Шляпа в кармане

Хорошо сидеть, свободно болтая ногами в добром метре от пола, ощущая себя забывшимся ребёнком, которому уже два часа приходится ждать провалившуюся куда-то мать, подпирать ладонями щёки, зевая со скуки. Приятно. Локти сложены на барной стойке, сверкающей от чистоты, по ней сразу видно, чьи заботливые руки оттирали мокрой тряпкой, и при этом, наверное, напевалось что-то незатейливо смешное, цокали пританцовывающие каблуки. На румяном лице читалось старание, вьющиеся локоны блестели огненно-рыжим, как всполохи костра, Матильда улыбалась любящей дочерней улыбкой. У неё не были закатаны рукава, конечно. Она бы и перчаток своих беспалых не сняла. Расфокусированный взгляд блуждает по светло-серому, по тёмно-зелёному к низу кирпичу, лениво обползает безукоризненно целые стены. Заведение содержится прекрасно, выглядя так, будто открылось не многие столетья назад, а только вчера, и вот и успели лишь снять пёстрые ленточки и убрать воздушные шары с цветами; нигде ни одного пятна жирного или валяющихся крошек, ни тени расползающейся трещинки. Плесень не собирается облюбовывать углы, мох не нарастёт, не найдя сырости. В тусклом освещении фонарей находиться уютно. Здесь у них жёлтый цвет, они работают с щадящей его легко воспламеняющиеся глаза мягкостью. Лололошка смотрит одновременно на всё и ни на что, всё равно держась от их брезжения подальше. Пробует задержаться на картине, висящей напротив - маленький пейзаж в тонкой раме, изображение невиданных раньше то-ли зданий, то-ли отвесных гор, написанный грубыми мазками. В маслянной темноте ничего не различить. Дело может быть в эмоциональном восприятии - это же искусство. Субъективное и многогранное. Но ничего интересного в этом конкретном его куске представления Лололошка не находит - может, от того, что в нём ничего и не было, а может, от того, что ничто не могло выволовить себе его внимания. Концентрация на вещах всегда требовала от него приличных усилий, даже когда речь шла о важных вещах, а сейчас будто все красные флаги разорвали, установив вечный во всём мультимире мир, где больше ничего не стоило беспокойства. Никакой хватки за реальность. Едва оформившись, мысли выпрыгивали из рук, скользили чешуёй и ныряли, погружаясь в глубь буйных непроглядных вод, били своими рыбьими хвостами. Мысли трепыхающимися тушами движутся быстро-быстро, бесполезно гоняться за ними - только захлебнёшься. Каждый раз всё равно те возвращались к одним и тем же рифам, далеко за безопасностью буйков, хищно кружась вокруг одних и тех же вопросов, каких коралл прорастал насквозь его сознания, заворачивался, не позволяя волнам умолкнуть. У Лололошки слишком много вопросов, на которые нет ответа. Он мог бы составить внушительный список с пометками, но с ним всё равно будет не к кому обратиться. Он может продолжать задавать их самому себе, но это лишённое смысла занятие. К ответам он никогда не придёт, сколько не развивай размышлений петляющие линии, так Лололошка добирается к месту начала, закручивая путь обручем, тогда его голова оказывается в тисках с давлением на череп - боль тупая и пульсирующая. Но всё таки... Есть вещи, которые он не может понять и не может оставить. Например, каким образом именно он виноват во временном парадоксе ценою в целостность самого бытия, если это не он - могущественный крылатый Бог, отогнувший по прихоти стрелки на кантинуумных часах. Это же был Джодах, тот, кто устроил Междумирью всю эту жуткую ситуацию с двумя Эо в одном промежутке. Их было двое, они были параллельно друг с другом! Одного этого обстоятельства недостаточно, чтобы пошатнуть этот некий мнимый баланс? Как он вообще работал? Почему ничего не рушило прямое изменение вручную событий будущего? Так всё было в порядке? Катализатором стала встреча прошлого и настоящего Эо? - хорошо. Ладно. Но почему? Правила этой вселенной