмоций лишь на долю секунды коснулся своими губами уголок губ друга. — Прости. Мне пора бежать, — в последний раз взглянув в глаза своего дорогого друга, которого он полюбил, сказал Николас и ушёл прочь. Пока все вокруг галдели об удавшейся пьесе, Николас рванул на выход, кто-то вручил ему целую кипу цветов, попросив отнести их куда нибудь и поставить в воду. Юноша бросил их черт пойми куда и взглянув на настенные часы разволновался ибо времени было уже половина двенадцатого. Он посмотрел на букет в своих руках, который подарил ему Мэтью и понял, то эти цветы, к сожалению, оставить не может. А поэтому накинув сумку на плечо, спрятав в карман белый берет и забрав с собой цветы он побежал к чёрному выходу. Он побоялся выходить через основной выход, хотя и понимал, что там сможет смешаться с толпой зрителей и возможно не встретиться с Томасом. Но там же он мог встретить кого-то, кто помешал бы ему уйти. Он был полон уверенности, что всё получится, ещё немного и он будет свободен. Перспективный начинающий актер покидал здание театра с горечью — ему предстоял сложный путь, но даже тогда он не мог представить чем этот выбор кажущийся правильным для него обернется. Ник понимал, что должен торопиться и ноги сами несли его вперёд всё дальше и дальше. Но только открыв дверь произошло то, чего он всеми силами старался не ожидать, то о чем он не хотел думать. Этот исход событий был самым ужасным, о нём даже не хотелось думать, но именно то чего он боялся и произошло. Прямо перед дверью служебного выхода стояла до боли знакомая машина о которую облокотился Том. Сам мужчина выжидающе смотрел на юношу, Греймонду было ясно, что стоит он тут недолго. А по Николасу было понятно, что он куда-то очень сильно торопился. Парень лишь на секунду допустил на своём лице гримасу ужаса, а после сразу же притворился просто удивлённым. Он не хотел ни в чем признаваться, его голову даже не посетила мысль рассказать правду, он готов был врать, врать до последнего. Он видел по лицу Кэмпбелла, что тот всё прекрасно понимал, он знал, что сопротивляться бесполезно, а поэтому делать этого он не собирался. Ник сразу же понял, что сейчас бежать не сможет, он мгновенно принял решение просто делать всё как того попросит мужчина. Чтобы даже если сейчас он не сбежит, то сможет сделать это позже. Николас понял, что сейчас его план рухнул. Он не мог сказать ничего, просто стоял как дурак вцепившись в ручку двери не в силах сделать и шага, взволнованно смотрел на Тома. А мужчина с еле скрываемой издевательской ухмылкой глядел в очи Греймонда. И молча отстранившись от машины открыл ему пассажирскую дверь, как джентльмены обычно ухаживают за своими возлюбленными. Николас, немного ошалев от этого спокойствия, отдал Томасу сумку и сев в машину подумал: «Неужели наших разговоров было достаточно? Неужели он смирился с тем, что это для меня не более чем работа? Неужели он победил свою ревность? " Николас не готов был вступать в открытый конфликт, он не готов был ругаться, кричать, разговаривать хотя и чувствовал что Томасу есть что сказать. Но несмотря на это всю дорогу они молчали. Николас от страха, а Томас от предвкушения. Ник боялся даже предположить о чëм думал Том, юноше просто было страшно, он знал все стадии злости мужчины и помнил, что когда тот громит всё, что под руку подвернётся, кричит, разбрасывается обвинениями и оскорблениями это в разы лучше чем момент когда ярость настолько сильно поглощает его, что он вдруг замолкал… Когда они подъехали к дому милого жеста не последовало и Томас спокойно вышел из машины, не закрыв дверь, он дождался когда выйдет Николас. И когда оба оказались на улице они неспеша направились в дом, в полной тишине. Нику показалось, что даже промозглый ночной ветер стих, от чего становилось совсем не по себе. У него было очень плохое предчувствие. Но он ничего не мог сделать, одно неверное и необдуманное решение могло стоить ему жизнь. Он ощущал такой страх, словно его вот-вот поставят к стенке и расстреляют, словно его повесят, утопят, сожгут или забьют камнями до смерти. Он считал, что это самые, что ни на есть страшные смерти. Ему казалось, что неожиданная смерть не так страшна как та к которой тебя готовят. Ведь к смерти никто никогда не будет готов… И эти мысли жрали его изнутри. Мужчина шел впереди, явно что-то обдумывая и парень не решался нарушить это тяжёлое молчание. Только не здесь. При входе в поместье их не встретил Мартин, после они прошли в кухню, которая была соединена с небольшим обеденным залом. Но по дороге до неё они так и не встретили никого из прислуги поэтому Николас самостоятельно оставил цветы в коридоре и проследовав за мужчиной присел на стул перед кухонным островом из блестящего тёмного камня. Пока Том ходил по кухне необычно медленным шагом. Он неспеша заварил чай и протянул одну чашку мальчишке. Ник собирался духом и готовился к серьезному разговору, ему было уже не просто тревожно или волнительно, а чертовски страшно. Он не мог объяснить настолько сильное свое желание бежать, бежать как можно скорее и неважно куда. Хоть он и старался держать маску такой же холодной отрешённости как у Тома, но в душе Николас практически рыдал от безысходности. Ник терпеливо ждал хоть слова от человека, который когда-то был ему несравненно дорог и думал о том, что удивительно как близкие могут стать совершенно незнакомыми. Он ждал, но ни единого звука из уст Тома так и не последовало. Николас совсем не знал чего от него ожидать. Молчание тяжёлым грузом давило на нервы, тревога с каждой секундой сильнее давила на лёгкие, заставляя дышать всё глубже чтобы хоть как-то успокоиться. Это молчание затянулось на слишком долгое время, обжигающе горячий чай остыл, Николас всё продолжал ковырять свои пальцы под столом, а Томас продолжал молчать. И Николас не мог сказать ничего, он не мог даже подняться с места. Он больше не готов был терпеть унижения, он не готов был врать и стелиться под мнение Тома, он больше не мог говорить то, что хочет слышать от него старший, дабы избежать конфликта. Он больше не мог уступать, он больше не мог идти на компромиссы, он больше не мог терпеть эти отношения во вред себе. Николас знал, что если он откроет рот, то прозвучит только горькая и болезненная правда. Правда про его обиду, про его ненависть, про нарциссическую натуру старшего, про его больной контроль, про непозволительную грубость, про насилие, про отвращение, про боль… Николас чувствовал только боль рядом с Томасом постоянно, даже в хорошие моменты он ощущал болезненный оттенок прошлых ошибок причинивших ему боль. Даже сейчас ситуация между ними была абсолютно непонятна, Николас боялся, сомневался и надеялся на лучшее хоть и не знал чего ожидать. Просидев так друг напротив друга и ни разу не взглянув в глаза друг другу мужчина неожиданно поднялся с места и медленно подошёл к Николасу, который даже не колыхнулся. Томас встал позади юноши и нежно провёл рукой по его волосам, младший никак не отреагировал, только сильнее насторожился сжав кружку в