Кое-что на память

      Светлые, не как у всех, волосы жалко было стричь. Они с бабушкой всегда любовались ими, глядя вдвоем в маленькое зеркало, старое, ещё из приданого прабабки. Поворачивали его и так и эдак, заплетая одну или две косы, заговорщицки переглядываясь и молча слушая недовольство деда. Но он вообще редко был чем-то доволен, поэтому беспрестанное ворчание воспринималось привычно, хоть сказанное часто и было обидным. Например, его брань на собственную дочь, сбежавшую от позора, которым непременно заклеймили бы ее до смерти все соседи. И правильно, ведь с кем спуталась?! С высоченным страшным лаоваем с торгового корабля, глаза у которого были прозрачнее весеннего неба - бабушка лично видела и рассказывала об этом маленькому Цзя из раза в раз на протяжении многих лет. Но ему не надоедало, а только лишь укрепляло желание встретиться однажды с тем человеком, что забрал мать в свою холодную страну. Не затем, чтобы просить отцовского научения, пусть он не боится внезапной обузы, а просто наглядеться на него, ставшего в бесконечных рассказах почти небожителем, таким же пугающим, прекрасным и всемогущим. - От второй бабы в доме больше толку было бы! - кричал дед, и Цзянь не понимал, почему на него злятся, ведь все он успевает, все умеет. Делает всю работу, на которую способен: и мужскую - помогает оглобли делать, и не менее тяжёлую женскую - с бабушкой со скотиной управляется, на рынке рыбой торгует, готовит, стирает свое да ещё и соседское. Немного дают за такое, а всё-таки деньги. Ведь как иначе? Кто прокормит их, если не они сами?

***

- Волосы до пят отрастил, на бабу похож, а толку нет! - на дорожку поругивает дед, отправляя внука с полным заплечным кузовом на ярмарку. - И не до пят вовсе... - себе под нос ворчит парень, не громче, иначе от удара тяжелой руки снова придется отлеживаться пару дней. Кто тогда станет бабушке помогать? - Распустила мальца! - замахивается старик на жену чем под руку подвернулось. - Ты глянь на него, ишь, работничек! Скоро нарумянится, набелится! Но бабка любит внука и в обиду его не даёт, а уж что до прихотей, так и вовсе тайком на поводу идёт. Поохала тогда да пошла копаться в сундуке, что по вещичке собирался аж с самого Цзянева младенчества на выкуп его будущей невесте, достала заколку - мать тогда ушла, в чем была, ничего не взяла, даже то, что дорого было. - А мы вот так сделаем, - бормочет она, старческим руками собирая мягкие внуковы волосы длинной двузубой шпилькой из слоновой кости. - Гляди, как раз под цвет тебе. И Цзянь крутится, чтобы в мутном отражении двери шкафа разглядеть перламутровый серый, как зимние облака, жемчуг. Безупречно узор им выложен на верхней части украшения, что видна как раз над незамысловатой, но изящной прической. Может и оно и правда, что девчонкой ему было бы проще жить? Тогда бы он мог не тайком отвечать на улыбки соседского парня, что ходит к ним менять молоко. Или даже самому улыбнуться торговцу шёлком, который зачем-то так ласково здоровается, холеной рукой разглаживая невидимые заломы на своих тканях, нежит полные свёртки белого атласа словно круглые женские бедра, да так тепло смотрит на Цзяня даже когда он сидит весь день на рынке лохматый и уставший, пропахший насквозь этой проклятой рыбой, по локоть в чешуе. Смотрит так, будто со дня на день сватов пришлет, черт бы побрал того, кто приказал Цзяню появится на этот свет мальчишкой, а то он бы не раздумывая принял предложение руки... - "Элосы, в Элосы заберет меня Зэня!" все повторяла, а живот-то не утаишь, хоть и аккуратненький такой, сразу видно - сына носит. Да ведь не ветер его надул! - откровенничает бабушка, причесывая внука перед сном. - Вот несчастье, такая красавица, не вдова, чтоб без мужа донашивать. Поговаривать стали, конечно, всякое. Уже и на улицу не выйдешь, глаза не опустив - стыдно. Продавать рыбу надо, да не берут, брезгуют, стало быть... Не знали, правда, главного об отце, только я его и видела разочек. Боялась очень она, что родится ребеночек, и все увидят, мол, глаза светлые, скажут, никак от демона понесла. А там и дед руку поднимать стал, окаянный, один раз, да другой... Того и гляди, не убил бы. Ну потом уж вскоре и роды. А как разродилась, сразу к лаоваю своему убежала. Отчалило их судно на утро. А мы сказали всем, что утопилась она... Поверил кто или нет, да как видишь, в тебя не часто камни кидают, только если случайный кто, а так все больше по-доброму относятся...

