Красный⭐Прилив

      Подперев рукой щеку, девчонка лет двенадцати вчитывалась в чёрные печатные буквы, переменявшиеся то такими же жирно-красными собратьями, то чьим-то аккуратным почерком, выведенным тёмной ручкой. На испещрённой порезами бирюзовой поверхности стола веером были разложены несколько небольших книжечек.       «За участие в Великой Отечественной войне», «За участие в героической обороне Советского Заполярья», «За участие в боевых действиях против японских империалистов» – за этими формулировками должен стоять десяток, если не сотня, таких рассказов и историй, что Толстой со своими войнами и мирами просто бы позеленел от зависти, такие бы огромные фолианты вышли. Но дед был непреклонен и каждый раз на вопрос о том, чем занимался на фронте, выдавал своё коронное «Баранку от полуторки крутил». Но ведь за «баранку» медалей не дают! А у него были. Не украл же он их, в конце концов, да и на «удостоверениях» к ним было чётко выведено дедушкино ФИО – «Гуськов Алексей Викторович». В общем, старик молчал, как партизан, и устраивал диверсии на пути, по которым еле-еле тянулся её локомотив под названием «школа».       Плюнув на очередную провальную попытку родить что-то на тему «Вклад моей семьи в великую Победу» и нарушив заповедь отца Революции «Учиться, учиться и ещё раз учиться!», миниатюрная и щупленькая девчушка вскочила с места, проскрежетала металлической заслонкой хлебницы, достала из жужжащего под самым ухом «Саратова» кусок сливочного масла, с трудом намазюкала его на горбушку, слегка присыпала свой шедевр кулинарии сахаром и пулей выскочила в сени, оттуда во двор, а после уже и на улицу под писк распуганных цыплят. — Сорок два, ем одна! — огласила взбудораженная свободой коротышка и, уловив на себе взгляд дюжины соседских детей, понеслась по автомобильной колее вниз по улице.       Так проводила свой день Валька Гуськова, уроженка не познавшего ужасы войны посёлка где-то в шестистах пятидесяти километрах восточнее Москвы, название которого знают лишь сами его жители. Стоял жаркий май 1983 года, цвела и пахла природа среднего Поволжья.       Юность – период в жизни, когда нещадно летит время, а за играми так вообще! Вот только-только из дома вышла, а уже обратно загоняют. Но сегодня было можно всё – суббота же! А как же дедушка? А что «дедушка»? Поворчит-поворчит, да успокоится. Что же теперь, сутками дома сидеть, когда вокруг столько всего интересного и увлекательного? Он же волнуется! А чего тут волноваться? Деревня тихая, спокойная, буйных нет и каждый друг друга в лицо знает.       Так рассуждала Валька, пока сидела на старом поваленном бобрами стволе ветлы, наблюдая за слабым течением иссыхающей речушки и выискивая в ночном небе красную точку Марса. В кустах позади что-то оживленно зашуршало, затрещал сухостой, наконец, кто-то чихнул. Из зарослей высунулась чья-то рыжая, веснушчатая голова с гнездом волос на макушке. — Ты прикинь, а! Всё разломали! Вообще ничего не оставили, всё потаскали! У-у-у-у, сучье племя, попадитесь только мне! Всем тумаков надаю! — по-стариковски ругался и грозил кулаком туда, откуда и вышел, показавшийся мальчишка.       Это Колька – друг Вали. А разве бывает дружба между мальчиком и девочкой? Николай верил в это, а вот Валентина – с трудом. Поэтому правильнее было бы сказать, что это Валя была другом Коли, а не наоборот. Для девчушки этот взъерошенный мальчуган занимал особую нишу между другом и тем, что называют «парнем». То есть, целовать его, как в книжке, не очень то и хотелось хотя бы потому, что он всегда был чумазый и грязный, а дедушка говорил, что от грязи можно заболеть столбняком, Вале же не нравилось болеть в принципе ничем. Однако среди всей остальной приблизительно равной детворы он был явно равнее.       На противоположном берегу загоготали гуси. Передний старый гусак, недоверчиво глянул на прозрачную гладь, под которой резвилась стайка мальков пескарей, и медленно, словно человек, сунул красную перепончатую лапу в воду. Через пару минут уже вся стая, словно флотилия броненосцев, бороздили просторы реки. — Красивые, — тяжело вздохнув, произнесла Валя, уложив голову на чашу из ладоней. — Кто? Гуси-то? — треща опавшими ветками, уточнил Коля, усевшись рядом с девочкой. — Ага. Совсем как лебеди, — глубже погружалась в воспоминания о Казанском зоосаде Валя. — Я бы хотела стать лебедью. Изящные, благородные, верные... А я тут в книжке вычитала, что они однолюбы. — Валька, ты что? Это ж гуси обычные, — гнул свою линию её собеседник. — Ой, да ну тебя, Колька! Никакой фантазии у тебя нет! — надула щёчки девчонка и отвернулась, но спустя пару мгновений полушёпотом спросила. — Коль, а Коль, а ты бы хотел стать лебедем?       Мальчонка крепко задумался: грезил ли он когда-нибудь променять свою человеческую натуру на бытие чудесной птицы. Ответу не хватало лишь одного кусочка паззла. Рыжий крякнул, развалкой подошёл к самой воде, запустил туда руку, постоял с секунду с задумчивым лицом, почесал затылок, а затем подытожил: — Валь, глупые у тебя вопросы какие-то! Я дурак что ли, по-твоему, голой сракой в ледяной воде сидеть?!       