руке. Греймонд услышал как мужчина усмехнулся после чего схватил парня за волосы и сильно дёрнув его назад грубо вцепившись в его губы поцелуем. Кружка выскользнула из ладони юноши и полетела на пол, где с громким характерным звуком разбилась в дребезги. Николас повис на задних ножках стула, который от любого неверного движения рухнул бы на пол, от страха потерять равновесие он схватился руками за плечи старшего. Но буквально через несколько секунд Ник, ощутив неимоверную боль, наоборот стал отстраняться пока Томас целовал его. Этот поцелуй был очень болезненный, мужчина даже не целовал, а как-то злостно кусал юношу. Николас вмиг отпрянул и позволил себе упасть со стула, однако мужчина не отпустил его волосы. Правой рукой он встретился на полу с осколками от кружки и взвыл от боли попутно пытаюсь вырваться из рук старшего. Ник мычал, вырывался, но Кэмпбелл крепко держал его и с каждым рывком боль становилась только сильнее. Том резко отпрянул и ударив юношу по лицу крепче хватился за волосы и с силой приложил его головой о край кухонного гарнитура. Больно было так, что Ник почувствовал звон в голове. Паника внутри окутывала всё его тело, не давая возможности даже пошевелиться, но он все же постарался встать. Но это было ошибкой, ибо сразу почувствовал тупую боль. Мужчина вновь ударил по голове, после просто стал избивать как мог, пока Николас, скорчившись на полу старался прикрыть голову. Ведь бил его мужчина, по груди, рёбрам и голове, бил руками, бил ногами, что не давало юноше уверенности в том, что он избежит увечий. Николас просто чувствовал, что его убивают. Он даже не просил Томаса остановится… Он знал, что это не поможет. Удар. Снова. Том остановился и схватил парня за рукав, заставил развернуться к себе лицом и взяв его за подбородок приподнял его голову так, чтобы получше рассмотреть свою работу. На полу были следы крови, сам Николас думал, что следы остались из-за его раны на ладони. Но по разбитому лицу сразу побледневшего юноши стекали скупые капли багряной крови пачкая руки мужчины, который казалось не обращал на это никакого внимания. — В глаза. Мне. Смотри! — приказным голосом тихо произнес Том настойчиво ещё раз дернув Ника за измазанное в крови лицо. Мальчику не оставалось ничего кроме как взглянуть на своего мучителя. Он приготовился к ещё одному удару, но его не последовало. — Что такое? Ты чем то расстроен? — крепко держа младшего за волосы вопросил Том и с видом полным задумчивости оттолкнул его от себя и горделиво выпрямился, — А…дай подумать. Все дело в том, что ты не смог обмануть меня, да? Как-то излишне спокойно рассуждал мужчина, пугая этим самым спокойствием Греймонда ещё сильнее. Только что Томас чуть не убил его, а сейчас так вальяжно расхаживает от юноши до другой стороны кухни. И это была та нестабильность, прикрытая навязчивым и слащавым видом благодетели. Это то к чему Николас привык со временем, но если он привык это не означало, что она его не пугала. До сих пор пугает. — «Я спрашиваю прежде чем сделать», — подойдя к ящику со специями сказал мужчина сорвав ящик с петель выбрасывая всё содержимое на пол пока Ник пытался отдышаться и хотя бы немного понять, что же ему делать. Но то и дело в спутанных мыслях он приходил к одному и тому же выводу. Ему не стоит делать ничего иначе будет хуже. — «Я спрашиваю на будущее чтобы у нас всё было хорошо», — продолжает Том снося со столешницы какую-то посуду, которую почему-то не убрал по своим местам всегда учтивый дворецкий. С каждой секунды Николас всё больше и больше убеждался в том, что он один во всём этом белом свете. — «Я верю тебе» «Я знаю, что ты стараешься, я тоже ведь люблю тебя». — Вот твоя любовь, Николас…– швырнув на пол рядом с юношей кружки и даже фарфоровый чайник воскликнул мужчина. И Ник только сильнее сжался от страха, он хотел бы навсегда забиться в какой-нибудь укромный уголок, лишь бы его никто не трогал, он хотел спрятаться где угодно. Хотел почувствовать тепло, спокойствие и с ужасом осознавал, что единственный человек способный ему это подарить, единственный кто мог защитить от всего мира собственноручно сейчас хотел его убить… Николас был уверен. Он хочет убить. — Ты видел как я унижаюсь перед тобой. Ты упивался тем, как я бегаю вокруг тебя, как я стараюсь. Чтобы просто сбежать? — грубо с явным тоном оскорбленности и унижения разъярённо вопросил мужчина. И резко наклонившись к юноше схватил его за грудки притянув к себе ближе. — С кем ты хотел бежать, милый? К кому ты хотел бежать? — Я… Я только хотел уйти… Один, — дрожащим голосом чуть запнувшись из-за стекающей из носа крови, которая затрудняла дыхание, неуверенно ответил ему юноша. — Нет. Ты врал. Ты играл, хотя обещал мне не лгать, не притворяться, быть самим собой. Вот что ты обещал! И ты не сдержал своё обещание! — кричал мужчина ему в лицо пока парнишка испуганно зажмурившись пытался отвернуться. — Я просто хотел уйти… Клянусь… Просто уйти, — найдя в себе силы тихо пролепетал Ник. — Ты хотел бросить всё ради чего я старался! — отпрянув от Греймонда прокричал мужчина, — Ты хотел бросить всё ради чего я менялся, хотел предать, наплевав на всё, что я тебе дал. Ты хотел просто растоптать меня, хотел доказать себе что ты кто-то! Но ты никто Николас! Ты никто! — Нет. Нет. Нет. Нет, всё не так… — постоянно повторял юноша, отрицательно качая головой, словно тараторя какое-то заклятие в силу которого верил только он сам. — А как же объяснить произошедшее на сцене? Ты хотел самому себе доказать, что ты не принадлежишь мне? — Нет, — чуть громче того писка, каким он говорил ранее сказал юноша и мужчина встряхнув его прокричал: — Да! Николас, ты предатель! Ты всегда так нуждался в моей любви, ты так хотел её. А сейчас? — вновь подлетев к юноше, который моментально успел отпрянуть от него, но таки не избежал крепкого хвата мужчины за свою рубашку, — Что же ты не хочешь моего внимания сейчас? Ты же так об этом просил, я помню как тебе хотелось моих прикосновений, моих ласк, моего внимания, моей любви. Хотел… И ты получишь это сполна. Колкие слова срывались в тишину, наполняя ее издёвкой и явной угрозой. Том схватил Николаса за рубашку и попытался поднять его на ноги, но тот то и дело вырывался и рассыпался извинениями, мольбами прекратить и в итоге дал волю слезам. Мужчина всё не сдавался, он однозначно знал, что Греймонд будет сопротивляться до последнего поэтому вымотать и просто избить его до предобморочного состояния было легче чем в ясном сознании ума заставить делать всё, что нужно. Против ярости мужчины мальчишка не мог сделать ровным счётом ничего и поэтому у него вполне получалось тащить его по полу в спальню. Николас, ударивший головой о дверной косяк, закричал и попытавшись вырваться снова был оглушен сильным ударом по голове. Сердце бешено колотилось в груди Ника. Он хаотично пытался хоть за что нибудь схватится, убежать, но каждая его попытка была безуспешной. За каждой попыткой следовал удар сильнее предыдущего, после чего он не успев ничего осознать обмяк, потеряв сознание.