***

В тот день море было таким теплым, будто подогретое молоко, небо низким и туманным, а порванные сети - тяжёлыми. Ничего, сеть он залатает, а отек от дедовой пощечины сойдет быстро, за неделю, - ему не привыкать. Главное сейчас в одиночку смочь вытащить богатый улов в такой неподходящей одежде. Ведь не собирался к сетям идти, - ноги сами донесли, - а собирался он топиться. Ну а не удалось бы, так просто погулял бы по берегу и вернулся к рассвету. Жалко стариков все-таки. Для такого особого случая, пока бабушка не видела, нашел в сундуке материно праздничное ханьфу - самая красивая в городе невеста он в нем! Переодевался уже около лодок и сараев со снастями, там и свою прежнюю одежду оставил. Жаль нет зеркала полюбоваться собой... Слои светло-бирюзовой и красной как спелый гранат прозрачной ткани, перекрывая друг друга, скрыли до самых щиколоток голые ровные ноги. Торговец шелком непременно бы захотел разгладить все складочки на нежном текучем шелке, окутывающем стройное юное тело без нижней сорочки. От огорчения руки опускаются - вот так, опять мертвеца тащит. Волосы мелькают волнистые, светлые. Никак иностранцу на чужбине жизнь не мила стала? Красивые руки и крепкий торс, рубахи нет, только на ноги от самых бедер замоталась какая-то зеленая тряпка, в воде не понять пока. Жалко, молодой совсем был... - Эй, - выдыхает Цзянь, от страха сердце у него бьется в горле, когда утопленник открывает вдруг глаза. - Эй, - повторяет "улов", хищно припав к земле, замерев на присогнутых руках, обычных, человеческих. Только ниже локтей у него складываются длинные перламутровые перья плавников, становясь неприметными. Он слизывает соленые капли, катящиеся по лицу с волос, глядит пристально и не моргая. - Ты не рыба, - едва произносит Цзянь, таращась на выловленное чудо. - И ты не рыба, - снова вторит сказанное и садится прямее, загребая длинным гибким хвостом мокрый песок и гальку. Значит, демоны все-таки существуют? Желтые глаза его не сияют, а как луна, словно отражают свет, переливаясь внутри себя то густым, то прозрачным цветом. - А ног-то нет... - А у тебя сисек нет, а в платье вырядился. Цзянь аж открывает рот от такой дерзости, но стоит молча как вкопанный. Почти так и есть - ступни погрузились в подвижный песок, волны накатывают, поднимаясь к самому платью, подоткнутому за пояс. Ровно там, под линией челюсти, где у Цзяня болезненно воспалялись лимфоузлы, когда он простужался, у морской твари липко соединяются и вновь раскрываются рыбьи жабры. - А ты что, в человеческой одежде смыслишь? - Может и смыслю. Пояс потуже затягивай, а то зачем такой талии пропадать? Цзянь торопливо ощупывает себя - пояс и правда ослаб, вот-вот развяжется. Щеки вдруг припекает от смущения. Будет ему ещё какая-то полурыбина указывать... - Твое? Цзянь вскидывается на приглушенный голос, смотрит: на бледной ладони в нитях бурой морской травы лежит его потерянная на днях шпилька. - Мое... - Столько слез пролил, мне даже на глубине тошно стало, вода и так горькая, а тут ещё ты... - Отдашь? - робко протягивает руку. - Отдам, если услужишь. - Что же ты хочешь? - знает Цзянь, такой если и попросит глаза, то только ради забавы - у самого вон какие. - За поцелуй верну твою безделицу, - парень плавно отодвигает руку с желанной вещью, медленно втыкает острые зубцы в свои волнистые волосы. - Я не умею этого... - тихо отвечает Цзянь. Придется, значит, ему попрощаться с памятным украшением. - А ты попробуй, там и посмотрим. Незаметно море выпило солнечный огонь - все теперь вокруг такое, как внутри огромного красного апельсина: кровавая и вода, и небо в рваных длинных словно дым облаках. В мягко накатывающих на берег одна за другой волнах, путаясь в плетении сетей, парень-рыба-не рыба, гибко изогнувшись, одним рывком оказывается совсем близко и принимается разгребать мокрый песок, затянувший Цзяневы ноги до самой острой косточки. Прикосновения его не холодные, не скользкие, а странные только потому, что никто никогда Цзяня не трогал без надобности. Он видит, как чужая ладонь поднимается по щиколотке, движется вверх, но не пугается. - Красивые ножки... Ты наверное и весь красивый. Покажешься? Меня можешь разглядеть тоже - я-то весь на виду. Как так вышло, что за всю жизнь