были просто невероятными. Почему Джодах, будучи таким сильным, не может... Не может исправить всё сам? Как это вообще можно исправить, если на его глазах два Эо слились воедино, и всё уже произошло, всё так случилось, что, ну- ну как? Как это чинить? Они то были людьми, пусть и с Искрами. Они, он, не обладали властью над хронологическим течением. Он не владел даже своей собственной памятью. Даже своим скользким мятым разумом. Как может Бог так бессовестно отказываться от ответственности, будучи буквально первопричиной их нелепой катастрофы? Он запустил эту машину! Это он повернул ключ в шкатулке, сказав музыке играть! Он поставил на доску фигуру! Он поставил Эо в это безысходное положение! Он! Он! Он! Он! Он! Он! Он! Он! Он! Это просто никак не укладывалось. Почему Джодах, по крайней мере, вообще не предупредил его? Посмевши заявиться так поздно с ошарашенными глазами на выкате, уперев руки в бока недовольной матушкой, готовой схватиться за сердце в наигранно-драмматичной манере, и с такими идиотскими словами: "Что же ты наделал, Лололошка?". Что ТЫ наделал?! Что ТЫ сотворил, это ТВОЯ ошибка. ТВОЯ проблема. Бог ему сказал, будто тот ему, казалось, наскучил. (Они были знакомы? Лично знакомы?). Поэтому и не смотрел за ним. Но в тот же день процитировал того багрянника - гостя из забытого шлейфа пройдённых и оставленных приключений, Шангрина, так что, очевидно, Бог ему в лицо лукавил. Не стесняясь и не краснея. Нет, нет, он смотрел - смотрел, а значит знал. И ничего. Настолько был уверен в неуспешности их плана по крушению Видомнии? Он сказал, что этого никогда не должно было произойти. Он сказал, что и его здесь никогда не должно было быть. И это правда. Лололошки не было здесь в первый раз, когда не существовало временного разлома, Эо был только Эбардо и защитником прав дасков, Ашра - главой гильдии, Фран... кем-то, то есть в оригинальном изначальном варианте его и следа не находится. Что же он делает здесь на этот раз? Как это получилось? За что он попал в Видомнию? И было ли это по причине преступления, или дело в чем-то гораздо более сложном?.. Тут он думает о таинственном голосе, выдвинутом на задворки, но не пропавшем. О голосе, приказавшем ему тогда - Беги! О голосе, вытащившем из кошмара и насмехающемся, о грубом неизвестном голосе, что, несмотря на издевательские кривые ноты, звучал отрезвляюще-ободряюще громко, приводил в порядок, отряхивая почти по-родительски своего несносного, плюхнувшегося в грязь, малыша . Этот голос, никем более не слышанный, стал дважды его спасением. Чей это был голос? Что он ведал о прошлом и будущем - о его прошлом и будущем? Голос так говорил, так вёл себя, будто Лололошка, выводя тюремных узников, поступал правильно. Даже как бы предначертанно правильно. Упомянул что-то о более важных миссиях, исчезая, не щедрясь на какие-никакие хотя бы намёки, бросая его снова, снова, и Лололошка вечно чувствует заброшенность, замкнутый в себе наедине с одиночеством, выгнутый и сложенный для удобства пополам. Что голос имеел ввиду? В какую сторону они должны следовать? Это путаница и каша, однотонных ниток клубки, разбросанные повсюду с криминальной небрежностью. Может быть, голос от чего-то прячется, поэтому не может объяснять? Может, это какой-то запрет. Может быть, он и не сойдёт с ума, так, справится чудом. Вылезет. Нужно ли... Вообще ловить Э-...