***

      «Соавтор Дарья»       (Последующий прочтённый вами фрагмент текста был написан мной в соавторстве с очень дорогим моему сердцу человеком). Николас, ранее крепко спавший, ощутил как спутанное сознание со временем стало рассеиваться. Юноша понял, что абсолютно дезориентирован, ведь не сразу смог осознать даже где он, что с ним и только спустя время начал улавливать, хотя бы лёгкие силуэты окружающие его. Он понял, что находится в одной из спален, практически точь-в-точь похожей на его спальню. И только когда глаза хотя бы немного привыкли к приглушённому свету в комнате, который исходил исключительно из камина и подсвечников он попытался пошевелиться. Таких попыток было несколько и ни одна из них не увенчались успехом, а он не понимал почему не может пошевелить рукой или ногой. Только на третий раз Греймонд ощутил весомое стягивание в районе собственных лодыжек и запястий, но было похоже на какое-то строганое дерево очень крепко прилегающую к коже. Ему понадобилось немного времени чтобы понять, что на его руках и ногах была верёвка, не позволяющая пошевелиться. А его уста оказались заклеены какой-то липкой лентой. «В тот момент меня словно током прошибло. Я лежал на постели со связанными руками и ногами и смотрел на пылающие дрова в камине. Я просто старался успокоить себя хотя бы этим монотонным видом пламени и иногда трещащего дерева. Мне было так страшно, словно меня готовят к смертной казни, словно вот-вот произойдёт то, чего я ужасно боюсь, но произойти это обязано. Но я этого ужасно не хотел, я пытался придумать способы как мне вырваться из верёвок. Я полагал, что в этот раз всë будет как в прошлые. Ругань, резкая вспышка гнева, оскорбления, а после извинения и затишье. Я не знал чего ожидать, я не знал, что будет но я всё ещё хотел бороться. И в тот момент подумал только о том, что если сдамся, то я должен буду пережить всё, что произойдёт. И это вдвойне сложно сделать когда ты даже не знаешь, что произойдёт, что будет происходить в дальнейшем. Я просто готовился к худшему, но и понятия не имел, что худшее в моём понимании совершенно отличалась от того худшего, которое мне пришлось пережить в реальности. Я был безнадёжным оптимистом. . . » Под жёсткими веревками юноша чувствовал неприятный зуд, он ощущал как что-то саднит и понимал, что это уже засохшая кровь. А всё тело одолел холод ибо никакой одежды на нём и вовсе не было, он просто лежал на лицом в кровать и убивался своей беспомощностью. Тома рядом не было. Он немного успокоился и подумал как же выбраться, но к собственному сожалению понимал, что даже с кровати слезть не сможет. Всё тело болело, руки и ноги затекли, а синяки оставленные на нём ранее болезненно саднили. Он пошевелился и непроизвольно замычал от острой боли в груди, юноша очень остро чувствовал как что-то в его груди болело. И в этот момент в спальню медленно вошёл Том. — Долго же ты проспал… А я как раз всë подготовил для нас. Очень хотелось чтобы ты почувствовал всю мою любовь и понял как я тобой дорожу, а не валялся в беспамятстве… Мне жаль, что ты настолько глуп раз не понял этого раньше. Мужчина ходил вокруг кровати на которой лежал побелевший от боли и страха Николас, рассказывая свои завуалированные планы на него в ближайшее время. Его глаза как-то зловеще сверкали, он казалось был совсем не в себе. Он взял аккуратно поставленные ранее в вазу розы и рассматривал их в руках, а Николас с ужасом понял, что это букет, который вручил ему Мэтти после удачного спектакля. — Всего один букет…я видел сколько букетов ты выносил из-за кулис. И видел как ты избавился от каждого из них, но вот что интересно. Этот ты решил сохранить, — словно зверь притаившийся в охоте на охоте осторожно рассказывал свои догадки Томас, — Я даже знаю от кого он. Его тебе подарил Мэтт. Твоя новая любовь, да? — мальчик замотал головой, отрицая то-ли подозрения насчёт Мэтью, то-ли предложение о его новой любви. Мужчина подошел ближе и оторвав один лепесток розы принялся водить мальчику по губам спускаясь на шею спину и бёдра. — Мне ты говорил, что не любишь розы, особенно не любишь красные… Я дарил их тебе, считая, что красные розы подходят тебе куда больше белых ирисов… — угрюмо даже с какой-то обидой и ревностью в голосе говорил старший уже множество раз убедившись в своей версии отношений Николаса и Мэтью. Он создал в своей голове выдуманные романтические взаимоотношения между своим лучшим другом и Николасом, который всё никак не хотел принадлежать только ему. Он был уверен в том, что воссоздал в своей голове абсолютно правдивый и единственный верный вариант их отношений. Николас молчал, ему было нечего сказать. Он уже давно просто опустил руки, он не мог изменить мнение Томаса даже если бы юноша предложил чтобы за ним по пятам ходил какой-нибудь человек Тома, то мужчина бы успокоился. Но Греймонд предположил, что такая маниакальная вера в его измены привела бы только к тому, что старший стал ревновать его и к этому человеку который следит за ним. Здесь не было выигрышных ситуаций и решить проблему было невозможно, это было ещё одной причиной почему Николас хотел бежать. Он уже тысячу раз говорил Томасу одно и то же, он уже тысячу раз отрицал любые догадки касательно их отношений с Мэтью. И страдал не только Ник, но и Мэтт, который стал отдаляться от исключительно зацикленного на собственной ревности друга. Томас то и дело задавал ему одни и те же вопросы «Когда ты с ним спал? Где? Как ты трахнул его? Понравилось?». Ни на один из этих унизительных и уничижительных вопросов по отношению и к нему и к бедному Николасу Мэтью никогда не отвечал, всегда лишь с сожалением говорил своему другу о его помешательстве. Он просил быть добрее к Николасу, просил чтобы он верил ему, ведь Ник был ему действительно предан в силу того что Мэтью всегда защищал Николаса перед Томом мужчина ещё сильнее убеждался в своей правоте. Это звучало как абсурдный бред сумасшедшего, ведь совершенно ничего подобного не было и быть между ними не могло. Конечно и сам Мэтью чувствовал то как неравнодушен к нему Николас, но он понимал, что любовь Греймонда к нему не более серьёзна чем любовь глупого наивного мальчишки к тому, кто относится к нему хорошо в его скотской и несправедливой жизни. Не бьёт, не оскорбляет, не обвиняет, не унижает. Николас тянулся к нему как обычный подросток тянется к старшему товарищу. Но Кэмпбеллу никто этого доказать не мог, ни Мэтью, ни Николас.       — Ты ненавидел розы когда их дарил тебе я. Но вмиг полюбил, когда их подарил тебе Мэтт, — желая зацепить за живое уже равнодушного к нему юношу, тело которого покрывалось мурашками с каждым новым касанием лепестка о его кожу. Сердце юноши бешено колотилось словно отплясывало какой то марш, но дыхание он старался держать ровным несмотря на страх. — Нравится, да? Хороший подарок, практичный, — прошептал мужчина и в ту же секунду принялся наотмашь бить цветами по телу. Лепестки разлетались вокруг, колючие стебли ломаясь отлетая в стороны. Ник в душе выл от боли, но в реальности молчал в тряпочку. Он изредка дёргался в попытках развязать руки или хоть как-то прикрыть обнаженную кожу, но веревки лишь плотнее впились в кожу, а слезы стекали на засохшую на губах кровавую корочку. Боль была ужасной, ведь мужчина бил его стеблями роз с такой силой, что острые шипы оставляли за собой кровоточащие следы, но в некоторых местах плотно засели и хило зацепившись торчали из спины или ног юноши. Он бил так сильно, что сломал о тело парня все стебли и только тогда Том сделал перерыв, который Николас воспринял как конец своих мучений Кэмпбелл присел рядом на кровать. Любуясь проделанной работой мужчина водил своими изящными пальцами по свежим ранам своего пленника явно упиваясь его болью. — Думаю урок с цветами ты запомнишь надолго… А теперь скажи мне, — вытащив один из шипов из худосочного, но раскрасневшегося от ударов плеча юноши очень зло начал мужчина, голос которого Николасу казался совсем чужим. Томас приподнял голову своего мальчика за подбородок и заставив посмотреть на себя спросил. — Скажи как он брал тебя, как тебе нравилось спать с ним, что тебе в нём нравилось? Скажи где он касался тебя и я выжгу эти места на твоём теле, только скажи, — Николас не издал ни звука. Он замер от страха ибо старший говорил ему всё с такой ужасающей серьёзностью, без капли сомнения или сожаления, что он понимал, ни одно его слово не успокоит мужчину. Николас уже заведомо знал, что он не сможет помочь себе никак… Он был таким беззащитным перед ним потому что когда-то полюбил, когда-то доверился этому человеку. Обнажил пред ним свою душу, свою сердце и тело. И теперь всё это подверглось страшному хаосу. А он просто хотел верить, что любим, что нужен кому-то. Николас знал, что ему больше нечего сказать. Его предали, его разбили и обидели так ужасно как он никогда бы сделать не смог. Он закрыл от Тома свою душу, своё сердце и свои мысли. Но не мог забрать у него собственное тело, которое тот присвоил. — Почему ты молчишь?! — вцепившись в волосы заплаканного, но молчаливого юноши с отрешенными взглядом выкрикнул Том, — Скажи! Скажи мне, Николас! Он продолжал тянуть его за волосы, продолжал кричать и требовать чтобы Николас хоть что-то промычал. Томас тряс его, но вместо ответа юноша лишь закрыл глаза и продолжал молчать. От злости мужчина подорвался с места и Николас услышал грохот, это означало, что Том что-то сломал и мысленно юноша только успел успокоить себя тем, что этим чем- то оказался не он сам. Но стоило ему об этом подумать как Кэмпбелл вернулся на постель и очень требовательно подтащил Ника к себе ближе и перевернув его на спину, продолжил свои больные возмущения. — Это всё принадлежит только мне, только я способен распоряжаться этим! — резко рявкнул пытаясь вывернуть юношу так как ему нужно пока тот стал что-то мычать и сопротивляться. Ник знал к чему всё идёт, он не мог молчать, он не мог даже не попытаться вырваться. Ему было ужасно страшно, что его вновь возьмут силой. Это было самой страшной пыткой, было самым позорным клеймом, было самым ярким и болезненным воспоминанием и самой болезненной раной. — Мне такая грязь…– крепко удерживая юноши под собой и раздеваясь заявил старший, — Такая грязь как ты не нужна… Нет. Я очищу тебя от чужих следов! Ты будешь моим! Ты будешь только моим! Я люблю тебя Николас. И только я буду любить тебя всегда. Больше ты никому не нужен. Без меня ты никто. Помни это… (Конец фрагмента написанного в соавторстве).

***

Я хотел бы навсегда забыть... Но не помнил я только когда это началось и когда закончилось… А всё остальное я помнил… Помнил как было больно, как было страшно и как сильно мне хотелось чтобы всё, что растянулось казалось на целую вечность закончилось как можно скорее. Томас брал всё, что ему было нужно от меня, он делал со мной всё, что хотел, всё что всплывало в его больной фантазии. Он делал мне больно так как захочет, я сбился со счета сколько раз он дал мне пощёчину, помню как много раз кусал меня, как ставил на моё лицо свою ногу, как плюнул мне в лицо, как пытался душить меня, а после когда я терял сознание приводил в чувство. Я не знаю сколько раз потерял сознание… Я не знаю сколько раз кричал от боли из-за которой перед глазами плясали чёрные пятна. Не знаю когда он сорвал с моего рта клейкую ленту, но как только я ни умолял его прекратить ничего не менялось. Он даже развязал меня, но я не мог сопротивляться, я не мог ничего кроме как из последних сил просить его закончить всё это. И всё это время я слышал только оскорбления, обвинения и абсолютно мерзкие вещи, которые не придут в голову ни одному здоровому человеку. Он говорил мне как я жалок, какой я грязный, какой я предатель, изменщик, как я падок на любовь на стороне, какой я глупый и лживый. Он сотню раз, клянусь сотню раз спросил спал ли я с Мэтью. Он задавал мне ужасные вопросы, требовал чтобы я отвечал, а я даже говорить не мог. Моё сознание было спутанно и измучено так, словно я был в дрыск пьян и я не понимал как составить просто предложение. Я просто отвечал нет. Из раза в раз отвечал нет. Он просто упивался мои беззащитностью, своей властью. Я уверен, что всё происходящее он воспринимал как апогей справедливости. Якобы наконец-то он в полной мере смог наказать меня за несуществующее предательство и измены. Не знаю сколько всё это длилось, но на утро когда я проснулся его уже не было рядом. И поняв это я снова уснул, этого требовал и мой организм и мой разум. Я не хотел просыпаться потому что мне было больно абсолютно всё, больно шевелиться, больно говорить, больно даже лежать на постели и просто дышать… Я даже не смог дойти до ванной и вымыться, я даже с кровати не смог подняться и когда за окном стемнело пришёл Том. Я побоялся, что он снова будет издеваться надо мной, но он поднял меня на руки и отнёс в ванную чтобы помочь вымыться. Он не тронул меня той ночью, только разговаривал со мной, постоянно что-то говорил, про какое-то наше будущее, про то, что прощает меня и любит, что он очень дорожит мной, никогда не бросит и будет рядом несмотря ни на что. Если бы я мог, то рассмеялся бы ему в лицо, потому что я буквально потерял дар речи когда он сказал, что вообще видит какое-то наше будущее. Я видел своё будущее и в нём Томаса быть не могло… Но на следующее утро я обнаружил, что мои руки и ноги вновь связанны, а сам я прикован к кровати. По его словам это нужно чтобы я не сбежал от его как он выразился любви… А после всё началось снова, я не мог поверить в то, что он просто привёл меня в более-менее приличный вид чтобы вновь взять то, что ему нужно. Думаю, не стоит и говорить о том, что я вообще перестал чувствовать себя человеком. У меня было ощущение словно я какая-то тряпичная игрушечная кукла вуду, которую мучают поджигая и прокалывая иглами. Это частично было правдой, он много раз грозился затушить об меня бычок и в итоге он сделал это несколько раз. Я чувствовал себя ужасно, я не хотел есть, я не хотел спать. У меня болело всё тело, болели все внутренности, мне было ужасно плохо, я очень сильно хотел получить какую-то медицинскую помощь, но несмотря на то, что сам Томас был медиком он не помог мне абсолютно никак. Он даже не дал мне никакого обезболивающего, его волновал только мой внешний вид, только моё лицо, он хотел чтобы оно было чистым. За несколько дней этой натуральной пытки я узнал, что его ужасно возбуждало сопротивление и увечья на моём теле: синяки, царапины, кровоподтёки. Он не бил меня пока дело не доходило до секса, ему нравилось ощущать сопротивление и нежелание с моей стороны. И даже когда я не сопротивлялся всё равно весь был в синяках потому что он меня то и дело грубо хватал меня. Настолько грубо, что на мне оставались самые настоящие гематомы. Я не мог где-то