Девчонка искренне рассмеялась, но затем произошло то, что обычно происходит с неокрепшими разумом подростками. В формулу, подсказанную зарождающейся женской логикой, в конце концов, подставили значение второй переменной и получили в результате нуль. Сменив улыбку на её антипода, Валька вскочила, топнула ножкой, сжала в ладони кулаки, дрожащим голосом бросила тугодуму «Дурак ты, Колька!» и была такова, убежав по тропинке в сторону накатанной дороги.       Узкий столб света ударил в лицо выбежавшей на середину дороги девушки. Раздавшийся громовой голос мужчины заглушил пение сверчков: — Валька, ты что ли? Ты чего тут воешь? Обидел что ли кто? Там дед уже с ума сходит, изнервничался весь. Разве так можно? Пожалела бы его что ли, вон здоровая уже какая кобыла, а всё ерундой страдаешь.       Щёлкнул переключатель импортного китайского фонаря, приспособившиеся к вновь воцарившейся темноте глаза разглядели и признали в силуэте знакомого всем и каждому в селе участкового, обрусевшего татарина Юсупова Ильяса Рафаильевича. — Валь! Да брось ты! Ты что, шуток что ли не понимаешь? — послышалось из глубины тропки, спрятанной между зарослями крапивы, лопуха, чистотела и полыни. — Николай, это ты Валю опять до слёз довёл? — сурово обратился человек в голубовато-серой рубашке и дымчатых брюках с красной полосой вдоль штанин к мальчугану. — И Вам добрый вечер, Ильяс Рафаильевич! И опять я! Я и пальцем её не тронул, просто она – дурёха, шуток не понимает.       Обязанность сотрудника милиции – не разобраться, кто прав, а кто виноват, этим пускай суды занимаются, а предотвратить конфликт всеми доступными способами. Посему вор подсолнечных шапок был на месте амнистирован и под угрозой расправы отцовским армейским ремнём был незамедлительно отправлен под домашний арест до восхода солнца, благо, жил он на соседней улице. Что же касается, блудной дочери, то ей тоже перепало, но не так сильно, как обидчику, всё-таки на девочек кричать как-то не принято, ибо злопамятные и неизвестно когда решат на обиду ответить делом. Девчонка была лихо закинута в люльку жёлтой зверюги весом с полярного медведя под названием «Урал». Сапог могуче надавил на лапку кикстартера, всё тем же медведем заревел мотор, распугав всю живность в округе. Машина наконец тронулась.       Спустя пять минут тряски мотоцикл спустился в речную долину, бывшее русло некогда внушительной реки, протекавшей здесь лет эдак триста тому назад. Благодаря санкционированной деятельности охотника Толика и его верного двуствольного «ИЖа», бобры не успели похозяйничать на этом участке и водная стихия осталась пусть и в сильно деградировавшем, но всё же естественном виде. Спешившись, Ильяс крепко схватился за руль-поводья и поволок своего верного коня по перекинутому мосту. Внезапно раздался нечеловеческий крик «Беригись!». Глухой топот двух массивных пар ног, переросший в дробь по стальным листам настила моста, огромная фигура мелькнула в свете фары. Впереди, как в есенинском «Сорокоусте», навстречу коню металлическому мчался молодой конь из плоти. Разве он уступит? Сбежал от хозяина – уйдёт и от этих двух. Крик, стоны, разбитая копытом фара, тьма, всплеск воды, сдавленное мычанье – человек упал и тонет.       Валя никогда не была особой поклонницей воды: купаться то она любила, но не в реке, как предпочитало большинство ребят, а в приземистом корыте для белья, которое медленно пожирала до дыр коррозия. Продолжалось это ровно до того момента, когда девчонке перевалило за первый десяток и тело уже банально не умещалось, пришлось привыкать мыться из тазика. А тут на тебе! Живой человек тонет, и ведь не в тазу же тонет – в реке!       По зелёному сигналу совести Валя, глубоко вдохнув, шагнула в никуда. Холодная вода обожгла кожу, сжались лёгкие, мощное течение тянуло на дно. Паникёров в лихолетье ставили к стенке первыми! Соберись! Тело прямо, левая нога, правая, вверх, вниз! Чем больше брызг, тем лучше! Руки перед собой, рассекай воду, разгребай её, отталкивайся от неё! Чуешь тепло? Ты у цели! Хватай своего товарища в охапку, но смотри, как бы он не утопил тебя саму. Теперь сложнее: ту, что посильнее, в лодочку и греби! Раз. Два. Три! Четы… Суша! Спасены.       Откашлявшись, Валя раздвинула занавеской закрывшие глаза свои русые волосы. Колотится сердце, заглушая разразившийся далёкий лай дворовых собак, но главное, что стучит моторчик спасённого человека. — Приплыли, — сорвалась с языка мысль истощившегося разума милиционера.       Тусклый свет керосиновой лампы в руке богобоязненного владельца сбежавшего владимирского тяжеловоза освещал пространства моста. Девочка смотрела на него и улыбалась, ожидая оваций. Но тот лишь разразился троеперстием и, что-то причитая, глядел в ужасе на пионерку. А что такого-то? Разве есть что-то удивительное в том, чтобы за три гребка преодолеть расстояние в двадцать пять метров перпендикулярно течению, так ещё и с грузом в два раза тяжелее тебя самой? Правда же?