Эбардо? Что они с ним будут делать? Что он собирается делать? Новая реальность, безграничная сила, кладбищенская тишина и незнакомец с фонарём, расстворяющийся в ночи навождением. Лихорадочный сон. Работать с Фарагондой? Той самой возводительницей оплота ужаса мироходческого мира, заглатывающего безжалостно вместе с целым куском души? Той самой, огранизовавшей пытки до сумашествия? Создатильницей в руины уничтоженных рабов и умерших в звериных зубах? А как вообще впервые обнаружили Междумирье после того, как Фарагонда создала его? Кто решил, что построить в этом невозможном месте город будет хорошей идеей? Сотрудники Видомнии рассказали? Если да, то... Зачем? Почему велись войны? Лололошка опускает взгляд на поставленную перед ним кружку, подавляя вздрагивание. Мутная зеленоватая жидкость покрыта пузырями, их мелкая мыльная плёнка по краям, лопаются, хлюпают. От отвара исходит не самый приятный насыщенный аромат, завиваясь вместе с облачком пара куда-то под крышу, Лололошка морщится, поднимая шарф к носу, на что слышит Лисье фырканье. Пахнет явно травами, но удивительно мерзко. На вид непривлекательно. Не то чтобы Лололошку смущало, он был уверен, что его желудок спокойно переварит любую, и он имеет ввиду ЛЮБУЮ дрянь, просто болотная вонь била по рецепторам. Поданная в стеклянном гранёном стакане, а значит та ещё субстанция - кружку жалко, потом не отмоешь. - Ничего, потерпеть немножко придётся - зато излечишься наконец! - воодушевляет Лис, отводя виновато глаза, но тут же прибегая к защитной злости, - Если б не этот Эо!.. У-ух, знал бы я, в каком мире он обосновался, уж я бы его навестил. Ой как навестил! Лололошка слабо улыбается одними уголками губ, обхватывая стакан ладонями и придвигая ближе. Стекло пышет приглушённо жаром. Переживание Лиса греет лучше. Хотя ему хочется спросить, что же стало с теми другими жертвами "розыгрыша" до него, так не... так неудачно попавшими к Э... К Эо. Что ему было нужно от них? Мысль, доводящая до бегущих тараканами по телу мурашек, и он не был уверен, что действительно хочет ответ. Не тоже же он планировал их отправлять на разрушение башни? Были ли они до сих пор... Тут? - Хорошо, что у нас новый гарант, - быстро меняется, разглаживается его лицо, - Я вообще считаю, что нам надо, как во всех мирах, сделать это выборной должностью. Чтобы никто не мог свои интриги плести. Теперь фыркает уже Лололошка. Нет, но установить что-то такое в Поэне... Честные выборы в городе обманщиков? Демократия для бандитов? Чудесное завершение пьесы для их театра абсурда. Слишком многие бы собирались использовать это для личной выгоды, когда нужна непредвзятая личность - надёжная скала. Можно только вообразить, какой хаос бы за этим последовал. Ужасно трудно заставить сойтись во мнениях хотя бы глав гильдий - этих своенравных, упрямых, бурлящих вулканов, а заставить сойтись всю эту разношёрстную массу населения? Кошмар. Настоящий кошмар. В обычных мирах это действенная система, но их Междумирье далеко от обычного. Их Междумирье - даже не мир. Опасное и весёлое гетто на отшибе, не устающее вводить Лололошку в заблуждение. Столько всего о нём в лучшем случае странное. Как так выходит, что пользоваться гильдийскими привелигиями нельзя там, где эти гильдии и действуют? Поэна, по-хорошему, должна быть единственным для этого местом. Ворам нельзя воровать, убийцам нельзя убивать, контрабандистам нельзя убивать животных - а в чём тогда фишка? Что за дурацкое устройство? Потому что здесь этим и в других мирах промышлять нельзя, похоже, ведь могут повесить плакат с суммой за твою отрезанную или не очень голову, что в конец выбивает из коллеи - почему преступники охотятся на преступников? Почему вор попрекает другого вора за кражи, а потом относит его и сдаёт таким же, как и она, как и весь этот город, правонарушителям? Дело в масштабах воровства? В чём дело-то? Ведь эти лица с плакатов как бы своим принадлежат. А Лис щурится только: - Что, не считаешь так, да? Ладно, пей. Эта тема спорная... Лололошка делает глоток. Вкус противоядия ядрёно-отвратительный. Мерзость на языке липкая, затопляет рот. Сглатывать сначала тяжело, а затем, зажмурившись, он задирает голову и выпивает всё до капли залпом под возглас Лиса: - Ну даёшь! Расширяются глаза, он оторопело таращится на опустевший сосуд, стиснутый в