спрятаться от него потому что он отвязывал меня только когда сам был дома, а когда он уезжал снова привязывал. Я не мог позвать на помощь, я не мог попросить у кого-то помощи, я думал, что в доме нет никого кроме потому что ни разу за всё то время, что Томаса не было дома я не услышал ни одного шороха. В поместье я был один. Мне было страшно и ужасно больно, я хотел испариться и забыть всё, что со мной было, я хотел сбежать. Я знал, что ещё одну такую ночь не переживу: либо я убью его, либо он меня. На четвёртый день у меня стали хотя бы немного появляться какие-то силы, но их было недостаточно для того чтобы убить. Да, я уже рассматривал вообще любые варианты своего освобождения из своеобразного рабства. Мне просто нужна была свобода, медицинская помощь и покой. Разве это незаконно быть свободным человеком, любить того, кого хочешь, покупать ту еду которую ты хочешь есть, идти на тот фильм, который ты хочешь посмотреть, учиться и работать в той специальности которая тебе нравится и дружить с теми с кем хочешь. Однажды я уже отвоевал свою свободу от вечно контролирующей ненавидящей и одновременно с этим опекающей меня матери. И вот я совсем забыл о том, что всё вышеперечисленное привилегия свободного человека, а я свободен рядом с Томасом не был. Я выбрался из оков только как-то был подростком, я был свободен всего ничего, всего несколько позорных лет. Я больше половину своей жизни боролся за шанс за привилегию быть свободным, даже не осознавая того что эта свобода должна быть у меня по умолчанию. Я позволил ему забрать у меня самое ценное и важное. Он отобрал мою свободу… А у меня было столько планов, столько целей, я о многом мечтал, мне нужно было много времени чтобы всё это исполнить. Я не знал, что моя жизнь закончится в двадцать лет, я не верил в это и не готов был смириться, я должен был выжить, должен был сбежать любыми методами. И вот в один день когда Томас ушёл на работу, а я услышал звуки отъезжающей машины, то стал пытаться высвободиться. Не получилось от слова совсем, верёвки были настолько крепкие, что я не мог перекусить их зубами и я уже заведомо знал это. А поэтому в последний раз когда принимал ванную, естественно вместе с Томасом. Он отлучился всего на минутку чтобы принести полотенце, которое закончились и в небольшой тумбе стоящий прямо под раковиной я попытался отыскать хоть что-то чем мог высвободить себя. Вскоре я услышал как Томас возвращается и очень поторопился, на своё счастье я нашёл маленькую коробочку, даже меньше чем спичечный коробок, лезвий для бритья, но доставая их всё рассыпал. Я поднял несколько лезвий, коробку кинул обратно в ящик, а лезвия положил в рот побоявшись, что у меня в руках он их с лёгкостью найдёт. И больше положить их было некуда. Тогда я молился чтобы он не полез ко мне целоваться иначе как бы я объяснил то, что даже рот открыть не могу впервые за все эти несколько дней мне подвернулась удача. Он действительно не трогал меня после ванной и я успел спрятать лезвие пока он отвернулся. Я положил их в небольшой зазор между матрасом и каркасом кровати каким-то, чудом не порезав руки. Да, у меня остались порезы во рту, но там он бы их не заметил, а на руках всё было явно и понятно. Я воспользовался этими лезвиями когда он вновь уехал из дома. Он привязывал к кровати лишь мои ноги, а руки связывал между собой. Поэтому я мог свободно перемещаться только по кровати, но за её пределы выбраться не мог никак. Мне пришлось очень постараться чтобы достать лезвия из этой небольшой щели между матрасом и каркасом. Тогда одно лезвие вообще упало под кровать, но оставшиеся я достать смог. Я был уверен, что Томас уехал, ведь слышал как он заводит машину и отъезжает от дома, только не знал как мне сбежать. Я действовал просто по факту, как получится так и пытался выбраться. Каким-то чудом перерезав верёвки на ногах я высвободился., на это ушло уйму времени потому что лезвия то тупились, то я резал пальцы из-за того что мне было неудобно держать его. Однако эта боль была несравнима с тем, что я пережил, мне буквально хотелось умереть от того насколько мне было плохо физически и психологически. Я не мог даже в собственных мыслях произнести это слово. Я самому себе не мог сказать, что меня несколько ночей подряд насиловали. Это было так стыдно, так страшно, так низко, что я не смог помочь самому себе. Я не смог. Я невероятно злился на себя, я ненавидел себя за то что как полнейший идиот верил этому уроду и каждый раз прощал его. Я был ужасно зол за то, что позволил всему этому дойти до критичной точки. Я вспоминал себя до знакомства с Томасом и попробуй хоть кто-то провернуть со мной хотя бы один процент того, что вытворял он я бы не задумываясь разбил этому человеку лицо. И не важно чем, просто разбил бы. Я всегда думал что никогда в жизни не позволю к себе так относиться, ведь я уже не ребёнок. Но как оказалось я очень сильно ошибался… Я с детства запомнил эту модель отношений любить и прощать всё. Это было единственное, что я видел поэтому непроизвольно позволил переложить её на мои отношения с Томом. Но все эти чувства перекрывала моя жажда сбежать. Пока я перерезал верёвки даже невольно заулыбался, так отчаянно и так жалко… Я был в предвкушении былой свободы. Перерезав верёвки только на ногах я смог подняться с кровати, но руки высвободить не мог никак. Лезвие совсем заступились да и я не смог бы это сделать ведь руки были связаны между собой ладонями друг к дружке. Я физически не мог перерезать верёвки на руках. Тихонько, но от того не менее резко я подорвался с кровати и молча направился к двери попытавшись её открыть. Однако она была заперта, я всё сильнее и сильнее дёргал за ручку пытался отпереть дверь я был настолько напуган и действовал исключительно благодаря адреналину в моей крови, что просто оторвал ручку. Тогда меня бросило в дрожь, я стал ужасно нервничать, у меня затряслись руки, ноги. Всё тело как будто бы забилось в какой-то атаке, сердце бешено пыталось вырваться из груди, я учащённо и громко дышал от страха, что у меня ничего не получится, от страха, что я ничего не смогу. И в таком состоянии мою голову посетила мысль покинуть эту комнату через окно. Пусть это был второй этаж но я готов был сломать хоть обе ноги и обе руки лишь бы выбраться. Но когда я об этом подумал то услышал какой-то звук за дверью. Это были шаги. Я в миг испугался но прислушавшись понял, что это не шаги Томаса… Он так не ходил. Его шаг всегда были вальяжным, твёрдым, медленным и размеренным, у него был глухой и низкий топот ботинок о соприкосновение с полом. А этот звук был совсем другим. Это был чуть более звонкий и более быстрый, словно торопливо кто-то мельтешил ноги шаг. Я вспомнил, что так очень часто шагал Мартин, дворецкий Томаса. Он ходил как воробушек по пятам за Томасом, который то и дело давал ему какие-то указания. Шаг Мартина был семенящим, быстреньким, учтивым и совсем коротким, он делал не такие размашистые, большие шаги как Том. Я помнил это. Клянусь я помнил. — Мартин? — прибившись поплотнее к двери позвал я его. Я был уверен, что это Мартин, — Мартин, это ты? — я сделал долгую паузу после этого вопроса и услышав один шаг буквально сорвался с цепи, — Мартин, пожалуйста скажи, что это ты. Я слышу тебя! Мартин, умоляю. После моих истеричных слов вновь повисла тишина после которой я услышал почему-то очень неуверенный, но как всегда сдержанный тон Марти. — Простите, мне нельзя с вами разговаривать. От этих слов я заулыбался как дурак от облегчения, что в доме кто-то есть и кто-то может помочь мне, я вдруг подумал о том, что могу позвонить кому-то, кто мог бы приехать и забрать меня. Но поняв смысл слов Марти я как оглашенный забарабанил руками по двери, закричав громче прежнего. — Мартин, нет?! Мартин, стой! Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, постой! Пожалуйста, дай мне телефон. Мартин, дай мне телефон. Умоляю тебя, дай мне телефон, мне нужно позвонить. Прошу тебя, Мартин. — кричал я Мартину от которого слышал лишь медленные удаляющиеся от меня шаги. Я подумал, что чем громче буду кричать, чем больше буду приковывать к себе внимание тем будет лучше, что он захочет мне помочь. Я готов был молить о помощи и даже не стеснялся этого делать. — Простите, но… Вам нельзя выходить, — послышался грустный тенор Мартина и звук шагов стал отдаляться от меня всё дальше и дальше. Я упустил свою возможность спастись и меня стало колотить в страшной истерике. Я слышал как он уходил прочь. — Мартин, умоляю тебя, помоги мне, пожалуйста. Мартин, я же умру здесь… Мартин, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Мартин, не уходи… Умоляю тебя… — крича до боли в горле просил я помощи, но с каждой секундой его шаги становились всё тише и тише. — Помоги мне… Пожалуйста… не уходи… Он не слышал меня… никто больше не слышал меня я кричал, что есть силы, но никто не слышал. . . Время близилось к ночи. Я лежал на полу и видел как за окном заходило солнце, я знал, что скоро прибудет Том. И знал, что эту или следующую ночь я не переживу… Я был очень сильным всю жизнь, я старался быть сильным всегда, но… Я так устал бороться, что почувствовал равнодушие к собственной смерти. Это пугало меня до чёртиков, ведь я всё ещё боялся, я всё ещё чувствовал. Я хотел продолжать чувствовать, хотел продолжать жить, хотел мечтать, хотел ошибаться, хотел жить. Мне нужна была эта жизнь, ведь я практически не жил. Всё своё детство я был предметом ссор своих родителей, боксёрской грушей для матери. После я только на секунду ощутил вкус свободной жизни, я только учился жить, учился наслаждаться ею и учился ошибаться. Я учился и мне было так важно продолжать это всë. Вот поэтому мне было так страшно умереть. Я не хотел, я не был готов умереть. Как только я прекратил плакать и биться в истерике, то посмотрел в окно и даже попытался спуститься на карниз но понял, что всё равно далеко убежать не смогу. Я несколько раз попытался взять себя в руки и прыгнуть, но это было не так уж и просто как могло показаться учитывая, что мои руки были связаны при падении я бы даже не смог на них опереться совершенно никак. Я очень боялся прыгать, а времени было в обрез. Я потерял несколько часов из-за своего бездействия, из-за того, что мне было плохо, я плакал, меня трясло, я не мог ничего сделать. Я не мог поднять свое тело с пола, мне нужна была помощь. И я уже не надеялся, что получу её. Вдруг я услышал звук открывающейся двери. Моё сердце замерло, шаги приближались, а я молился чтобы всё закончилось как можно быстрее. Но неожиданно перед моим лицом я почувствовал какое-то движение и открыв глаза я увидел как передо мной возникла рука в идеально белоснежной перчатке. Это был телефон и чуть повернувшись я увидел Мартина, который с сожалением смотрел на меня. — Скорее. Звони куда нужно, но скорее, — нервно сказал Мартин принявшись развязывать узел на моих руках пока я сыпался благодарностями. И наконец-то я освободился и смог набрать единственный номер, который выучил наизусть. Это был номер Мистера Уолша и я вспомнил как вечерами очень часто сидел и рассматривал визитку, которую он мне дал в первый и последний день нашей единственной встречи. Послышались гудки, а я всё это время просто молил чтобы Мистер Уолш взял трубку…

***

Тёплый свет от настольной лампы расползался за пределы рабочего стола Мистера Уолша болезненно потирающего лоб от заурядной усталости. Его морщинистый лоб неприятно ныл тупой болью, а абсолютно невесомый свет от настольной лампы раздражал с годами только более утомленный взгляд. — Ох, совсем не то… — устало вздохнув вымолвил Кристиан бережно положив на стол фотографию одного из кандидатов на роль главного героя своей пьесы. Он равнодушно взглянув на фото другого претендента и продолжил рассуждать в слух. — И этот не похож… А это вообще женщина, — перебирая фотографии предложенных ему актёров внешние данные, которых ужасно расстраивали его. Мужчина рассмотрел на роль главного героя пьесы уже порядка трёх сотен человек и не один из них не подошёл. Ни один из них не был так сильно похож на «него». Конечно Кристиан изначально даже и не надеялся, что он сможет найти актёра, который был бы обладал стопроцентным сходством с «ним». Хотя один юноша из Ноттингема, которого ему протежировал Этьен оказался невероятно похож на «него». Однако этот протеже так и не удосужился наградить Мистера Уолша своим, хотя бы каким-то ответом. Он не позвонил, не написал, даже не предложил встретиться. Юноша просто пропал сразу после спектакля. Спектакля своей игрой в котором он приятно удивил Мистер Уолша. Со дня спектакля прошло уже четыре дня, но Николас так и не вышел на связь. Он хотел связаться с Николасом самостоятельно, однако не знал его номера телефона, никто не знал его ни номера, ни места проживания, ни Фьюч, ни однокурсники. Мистера Уолша не интересовала частная жизнь этого молодого человека, да по словам Этьена он вляпался в страшную историю. Но Кристиан был человеком уже не того возраста чтобы спасать тех, кому это спасение совсем не нужно, тех кто не понимает, что им нужна помощь или вовсе отрицают что у них есть проблемы. Если бы Николас только попросил, если бы он только сказал, что ему нужна помощь, что он готов на всё ради того чтобы изменить собственную жизнь, то Мистер Уолш без колебаний согласился бы помочь ему. Но. Греймонд лишь молчал… Вероятно ему не нужна была помощь, по крайней мере он старался вести себя именно так, словно она ему не нужна. Конечно мужчина понимал, что это банальная защитная реакция человеческой психики. Человеку, переживающему какое- либо насилие тяжело признаться в чём-то насколько постыдном. Более того мужчина понимал, что юноша вероятнее всего стыдно за то, что такое поведение в свою сторону он позволял, потому что не понимал, что оно абсолютно не оправданно жестокое. Мистер Уолш переживал по одной только причине, если с Николасом что-то случится, то один единственный кандидат так удачно подходящий на роль главного героя пьесы исчезнет. И мужчине возможно придётся отменить проект. Ему нужен был этот молодой человек… Стационарный телефон вдруг попадал сигнал и мужчина нехотя нажал на кнопку приёма вызова и услышал голос своей секретарши. — Мистер Уолш. — Да? — Вам звонок из Ноттингема по неизвестному номеру. — Странно, — как-то задумчиво хмыкнул мужчина так родившись чтобы достать из ящика собственную телефонную книгу, — А я думал, что внёс Этьена в список. — Да, Мистер Этьен Фьюч внесён в вашу телефонную книгу, но звонит не он, — женщина прервалась на несколько секунд и с лёгким налётом неуверенности продолжила, — Звонит некий Николас Греймонд. Он очень волнительно просит вас связаться с ним. — Николас? — удивлённо вопросил мужчинам без доли сомнения твёрдо заявил, — Переключи на него.

