Кое-что на память

Ждать от моря больше нечего. Он и не ждет. Жизнь продолжается так, будто в ней никогда и не было никакого волшебства. Ему все чаще кажется, что прекрасный парень из воды был порождением фантазии, несмотря на доказательство его присутствия на этой земле - жемчуг, надежно припрятанный на самые черные времена. С него на самом деле никудышный помощник, как почем зря всегда и говорил дед. Только тогда Цзянь делал свою работу, пропуская обидные слова мимо ушей, а теперь вот он и правда соответствует той ранее неправде - если может унести хоть десять цзиней за раз - и то хорошо. Кажется, он слабеет с каждым днем. Пока у вельможи есть время предаться размышлениям о здоровье и причинах проблем с ним, ведь за него все сделают, все поднесут, - бедняку некогда грустить. Он бы и рад трудиться как раньше, но в один момент слабость, нараставшая незаметно изо дня в день, оказывается серьезным препятствием даже чтобы встать на ноги и идти ни за что не держась. Проворность, легкая быстрая походка и неутомимость остались где-то в недавнем прошлом, быстро затирающимся каждодневными трудностями, которыми стали самые обыденные простые дела... - Ба, кто живет в море? - спрашивает однажды Цзянь. Руки у него устали, даже шитье тяжело стало. - Известно кто, - бабушка садится рядом, забирая лоскутное одеяло, которое чинил внук. - Гады морские да рыба живет. - А люди? - Цзянь не противится помощи, но тут же принимается за другое дело, начинает перебирать и мыть грибы, раскладывая их по разным мисками, - это ему по силам. - Если б люди рыбьи хвосты отрастили, глядишь, жить полегче стало бы некоторым... - Цзянь бы точно не отказался от такого подарка! - А вдруг и правда отрастили? - маленький нож от внезапного волнения начинает гулять в его руке. - Кто ж им запретит, если умельцы такие, что наловчились по дну как по суше гулять... - говорит бабушка, пришивая новую заплатку вместо старой, но, замечая внимательный серьёзный взгляд, добавляет, глянув из-под седых бровей: - Только это демоны все, внучек! Цзянь лишь удивленно моргает, не замечая, как окунается по локоть в ледяную воду с грибными очистками. "Знает бабушка что-то, только сказать прямо такую тайну страшно ей, оно и понятно!" - думает И, пока возится с сетями, совсем не понимая, зачем такого теперь ненадежного его отправили в море, доверили лодку и самого себя... Уж не за тем ли, чтобы избавиться? Собственная догадка пронзает его острой обидой, хлестко бьет наотмашь, как чужая бездумно брошенная ядовито-безразличная фраза, но прицельно нашедшая уязвимое место. Он резко вскидывает голову, отрываясь от своего дела, рукоятка ножа намертво врастает в кулак, скованный внезапным страхом. Огромная вода раскидывается, разворачивается во все стороны и вдаль за невидимый в тумане горизонт как огромное шелковое полотно, растянутое в несколько рук на ветру. Будто до сего момента он не видел, где находится, а стоял в мелкой безобидной речушке, глубиной не выше колена. Нужно окликнуть кого-то, позвать если не на помощь, то просто так, чтобы удостовериться, что не один, но Цзяня рывком утаскивает куда-то вверх, наблюдать сверху за крошечной как ореховая скорлупка лодкой и теряющим равновесие тощим человеком в ней. Его кренит в сторону все сильнее, ноги слабнут, превращаясь в студень, норовя сбросить с себя вес дурной больной головы на дно. Упади он сейчас за борт, сил выбраться у него не хватит, даром, что соленая вода держит, захочешь утонуть - не утонешь, уже проверял. Бабушкина теплая накидка с вышитыми цветами по рукавам горит на нем, жжет спину. Но чтобы снять ее, нужно бросить клюку, пригодившуюся ему раньше, чем его старикам. Чтобы не падать, не опрокидываться как жуку, зацепившись за любую корягу или