руках, которых уже начало потряхивать. Веки почти полностью закатились. Ударная волна будто снесла с ног, повалила, выбивая дух. Лололошка ощутил себя снова кантуженным, онемевшим лежачим телом на каменной земле, валяющейся замызганной куклой с отключившимся мозгом. Один сплошной перебой в его разуме, как электрическое замыкание. Кровь течёт из правой ноздри, а впереди только необъятное переливающееся небо, пока его не заслонит Эо, пока не проломит шум помех глубоким голосом, призывая встать. Подняться и бежать. Подняться и выводить, спасать, держа за плечи заключённых. Это удар кулаком прямо в живот, до чёрных гематом и вращающихся мелких звёздочек. Отрезвляюще, но одновременно... Он выдирает его, будто начерченный наскоро карандашом набросок из блокнота, со страницы, с неровными краями и смазанным контуром. Выдирает, и нужно понять, что к странице он никогда и не принадлежал - она пожелтевшая и хрустит, а он дышит взахлёб, до боли белый и тёплый. Пот выступает на лбу, ещё немного, и Лололошка точно упадёт. На пол или сразу в обморок - не важно, но куда-нибудь точно. Он не успевает. Пошатывается, вроде, а опомниться не успевает, как кто-то оказывается сзади. Что-то произносит с какой-то интонацией. Восклицательно. Всё теряется в наплывшем потоке, хлёсткая река заглушает собой, обвалакивает, её водоросли опутывают. Голова идёт кругом. Его куда-то разворачивают, и он может только качнуться, как тряпичная марионетка. Поднять огромные раскрытые глаза. Что приводит его обратно в себя - рефлекс, он хватает поползшую стаскивать с него очки руку и отводит подальше, натягиваясь, как струна. - Лололошка!? О Время... Ты как? Соображаешь? Прости, уж не знаю, должно ли так случаться, когда это пьёшь - ни разу не варил раньше и не видел, как эту дрянь пили. - Я... Я-я... - сглатывает ком в горле. Сморгнуть бы и выступившие слёзы, - К-кажется..? Всё... Сли-слишом много. Б-будто из м-меня вс-сё в-выбили вообще... А!.. а... Как... Оглушающе... Н-но! Всё ст-стало... Э... Б-больше..? Лолошка не знает, как объяснить. Буквы не вяжутся между собой. Он чувствует, будто ему насухую провели операцию, поскупившись на анастезию, удалив нечто парализующее, нечто травившее. Без этого влияния, к которому он настолько привык, воспринимая вторым сердцем, организм вывернуло наизнанку и с ног на голову. - Л-лучше? Я д-думаю... - Боги... Давай, Лололошка, аккуратно. Сейчас встанем, я тебя доведу наверх и ты приляжешь, отдохнёшь. Восстановишься... Да... Только моргнёшь, и снова будешь ощущать себя огурчиком! Вот так, спокойно... Идём... *** Спустя несколько минут, хотя Лололошка не различает хода времени, он думает, что не могло пройти больше, находит себя в кровати. Кровати, распологавшейся где-то на верхнем этаже таверны, разумеется, в чьей-то милой пустеющей комнатке. Здесь такой же серый кирпич, на прикроватной тумбе светит бледно-голубым старый фонарь, стоит стол, сундуки, прибитые полки. Оставалось только гадать, лежит ли он на чистых простынях или на тех, на которые Матильда садилась грязной попой. Не то чтобы это важно, просто в голове же должны быть какие-то мысли, вот ему и лезут всякие, пока на что-то серьёзное он не способен. Голова на удивление лёгкая. Вопросы продолжали виться терновым венком вокруг, вростая в череп, но сейчас это что щекотка. Что ромашки. Или одуванчики с солнечными головками. Приподнимаясь на локтях, Лололошка ещё раз осмотрелся. Просто убедиться, не упустил ли что. Слез с постели. Самому себе казался больным после страдания долгой высокой температурой, только что проснувшийся блаженно остывшим. Самому себе казался тростником на ветру. Оказалось, в комнате он был своей, в той, точнее, где его поселили на первые зелёные дни. Ах, его первые дни! Эра надежд и предвещающего будущего. Что теперь о них вспомнить такого, что не саднило надрывно? Его вещи