***

Я не верил, что мне удалось спастись. В тот вечер Мистер Уолш буквально спас меня. Он подарил мне второй шанс на жизнь, которую я чуть было не потерял... Тогда я сам не понимаю как смог объяснить ему где нахожусь, я никогда не знал адреса дома Томаса, знал лишь название трассы, которая проходит рядом с поместьем. Я каким-то чудом не переломал себе все ноги когда всё же осмелился выбраться из дома через окно. Да, у меня были ушибы, даже трещина на какой-то кости, но всё это было не важно, ведь я был на полпути к спасению. Тогда по телефону он дал мне указание добраться к самой ближайшей постройке и ею была католическая церковь находящаяся прямо через дорогу. До неё бежать мне пришлось достаточно долго ибо подъездная дорога к поместью была очень длинной где-то километр так точно. Но оказавшись в стенах этой церкви поблизости с которой стояли только жилые домишки я почувствовал спокойствие, хотя бы немного ощутил себя в безопасности. Я подумал, что уж в церкви меня вряд ли кто-то убьёт. Придя туда на меня взглянули с ужасом в глазах, будто на какого-то бродячего наркомана, на мне была надета тонкая рубашка, домашние штаны, а сам я был босым, грязным и очень напуганным. Я был невероятно удивлён когда местные монахини дали мне небольшое укрытие на заднем дворе, покрывало и теплую воду. Я был очень благодарен им, а после из этого же укрытия через несколько мучительно волнительных часов меня забрал неизвестный мужчина. Он дал мне телефон чтобы я связался с Мистером Уолшем и не волновался о том, что со мной будет дальше… С того дня всё изменилось. Той же ночь я с этим неизвестным мне очень болтливым и позитивным мужчиной среднего возраста выехал из Ноттингема. И только оказавшись на пороге дома Мистера Уолша я понял, понял насколько верно было моё решение, я понял насколько же сильно я был прав когда принял решение бежать. Мистер Уолш спас меня. Он дал мне защиту, крышу над головой, еду, спокойствие и работу. Он расположил меня в одной из гостевых спален дома в котором он жил лишь с супругой и несколькими прислугами. Однако с появлением меня в доме появился ещё и охранник, как поделился со мной Мистер Уолш обычно двое охранников дежурили только снаружи его дома, но он решил нанять человека ещё и внутрь дома. К семье Уолш очень часто приходили гости, у них были много друзей и я сразу понял, что они вели весьма активную социальную жизнь. В гости часто заезжали то его дети, у Мистера Уолша было четверо дочерей, иногда приезжали внуки или друзья. То и дело в доме что-то происходило, кипела жизнь. А я первую неделю, а то и больше просто пролежал в постели, пытаясь спрятаться от всего мира. За эти несколько недель Мистер Уолш не один раз пытался поговорить со мной, но я молчал, мне всё ещё было страшно. В остальное время я просто восстанавливался эмоционально и физически, Мистер Уолш пригласил врача, который оказал мне необходимую медицинскую помощь. Это был их семейный врач и такие врачи обходились семьям в кругленькую сумму. И я чувствовал себя очень неудобно когда Мистер Уолш вместе со своей супругой выделили средства из своего бюджета чтобы оказать мне помощь. Но на то как я стыдливо принимал эту помощь Мистер Уолш лишь сказал чтобы я чувствовал себя как в семье. Я долго помолчал, а после понял, что я не знаю какого это, ведь у меня её никогда не было, так я ему и ответил. Он был в некотором роде очень удивлён, а его жена и вовсе поражена тому в каком состоянии я был. Конечно я всю свою жизнь был весьма худым парнем, однако на тот момент я походил на идеальное пособие скелета для медицинского университета. Я был ужасно худым и бледным, у меня как оказалось были проблемы со здоровьем. Врач заметил, что у меня начали крошиться ногти, чуть позже он выявил проблемы с какими-то внутренними органами, название, которых я даже не запомнил, ещё у меня были большие трещины на рёбрах одно из которых практически было сломано. Их семейный врач нашёл у меня много проблем: сотрясение, истощение организма, ушибы и даже перелом безымянного и указательного пальца. А я даже и не замечал этих переломов. Я не мог спать, я очень плохо ел, меня часто тошнило, а спать мне просто было страшно, ведь когда я засыпал, то боялся, что проснусь, но не в безопасности, не дома у Мистера Уолша, а там… Там, в постели, рядом с Томасом… Шло время и мне медленно становилось лучше. Кристиан, как он просил его называть, пытался выстроить со мной добрую и доверительную связь, пытался вывести меня на честность в его сторону. По его словам я должен был быть честным в этом доме, ведь в нём мне и никто и ничего не угрожает. Он хотел чтобы я признался ему в том, что со мной произошло, но я не мог. Он сказал, что пока я не взгляну правде в глаза и не проговорю устно всё, что со мной случилось, то работать над пьесой я не смогу. Только спустя примерно месяц когда мне стало намного лучше и я уже рвался работать над пьесой, Мистер Уолш решил выступить в качестве психолога, которому я мог, скажем так, излить душу. Это было условие без выполнения, которого я не мог приступить к работе над пьесой. Мистер Уолш говорил, что пока я не выговорюсь, не смогу отпустить эту ситуацию, не смогу сделать логических выводов, то работать, развиваться и расти в этой жизни я не смогу. Он предложил мне высказаться психоаналитику или кому-то ещё, но я рассказал всё ему. И тогда, скрипя зубами, иногда заикаясь и нервно запинаясь, я смог рассказать всю историю от начала до конца. Конечно я стыдливо плакал, иногда истерически улыбался, но больше всего я испытывал ужас. Я наконец-то понял насколько был глуп, понял почему мне было так страшно и страшно по сей день от того, что я буквально больше полугода прожил рядом с человеком способным меня убить. Я описал Мистеру Уолшу всю картину происходящего. Я очень сильно винил себя за многие вещи, но Мистер Уолш, рассуждая со мной о произошедшем всегда говорил, что я не виноват… Знали бы вы как для меня были шокирующие эти слова. Я не виноват. Оказалось я не был виноват в том, что меня пинали ногами, не был виноват в том, что меня били по лицу, душили, унижали, тушили об меня сигареты, насиловали. Я не был виноват в своей неопытности, наивности и влюбленности. Оказалось моей вины в этом не было, ведь как сказал Мистер Уолш чтобы я не делал, такого не заслужил, потому что это приемлемо только для больного человека. Он сказал: что бы не произошло в отношениях между двумя людьми прибегать к физической расправе и насильственному решению конфликта будут только либо от большой глупости, либо от больших