красивым его только бабушка и звала? А тут явилось из пены морской создание и смотрит на него будто и правда очаровано. А может полакомиться хочется. - Ты меня сожрать собрался? - хмурится Цзянь, наконец складывая два и два - считать он умеет, его не проведешь. - Я уже обедал... - приглушенный голос слышится четче, волны будто присмирели, теперь тихо-тихо вода плещется. Специально, чтобы незнакомый тембр волнительно отзывался внутри. - Душу мою забрать решил? - со знанием дела спрашивает. Сильные плечи так и манят скользнуть по серебристой коже, опереться на них, опуститься уже рядом - Цзяня так и болтает от легкого бриза как малахольного, голова кружится. Вдобавок ко всему, чужая бесстыжая ладонь медленно забралась под подол, который он так и не опустил. - Только твое глупое сердечко и кое-что еще, - острозубо улыбается создание, томно прикрывая золотые глаза длинными белыми ресницами. - Так ты будешь меня целовать или нет? Мягкий рывок под бедра, и Цзянь падает коленями в песок рядом с перламутровым чешуйчатым бедром и длинным прозрачным плавником. Кожа чуды-юды оказывается на ощупь как шелк, так и гладил бы всю жизнь. - Ко мне иди, ну, - сладко шепчет оно. - Как зовут-то тебя хоть? - Цзянь отчаянно тянет время перед неизбежным. - Сколько суеты, человек... Что-то неразборчивое звучит из чувственного, мягкого даже на вид рта. - Не понимаю на вашем. - Змеем зови просто, - начинает терять терпение парень. - Змеи же на суше водятся, а ты морское... - Не думай об этом, думай обо мне. Если Цзянь и мечтал о поцелуях, то точно не о том, что произойдет это в тающем кровавом свете с восходящим из-за облаков прозрачным силуэтом луны на пустом морском берегу. Его морское чудо не пахнет рыбой, не пахнет гнилыми водорослями или дохлыми медузами - пахнет ветром, высушившем волнистые волосы. Так сладко прижаться к его приоткрытым губам своими и, не удержавшись, сразу лизнуть языком их как сочные ягоды. Цзянь не уверен, что делает как надо, но совсем не боится, что его прервут или скажут, что он неумеха. Он целует, как однажды в слезах от стыда за свое занятие, целовал собственное запястье, представляя чужие ласковые губы, что будут ему отвечать все жарче, будут рассыпать поцелуи по телу и может даже коснутся там, где была в тот момент его собственная рука... - Человечек, смотри сам не съешь меня, - тихо смеётся тот, кто назвался Змеем, улыбаясь блестящими от Цзяневой слюны губами. - Не спеши так, времени у нас много. Цзянь не зажмуривается, вглядываясь в глубину волшебных золотых глаз, находя там черные крапинки, позволяет приподнять себя и усадить сверху, ощущая под собой живое - из плоти и крови - создание. Точно не демона... а если и так, Цзяню себя совсем не жалко. Змей медленно притягивает его голову к себе, вытаскивая из светлых как лен волос простую заколку, давая им рассыпаться по плечам. Скользнув по бедру под одеждой, сжав, двигает ближе к себе и целует по-своему. Язык его проникает глубоко, заставляет Цзяня вздыхать, открывать рот шире и непроизвольно то ерзать, то замирать, обнимая за сильные плечи. Он совсем не помнит, где они, какова его жизнь и не думает, как станет жить после. Хочет, чтобы все до единого поцелуи были такими же сладкими, чтобы внутри от них, как сейчас, кипел огонь. Но когда он чувствует через слои тонкой ткани под своими ягодицами то, на что недавно не было и намека, - внезапность этого пугает и осознание содеянного буквально хватает его за горло. Он резко отстраняется, порываясь подняться, твердо говорит, несмотря на мед внутри себя, желание не прекращать и пылающее лицо: - Отдавай заколку, - он даже может вытащить ее сам из серебристых жестких от соли волос, но его руку мягко перехватывают за запястье. - Я же выполнил твою просьбу, теперь твоя очередь! Змей облизывается сквозь тонкую улыбку, притискивая к себе человека за талию: - Правила для людей, сладкий человечек... Цзяню так обидно - сейчас слезы польются. И заколку дорогую не вернул, и жалкую его душонку сейчас сожрут вместе с сердцем да еще и белым мясом закусят. - Потрогать себя разреши - отдам твою безделушку и отпущу. Не реви только. Я тут затем чтобы, знаешь, от стихии своей отдохнуть, опостылело - не могу, а ты все равно мне сырость разводишь. Цзянь