всё также лежали на своих местах, не украденные и даже никем не тронутые. Что было удивительно. И вызывало новые вопросы. Но дарёному коню в зубы не смотрят, так? Не украли так не украли - отлично! Прекрасно! Очередные почему ему ни к чему. Тихой мышью выходя в коридор, стараясь не скрипеть дверью, он сделал два шага по направлению к лестнице и замер. Нерешительно повернулся назад. Посмотрел наверх, кусая губы. Мучительная борьба завязалась внутри, закачав его кораблём в штормовом море. Затянулись мгновения. В конце концов, с побеждённым вздохом, он быстро направляется к другой комнате, надеясь, что та будет заперта. Это не так. Встречает его открытой нараспашку, как и в прошлый раз. Лололошка мнётся у порога, охваченный сомнениями. Смотрит робко на проход, сцепляя в замок руки перед грудью. Дальше руки, не зная, куда себя деть, хватаются за плечи. Ползут, щипая с куртки мех. Отрывают его клочками, те вниз сыпятся. Руки перемещаются к горлу. Затем ниже. Играются с пуговицами, пока он не кивает чему-то раздуманному и не делает шаг внутрь. Комната Эо так и осталась неизменной, как его собственная. Но здесь всё успело покрыться пылью, слои ещё не толстые, а уже видно как тут собираются поступить. Заброшенная комната. Покинутая. Её хозяин никогда сюда не вернётся, никогда не коснётся сентиментально резной мебели, не откроет своих сундуков, не отдохнёт на кровати. Выкупленная столетья назад, теперь не нужная. Забытое маленькое пространство, но, по крайней мере, для него оно забито воспоминаниями. Теперь это искалеченные воспоминания, но всё такие же дорогие. Ему опять хочется плакать. Помедлив, Лололошка снимает со спины тяжёлый рюкзак. Ещё помедлив, садится прямо на пол, поставив его рядом с собой. В комноте циркулировала особая энергия, напоминая ту, что гудит в намоленных храмах. Едва ли святая и неприкосновенная, но... Нечто такое. Он притягивает рюкзак в объятия. Пусть хоть что-то его утешает. Вечность назад здесь, в иной жизни, в параллельной вселенной, Эо вручил ему антискинт. Вечность назад здесь Эо с ним шутил. Вечность назад здесь Эо его хвалил, а потом читал нотации, потому что за него беспокоился. Всё это было давно и неправда. Лололошка вяло раскрывает рюкзак. Теперь у него было целых два антискинта. "Скинтонита", как Эо называл в отсылающую к чему-то шутку. Он и сам не понимал, зачем забрал второй. Ему оба были не нужны - Видомния пала, не существует более ворот, которые нужно открыть, не существует более узников, которых нужно спасти. Он просто так взял, по воле неизвестного. Копчённо-чёрные кристаллы, увесиситые, размером в кулак, Лололошка вытаскивает их и тоскливо разглядывает, прежде чем убрать туда, где им следовало быть. Суёт под залежи вещей Эо на самое дно. Интересно, что никакой тёмной сосущей силы от них он не ощущал. Они были как любые безделушки, бряцающие в кармане. Он просто напрочь о них забывал. Как и о многом другом, если на то пошло, но что делать? Лололошка не понимал, как можно всё вместе постоянно держать в уме - вокруг творится столько вещей! Столько событий! Нужно знать столько всего... Как людям удаётся? Такое торнадо. Он мотает головой. Не за этим сюда пришёл, чтобы отвлекаться. Настойка прочистила ему кишки, и нужно бежать проверять её действенность - сработали ли? Свободен ли он наконец? Он пришёл... Зачем он сюда пришёл? Нет, ещё рано для того, о чём он думал. Сначала проверить, потом то, что будет потом. Лолошка поднимается, чуть не забыв рюкзак, возвращается и выходит, потом, притормаживая себя, чтоб уж совсем не нестись, рискуя оступиться или в кого-нибудь случайно врезаться, спускается по ступенькам. Лиса за стойкой нет. Появились первые посетители, они кивнули ему, проходящему мимо, с улыбками, признавая в нём героя-избавителя. Какой-то вор помахал рукой. Лололошка неловко улыбается в ответ, также