маленький камешек, он стал всюду таскать ее за собой. Но здесь не подняться даже с такой отличной опорой. Низкие тяжелые облака тут же улягутся на него сверху, придавят его, море за бортами узкой лодки скует недвижимой зеркальной гладью. Огромное пространство спеленает его, поглотит и растворит в себе, с легкостью вытащит душу, как бескостную улитку, оставив пустую раковину размером меньше песчинки. Звать на помощь некого, никто его не слышит, слабый голос съедает туман, будто кричит он в перину. Нужно двинуться с места, но ноги вросли в деревянное дно, страх лишил последних сил, последнего соображения. Головокружение все меняет местами, будто его швырнули в пропасть, и он летит, кувыркаясь соломенной куклой. В детстве он часто устраивал себе такие полеты самостоятельно, кружась вокруг своей оси до тех пор, пока земля не выпрыгивала из-под ног. Он падал навзничь, не чувствуя боли от удара, и все крутилось волчком с сумасшедшей скоростью. Сил держаться на ногах больше нет, но они, одеревенев, отказываются сгибаться. Преодолев оцепенение, Цзянь, держась за клюку, все-таки падает на колени - это оказывается сделать непросто. Не закрывая глаз, упирается лбом в сиденье, глядя только вниз, закрывается ладонями, не давая себе смотреть по сторонам, пытается обмануть себя, сузить пугающее пространство до размеров своей лодки. Он не летит с высоты и не тонет. Он дышит, хоть и с присвистом, но дышит. Он жив, хоть и трясется, как перепуганный кролик. Надолго ли, но ужас понемногу отступает, оставляя его в холодном поту, мокрым до последней нитки, с сердцем, которое никак не может успокоиться, как бывает после ночного кошмара. Вода тихо-тихо плещется о борт и Цзянь наконец решается посмотреть на нее, тем более, что улавливает какое-то движение. Движение, с каким белая рука показывается на поверхность, нисколько не потревожив водной глади. Только вот пальцы эти он помнит человеческими, без изогнутых острых длинных когтей, что оставляют глубокие борозды царапин в древесине. - Зачем ты обрезал волосы? Мокрые ресницы и нахмуренные красивые брови. Озадаченное лицо, вопрос, будто они виделись только вчера. Его парень из воды. Демон, как сказала бабушка. Цзянь медленно выпрямляется, оставаясь сидеть на коленях. Даже не думает о своем внешнем виде. Не вытирает ни лоб, ни нос, не поправляет сбившуюся одежду. Только отнимает руки от лица, и они безвольно повисают вдоль тела. Значит, он не сошел с ума, как бы яро не внушал себе это, чтобы избавиться от неубиваемой никаким разочарованием надежды, когда ожидание и тоска иссушили его до костей. - Это не я обстриг, - он трогает неровные короткие кончики, которые теперь не заплести и не убрать даже в простую прическу. - Дед очень разозлился тогда. Когда я пришел на рассвете... - В платье и без улова, - договаривает за него Змей. Рядом мелькает и снова скрывается плавный изгиб его перламутрового чешуйчатого хвоста. - Твоя красота от этого не уменьшилась, - хитро прищурившись, он складывает на борт лодки мокрые когтистые руки с расправленными плавниками. Цзянь не успел рассмотреть их как следует в прошлый раз. Они большие и прозрачные, словно тончайшие пластины цветной карамели, из какой делают совершенно необыкновенные фигурки по праздникам на ярмарках. Переливаются, поблескивают, ловя тусклый свет через плотные облака. - Спасибо... - Цзянево доверчивое сердце горячо стучит, будто бы все эти слова имеют значение. А другие слова забылись, все, что хотелось сказать в разные моменты за то бесконечное время. Когда безутешно горевал и высматривал в воде знакомый облик, пока зрение не стало играть с ним злые шутки, искажая и меняя ненужное и нелюбимое на желанное. Пока мечтал с глазу на глаз рассказать, как сильно хотел его руки, его