недоуменно моргает, вникая в слова в которых явно слышит и досаду, и так по-человечески припрятанное за мягкостью раздражение, и саму ее тоже, и желание, подобное своему. - Ты и так меня трогаешь, - говорит Цзянь, следя на ощущениях за блуждающей по его спине ладонью. - Не так, как сейчас, - Змей, не дожидаясь какого-либо ответа, крепко вдыхает его запах, слово он натерся нероли или источает аромат самостоятельно, как сандал. Ведет носом вдоль белой шеи до самого ушка без сережки, сжимает губами проколотую мочку. - Подсобишь? А то я тут немножко инвалид-ножка-болит... Перетащи, говорю, меня подальше от воды, да? Он бесстрашно выпускает человека из рук, и тому стоило броситься наутек, самое время... Но Цзянь такой доверчивый, что подхватывает морского парня под мышки, и пятясь, волоком утаскивает в сторону, едва не падая. По ходу их следования на песке кое-где остаются крупные перламутровые чешуйки. - Снимай свое платье, - приказывает, стоит Цзяню встать перед ним. - И что же ты меня... как девчонку будешь? - А ты девчонка? - Нет, - надувается Цзянь, думая "а лучше б был!", но не говорит этого вслух. - Тогда о чем речь? Как мальчишку буду, - кажется, чудо-юдо может усыпить чью-угодно бдительность, делая все несерьезным и легким, просто игрой. - Ты же хочешь? - он протягивает свою руку, и Цзянь за нее хватается, позволяя снова увлечь себя вниз. Хочется скорее вновь прильнуть к красивому сказочному телу, оседлав бирюзово-зеленые чешуйчатые бедра, и целоваться. Его одежды незаметно оказываются развязанными, ткань спадает с плеч, и Змей припадает к ним, стиснув в объятиях. Размеренно гладит бедра и прижимает к себе крепче, вынуждая ерзать и притираться в желании чего-то больше. Цзянь сам тянется за новым жадным и горячим поцелуем - они нравятся ему больше всего! Эта теплота и нежность губ, тягучая влажность наглого языка делают ему невыносимо хорошо. Он даже не представляет, что может быть лучше, до тех пор, пока сквозь тонкую ткань он не чувствует влажно прилипающую к ней обжигающую твердость, и на этот раз это не пугает его. - Сладкий, сладкий человечек... - шипящий шепот стелется вокруг Цзяня, творя какой-то необыкновенный морок, в котором все можно и ничего не страшно. - Хочешь рассмотреть меня получше? - Змей дотрагивается до его бархатной щеки, ведет кончиком пальца по красиво изогнутым губам, чуть надавливая. Цзянь кивает и обхватывает дразняще скользнувший в рот палец. В ставших темно-синими сумерках они вдвоем будто светятся: серебристая кожа морского создания и его собственная белая. Ему не терпится изучить своего любовника, там он тоже серебристый? Цзянь сдвигается чуть пониже и - нет, никакого серебра. Его член совсем как человеческий, только крупнее. Ему непонятно свое новое чувство: то ли завидно ему, что природа рыбеху наделила вон чем, а то ли радостно, что все равно это для него. Руки сами тянутся погладить его, весь такой скользкий, проследить, откуда он "растет" и куда прячется, ведь его совсем не было заметно. Сжать посильнее, склониться поближе, чтобы рассмотреть, как проступают вены и стекают с кончика тягучие капли... Цзянь так увлекается, что когда дерзкая кромочка напряженной головки оказывается в одном движении от его губ, не провести по ней языком было бы опасно для собственного сердца - так оно колотится, готовое вырваться. Змеева рука аккуратно убирает мешающие обзору пряди, мягко ложится ему на затылок, - Цзянь обхватывает эту атласную упругость и почти стонет от того, насколько хорошо она ощущается во рту, заполняя его. От жадности получить больше, больше, губы скользят вниз, пока двигаться дальше уже не получается - слишком много, - дальше горло, и ломит челюсть от непривычного действия. Давая ей отдохнуть, он дает себе волю облизать все, что видит, будто хотел этого всегда: всю крупную длину, гладкую кожу живота, плавно переходящую в нежную чешую, ниже становящуюся плотнее и темнее. Упираясь одной рукой в песок, другой - в прохладное бедро, мягко направляемый давлением на голову, он поднимает ее вверх, затем снова плавно опускает. Цзянь ясно понимает, что делает: с удовольствием отсасывает совершенно великолепный член морского создания... Змей смотрит на него, склонив голову набок, то подолгу не дыша, то