неловко машет, торопясь наружу. Чувствует себя ужасным самозвацем. До пешеры слишком долго, а ему не терпится. Он на главной площади, озирается по сторонам, где всё как обычно - те же торговые лавки, те же продавцы за ними, те же фонари стоят. Город живёт. Он сначала поворачивает к официальному порталу, но передумывает, вприпрыжку направляется к выходу в лес. Через кишащий народ, через улицы, через Сала и Дэна, через деревья, уходящие далеко ввысь и нависающие пышными кронами, через наблюдателей, через заросли, и вот она - пещера. Нисколько не запыхавшись, Лололошка отодвигает неоново-светящиеся лианы, проходя туда, откуда начались его беды. Пещера щемила в сердце. Тут они познакомились. На кровати, сверху чёрного одеяла продолжал видеть сны переразобранный и заново соединённый вместе скелет. Что за магия в этом участвовала Лололошка так и не узнал, впрочем, ещё не вечер. Не останавливаясь, просто вбегает в персональный портал. Ему не до странных статуй Бога Времени, и не до того, что он его лицом к лицу встретил - а тот лишь смотрел мерцающими огнями, закутанный в капюшон из марева. Знакомая энергия прошибает организм. Перемещение. Пара неустойчивых шагов. Лололошка слышит журчащую речку, осязает милость солнца на коже, маслянистое тепло, жадно втягивает кристально чистый воздух носом. Задирает голову. Настоящее синее небо в перистых облаках, в которых можно угадывать животные формы, или видеть машины и замки с принцессами в розовых платьях. Бриз на щеках, в волосах, он ерошит мех контрабандисткого обличья, ставший черезчур жарким. Черезчур землящим. Куртка летит в траву, и Лололошка рухнет за ней следом, раскинув руки и дико улыбаясь. Ещё один толчок, и рассудок выскользнет, сойдёт с рельс, вызывая крушение. Переполняющая радость заставляла хихикать звеняще, ёрзать, срывая травинки и цветы рядом, настриваясь на один биоритм - ритм Эрессии, вкушая её правильно, без токчичной приправы теней и шёпотов за спиной. Сработало. Он здоров. Сносящая безумная мысль. Оплот всех его желаний и стремлений. Лололошка тянет руку к пылающему солнцу, жмурится. Его улыбка во все зубы. Кажется, будто он может взять и схватить с высоты эту звезду, но ни за что не станет. Восхительный подъём, прилив неистовствовал в нём, но Лололошка оставался лежать, отдаваясь ликующей эйфории. Если он может освободится от отравления Эо... Он может осводиться от самого Эо! Ведь его нет и не было никогда. Его когти не должны впиваться и, как бы трудно не было, Лололошка должен собраться и выдрать из себя этот гнусный сорняк. Затянется дыра, он не позволит ране покрыться гноем - не такой Лололошка человек. Он не должен быть пойманным и подчинённым, это противоречит его природе, это убийственно. Он знает, испытывает глубоко внутри тревожно-волнительное предвкушение. Всё плохое закончится, как кончалось всегда, и он сможет идти куда захочет, прочищенный и отпущенный, свободный, взлетая птицей. Лишь любовь останется с ним. Любовь ко всему мультимиру. Вернувшись, он должен двигать вперёд. Двигаться к этому. Он должен выложить шляпу, должен пойти с Франом в Тринадцать. С его Франом, их новым гарантом, что в новых одеждах был похож больше на принца. Так кантрастно с тем, какой обычный костюм, не веделяясь, носил Эо... Но теперь это не важно, как предпочитал ходить этот ушедший фантом. После его ухода Фран расправил плечи, распустился, в нём появилась уверенность, которой Эо пытался его лишить. Обрёл почву под ногами. Бордовая лилия в его причёске выступала гордым символом цветения, нового начала. Всё будет хорошо. Время отпустить. Он не может позволять себе рассыпаться, когда есть работа, требующая завершения, и ожидающий финал. Он будет в порядке. Какие-то шорохи раздались совсем близко. Кто-то подошёл. Седрик! Эту походку узнаёшь сразу. Столько всего нужно ему рассказать. Он соскучился.