губы, когда вспоминал все детали нестыдных больше снов, лежа без сна до самого рассвета, сгорая в одиночку. Он просто молча смотрит, вновь запоминая, сожалея, что не художник. Запечатлел бы на долгую память все притягательные черты, излучающие соблазн и опасность - иметь хотя бы рисунок с натуры, доказательство, что он не безумен, толкуя о возлюбленном, живущем в морской пучине. А впрочем, ему безумным не так уж и плохо, - не придется делать несчастной какую-то и без того несчастную девушку, что выдадут замуж, как водится, без согласия за немощного, с кем ее ждут только соседские пересуды. - Дед ищет мне невесту, - говорит И, о чем думает. - Только вот жених я не очень завидный теперь. - Это почему? - легко подтянувшись на руках, его долгожданное морское чудо забирается к нему в лодку. Оскальзываясь, неловко подбирая через борт нижнюю часть тела, он устраивается в тесноте, будто бы собственный хвост внезапно стал ему чужой, как Цзяню - клюка; водоросли висят бурыми плетями, замотавшись за прекрасный плавник. - Я слабый стал... - тихо отвечает Цзянь, с легкой оторопью наблюдая за происходящим. - Хороша девица-то? - Змей по-свойски убирает какие-то мешающиеся вещицы из-под себя, тянется до небогатого Цзянева улова, хватая одну из засыпающих рыб, еще медленно бьющуюся, открывающую рот все реже. Поддев острым когтем брюхо, он потрошит ее в два быстрых движения. Оторвав рыбине голову и вывалив внутренности, полощет в морской воде. Как-то странно крутанув, разрывает пополам, отделяя кости, и тут же съедает одну часть, швырнув другую Цзяню. Полрыбы шлепаются около его колен - он и не думал ловить. - Есть чего попить, человечек? - облизываясь, Змей оглядывает нехитрый скарб, самостоятельно находя среди беспорядка бутыль с водой. - Я женюсь на красивой девушке с лотосными стопами, - глядя на него исподлобья произносит Цзянь сквозь зубы. Змей неприязненно кривится на это заявление, крупно глотает воду, обливаясь ею, допивает до дна, не оставив ни капли. - Лотосные стопы - это уродливо. В будущем люди поймут это, говорю тебе, - он отбрасывает пустую бутыль незакрытой. - Откуда тебе знать, рыба? - Цзянь не скрывает своей злости. - Ты говорил, что я не рыба, - вытирает рот тыльной стороной ладони, оставляя на ней мокрый след, блестит поверх золотыми глазами. - Говорил. - Тогда может и мне стоит называть тебя как-то? Обезьяной? - Называй, как хочешь, - Цзянь отворачивается. Злые слезы так и просятся пролиться, давят ему горло. - Зачем же? - слышится мягче и как будто бы ближе. - Чтобы не привыкать больше. И правда нет волшебства. Просто иная форма жизни. Жизнь, которой нужно питаться и размножаться, а не то, что он себе придумал. Жизнь, проявляющая интерес к другим, как и он сам. - Эй, человечек... Я ведь тут за тобой, - шеи осторожно касаются когтистые пальцы, забираются под засаленный истрепанный ворот ниже обкромсанных волос, с треском поддевают нитки снаружи. - Сам цветочки вышивал, мм? Как громом пораженный, Цзянь не двигается с места, слыша это. Он с трудом улавливает чужое настроение, смысл сказанного и суть происходящего. Как там принято у морского народа обращаться друг с другом он не знает, но не иначе, как над ним потешаются. И наверное жестокие насмешки еще впереди. - Не нужно так. Я и сам все понял. - Что понял? - Ты не человек... - А ты на редкость наблюдательный, - усмешка и теплое дыхание, вовсе не пахнущее только что сожранной сырой рыбой, мягко щекочет ему ухо, нежные губы касаются чувствительной коже за ним, рассыпая мурашки. - А как же старики? - бездумно спрашивает Цзянь. В голове у него ни капли пережитого несколько минут назад ужаса - одна бесконечная пустота. Он цепляется за руки, обнявшие его, сильнее прижимая их к себе. - Мы