выдыхая напряженно, но все равно едва уловимо улыбаясь. - Теперь ты, - помимо члена у Цзяня болезненно обострено чувство справедливости - все должно быть по-честному, всегда! - Теперь я, - не перечит Змей, слизывая свой вкус с чужих губ, собирает смазку со своего члена и касается белой поясницы, ведет рукой ниже между теплых ягодиц. Так бесстыдно вдруг сжимает одну, раскрывая и дотрагиваясь скользкими пальцами там, где Цзянь никогда не ласкал себя, хотя знал, что так можно. Кончики дразнят и нажимают, проталкиваются в тугую попку не грубо, но так ловко, что Цзянь, отвлекаемый поцелуями, и не замечает, что они оказывается в нем до последней костяшки. Шевельнув бедрами, он сам соскальзывает и насаживается на них вновь, желая сполна прочувствовать новые ощущения. Ему так непривычно и необычно, так жарко, но хочется продолжать... ведь кроме пальцев в нем совершенно точно может поместиться и кое-что побольше. Бирюзовая накидка прилипла к его мокрой спине, а Змей хоть бы чуть-чуть вспотел, только смотрит пристально, будто все же решил чужой душой поживиться, и приговаривает: "Послушный, хороший человечек". Серая бровь с вызовом изгибается, когда Цзянь чувствует шелково упирающуюся в него головку, мол, осилишь или перестать? - Буду держать тебя, садись... - шепотом приглашает, обняв одной рукой, а второй лаская его нежный текущий и подрагивающий член. Цзянь промаргивается, приходит в себя, тяжело дыша, только когда его внутри туго и тяжело, неимоверно сладко растягивает, заполнив полностью, такой большой член чудесного создания, а ягодицы прижимаются к гладкой светлой паховой чешуе. Трудно представить, что он весь поместился в нем, но это так. Так вот, что значит "буду тебя как мальчишку"... - Такой ты нежный, - улыбается Змей, показывая острые зубы, - Выебал бы тебя так, чтобы кричал, да повредить жалко. Так что двигайся давай сам, - и он отвешивает хлесткий обжигающий шлепок по натянутой на себя заднице. Цзяню и самому уже не усидеть, в каждом его выдохе звучит стон. Очень манят приоткрытые поблескивающие влагой жабры, и он проводит языком по коже поверх них, а потом, скользнув кончиком в приоткрытую щель, касается и налитых кровью жаберных лепестков. Змея перетряхивает всем телом, безволосые руки его покрываются мурашками - видно очень уж чувствительные места... Внезапно кольнувший стыд заставляет обратить внимание на себя, на свои широко раздвинутые бедра, руки, судорожно держащиеся за чужие плечи. Но нечеловеческие глаза глядят на него с таким восхищением и неутолимой жаждой, что ненужная неловкость исчезает. Двигаться не больно, и это получается делать все быстрее. Цзянь прогибается в пояснице, и окончательно расслабляется, поднимаясь и опускаясь плавно и глубоко... Позже его любовник опрокидывает на песок спиной, придавливая собой, - и больше не нужно ничего делать, только подставляться. Даже его ноги он держит сам, одну - под коленом, другую - закинув на плечо, целуя бедро. Внутри до самого горла горит наслаждение на уровне мгновения до оргазма, стискивая пульсацией, но не давая кончить по-настоящему. Цзянь тянется к губам, всхлипывая и сильно сжимаясь, когда все-таки это случается, от чего Змей в голос стонет, тут же выскальзывая из него. И этот момент отдается у Цзяня в груди такой дикой тоской, что впору расплакаться, потому что... Неужели все? Прекрасный парень уплывет к себе - и все? А он останется вспоминать их ночь всю свою несчастную жизнь. Пока отчаяние накрывает его как покрывалом, Змей находит его руку и горячо кончает в его слабеющую ладонь, до боли сжимая своей. Сознание ускользает, последнее, что он чувствует - поцелуи на животе, последнее, что он слышит: - Не реви только, да? Ты такой отчаянный, ты мне нравишься... Так что еще увидимся, сладкий человечек. Над головой у Цзяня звезды. Шума моря он не слышит.        Просыпается он еще затемно в одной из лодок, что была до этого перевернута вверх дном, укрытый своим ханьфу. В одной руке у него костяная шпилька, а в другой... Медленно разжимает ту ладонь, крепко стиснутую в кулак, что должна быть липкой. Но в ней не засохшая сперма, не песок, даже не переливающаяся чешуя на память. В ней мелкий и крупный, круглый и не очень перламутровый белый и серый жемчуг. Целая горсть.