проблем с головой. С того дня я стал невероятно доверять Мистеру Уолшу… Я немедленно приступил к изучению книги, по которой была поставлена пьеса и она меня приятно порадовала. Это оказалось та самая книга, которую я читал когда-то в гостиной поместья Томаса. Автором этой истории был сам Мистер Уолш и практически каждую прочитанную главу я обсуждал с ним. Ведь как оказалось вся эта история была основана на реальных событиях, произошедших в его жизни. Он признался мне, что одним из главных героев этой истории был сам Мистер Уолш, правда в книге его звали Виктор. Я был не самым образованным человеком, но детективную литературу очень любил. Правда, единственным детективом, который я читал были рассказы о Шерлоке Холмсе. Но на моë удивление его книга читалась быстро, она была интересной даже динамичной но иногда там поднимались темы в которых я был как свинья в яблоках. Например мой персонаж был медиком, а в медицине я не разбирался от слова совсем, поэтому мне было начитаться медицинской литературы. А в ней я, к слову, тоже много чего не понимал и поэтому Мистер Уолш нанял для меня репетитора чтобы он внедрил меня в краткий курс по медицине. Особенно глубоко мне предстояло изучить такое ответвление медицины как патологоанатомия — посмертное изучение человеческого организма. Я был в шоке, я был напуган тем, как же много работы мне предстоит сделать. Я наконец-то занялся любимым, пусть и трудным делом. У меня вновь появились силы на жизнь, я с каждым днём всё реже и реже вспоминал произошедшее со мной. Я забывал его. А иногда вспоминал и скучал. Но меня отвоевала моя новая жизнь. Я познакомился со всей труппой, которая будет играть со мной в этой пьесе, я нашёл много друзей в театре, но в действительности подружиться смог только с одной девушкой. Её звали Фелиция, она была очень милой, открытой и доброй, иногда бесцеремонной, но очень поддерживающей энтузиасткой. В ней я видел самого пусть она и была старше на шесть лет. К слову по сюжету пьесы она играла супругу Виктора. С ней я сблизился сильнее чем с остальными, иногда мы вместе коротали вечера за чтением приключенческих рассказов, гуляли, болтали и помогали друг другу в работе. Моя жизнь вновь обрела краски, те краски которые я хотел в ней видеть. Я был так счастлив и в один из вечеров когда я читал очередную главу книги Мистера Уолша он заглянул ко мне в комнату. Я расслаблено читал закутавшись в тёплое одеяло в кресле напротив небольшого камина, который исправно растапливал вот уже который день, ведь уже чувствовалось приближение зимы. — А ты всё читаешь, — по- доброму подметил он увидев в моих руках книгу. — Пьесу я успел прочесть уже трижды, она маленькая и скучная, — хмыкнул я и схватился за блокнот, — А вашу книгу я стараюсь читать вдумчиво, я выписываю в блокнот важные моменты касательно «него», чтобы сыграть максимально похоже. — Я рад что ты так ответственно подходишь к своей роли. Но пожалуйста, не убивайся слишком сильно, — край губ Мистера Уолша чуть дёрнулся вверх и я понял, что он действительно рад. Он спокойно прошёл в мою комнату и протянул мне небольшую глиняную тарелочку на которой лежал ароматный, пусть и не очень красивый, кекс, — Катрин попросила спросить не хочешь ли ты шоколадных кексов. Она сегодня в ударе, столько сладостей напекла. — Конечно. Спасибо большое, — чуть приподнявшись на локтях я дотянулся и принял у Мистера Уолша тарелочку с шоколадным десертом и отложив книгу вместе с блокнотом на небольшой столик откусил кусочек. — Что-то интересное выписал? — взглянув на мои заметки в блокноте поинтересовался он и взяв в руки мою книжечку присел рядом чтобы полистать её. — Эм, да, — немного подумав ответил я, — В тексте удалено много внимания касательно брезгливости моего героя. Но мне кажется, что она в некотором роде гиперболизирована может быть он был чем-то болен. — Это будет раскрываться в следующих главах. — Оу, — заинтересованно охнул я повнимательнее прислушавшись к мужчине. — Да… В своё время, когда я впервые познакомился с ним, то был уверен, что он просто страшно брезгливый человек. Мне казалось, словно он видит микробов везде и повсюду, но в дальнейшем я узнал, что он был не брезгливее нас с тобой. Он просто был болен. С налётом чувственной тоски по своему другу сказал Мистер Уолш, разглядывая написанные ровным почерком коротенькие предложения в моём блокноте. Я заметил как он сжал губы, словно сожалея о прошлом, и мне было до безумия интересно это прошлое. Всё-таки в книге он не мог рассказать всего. — Что ещё вы про него помните? — оперевшись локтëм на кресло поинтересовался я, в ожидании взглянув на Мистера Уолша. — Неужели тебе так интересно слушать такого брюзгливого старика как я? — саркастически усмехнулся он и морщинки на его лице сгрудились в гармошку, — Почитай лучше книгу. — Нет, Мистер Уолш, вы не брюзгливый старик…– запротестовал я, когда он отложил книгу и явно готов был подняться и уйти, — В конце концов мне интересно знать образ персонажа, которого я играю и лучше чем описан этот образ в книге, я думаю его знаете вы сами. Я проявлял искренний интерес, мне правда было ужасно важно знать своего героя не только по описанию его образа в книге, но и со слов человека, который знал его лично. Я хотел воочию услышать и увидеть какие чувства и эмоции мой герой когда-то вызывал в Мистере Уолше. Я читал начальные главы его книги и этот человек, которого мне предстояло сыграть казался мне каким-то ненастоящим. Я никак не мог поверить, что такой персонаж в действительности существовал в нашем мире. Мне казалось, что он пока ещё раскрыт исключительно мало и я подозревал, что этот человек был очень скрытным. У меня было много подозрений, касательно него. И я уже выстроил в своей голове весьма внушительный портрет своего героя, однако я хотел углубиться в изучение этого образа. Я хотел знать. Я хотел учиться. — Мне интересно…– громче чем планировалось сказал я немного стыдливо опустил глаза и прижался к спинке кресла чуть скромнее вымолвив, — Интересно на кого я так сильно похож по вашим словам. — До чего же ты любопытный… Он тоже был таким. Я бы даже сказал он был самым дотошным человеком, которого мне приходилось знать, — мягко улыбнувшись от воспоминаний ответил мне Мистер Уолш и я сверкающими от интереса очами схватил с журнального столика блокнот и ручку, приготовился внимательно слушать. — Расскажите… Пожалуйста, расскажите мне всё про Эрнеста Киллермана… — Тогда слушай внимательно. Это произошло в 1950 году, тогда только начался промозглый и дождливый сентябрь...