что-нибудь придумаем, - неспешными поцелуями Змей покрывает его нижнюю челюсть, переходя на бархатную гладкую щеку. - Да ты ведь уже придумал, правда? Правда?.. Цзянь заторможено кивает. Верно, он и не думал о пути назад, даже не потому, что не знает куда плыть, как далеко он от берега. Море замерло в мертвом штиле - нет даже слабого дуновения ветра. Мутный солнечный свет исходит будто бы сразу отовсюду, растаяв в густом тумане, в котором видно не дальше вытянутой руки. Он зашел уже слишком далеко. И теперь отрезан от мира. Сожалений, беспокойства у него нет. Он не скучает по своей прежней жизни, будто достаточно времени прожил иначе. - О, не волнуйся, - сладкий шепот растекается в нем, возвращаясь по спине и бедрам забытым возбуждением без вынимающей сердце тоски. - Твоя бабуля продаст жемчуг, если ты не выбросил его сгоряча. Теперь, они, считай, зажиточные крестьяне. Наймут работящую девушку себе в помощницы. Повернись-ка ко мне. Вот так. Цзянь так сильно хотел этих объятий, что теперь ему все равно, что будет дальше. Если сон, то пусть длится. А если явь - он на все согласен, лишь бы это не прекращалось. Он слышал, как в городах на грани истощения люди больше не хотят сходить с места - сизый дым опиума сжигает их умиротворенными и счастливыми, всем довольными. Ну так в город он больше и не мечтал попасть... Зачем, ведь все, что нужно ему, находится здесь, в море. А теперь прямо в его руках. Он прочесывает пальцами подсохшие выбеленные солью волосы, вглядываясь в глаза с золотыми прожилками, и подвижными, словно залитыми глицерином, черными крапинками. Гладкие плечи под ладонями не мокрые, теплые, совсем человеческие... Змеево лицо приближается, губы размыкается, будто сейчас он припадет в страстном поцелуе, какие Цзянь уже знает и желает больше всего на свете. Он и правда припадает, но только к месту под челюстью, где у него самого интимно и тревожно мелькают алой изнанкой лепестки жабер, показываясь из-под прядей волос. Не прерывая горячего поцелуя, Змей делает рывок, боком падая из лодки в воду вместе с человеком, крепко взяв под бедра. Словно Цзянево горло из прозрачного рисового теста, острые зубы без труда, одним махом отгрызают кусок от гладкой шеи, порвав толстую артерию. Вода между ними заполняется облаком крови, которое все темнеет, клубясь, словно чернила каракатицы. У Цзяня в легких еще есть воздух, но его крадут, с силой нажимая на челюсть, заставляя открыть рот и забираясь в него языком. Чужие острые зубы ранят губы, лоб вжимает в лоб, а желтые глаза смотрят близко, по-звериному бесстрастно, но сейчас же выражая отчаяние, отзеркаливая его собственное выражение лица. Светлый слой воды у поверхности становится все дальше. Все дальше просвеченный солнцем туман. Цзянь не тянет к нему руку, в попытке вырваться. Последний выдох у него изо рта высасывает тот, кто способен дышать иначе. Острые когти царапают затылок, натягивая короткие волосы, не позволяя даже слабо шевелить головой. Это и не нужно, И все равно уже видит плохо: холодное расплавленное золото глаз, злые брови, белые текучие пряди волос, все без исключения острые зубы, которые вгрызаются в его шею теперь и с другой стороны, разрывая важные кровеносные сосуды как гнилые нитки. Ну и ладно.

***

- А ты что думал, сладкий человечек, все будет просто? Цзяню кажется, это его последний проблеск сознания перед смертью. Но ему слишком долго не умирается, так долго, что он находит в себе силы поднять руки и упереться ими в чужую горячую грудь, слабо отталкивая. В локти и лопатки впиваются острые камни под весом тела того, кто вылизывает и целует его шею на тех местах, где должно быть кровавое месиво ран, горячо дыша и шепча такие слова, от которых обида и слезы подождут другого времени.