Красный⭐Прилив

      Ослеплённый мотоцикл с осторожностью калеки катился по пересеченной просёлочной дороге. До боли в глазах водитель, прикрыв веки, вглядывался в аншлаги домов, представлявших из себя простые металлические квадратики, покрытые синей светящейся краской, с белыми цифрами на них. Впрочем, это было излишним: ни у одного родителя не хватит духа мирно чаёвничать, когда за окном час ночи, а твоего ребёнка всё нет и нет. На освещённом уличной лампочкой штабеле обрезок напряжённо сидел преклонного возраста человек, взглядом впившийся в приближающийся «Урал». Заботясь о здоровом сне жителей улицы Труда, умолкло стальное двухцилиндровое сердце, одновременно с этим залился лаем соседский двортерьер. — А ну цыц, Бобик! — прикрикнул засуетившийся дед, глухо стукнув кулаком о массивные выездные ворота. — Свои.       Пёс, заслышав знакомый голос, покорно замолчал и будто сам припал ухом к человеческой речи в ожидании чьей-то скорой взбучки. А перспектива была весьма обоснована: за всё время безвестного отсутствия внучки дед успел набросать в голове с сотню упрёков, нравоучений и наставлений. С таким потенциалом, да в нужном русле, и пожизненное место в ЦК было б обеспечено. — Здрасте, Алексей Викторович! — поздоровался милиционер, когда вылезшая из коляски девчонка всунула в мужскую ладонь фонарик, временно заменивший разбитую фару.       То ли из-за тёмного времени суток, то ли просто по причине развившейся с возрастом дальнозоркости старик не придал особого значения внешнему виду визитёров до тех пор, пока не подошёл вплотную. Чмокая беззубым ртом, он уже был готов начать экзекуцию, но заметил, что его горячо любимая, хоть и шкодливая, «дочка» смахивает на натуральную кикимору: грязной половой тряпкой спадает мокрый сарафан, болтаются слипшимися локонами волосы с вплетениями какой-то речной тины, да и характерный запашок заставляет нос чуть морщиться. Что удивительного, сотрудник правоохранительных органов выглядел почти также, хоть и с большей долей невозмутимости. Картина произошедшего сложилась как дважды два: сегодня он едва не распрощался с Валькой. Разум вмиг опустел, и без того ватные и слабые ноги подкосились ещё сильнее, испуганная гримаса глиняным слепком застыла на лице, а рот смог выдавить из себя едва разборчивое и дребезжащее: — Э-это ж как это так? Это ж что такое? Это ж что получается? — Алексей Викторович, Вы, главное, успокойтесь, — лучезарно улыбаясь, сказал Ильяс, крепко пожимая мозолистую руку. — И, если Вы не против, пойдёмте-ка лучше в дом, а то Валька, не ровен час, ещё бронхит подхватит, да и подальше от любопытных глаз. — А... а... Д-да, конечно. Я как раз голландку истопил — погреетесь, поговорим, — заикаясь, произнёс ошарашенный дед.       Придя в себя лишь переступив порог старого, ещё довоенного года постройки, саманного дома, Алексей с противным скрипом открыл дверцу бельевого шкафа. Похватав с полок аккуратно выглаженные и сложенные полотенце, ночнушку и нижнее бельё с носками, всучил стопку в руки стыдливо опустившей взгляд девочке. Схватил ту за плечи, развернул на сто восемьдесят лицом к двери и на одном дыхании гаркнул: — Живо в баню, жужелица! Галоши мои в сенях обуешь, мыло там новое на полке возьмёшь! Водой не брызгайся, я лампочку новую вкрутил – лопнет! Всё, шагом `арш!       Шаркая дедушкиными галошами, чьи стельки неприятно кололи ступни застрявшими в них опилками, Валя, всё также тихо плелась к предбаннику. Крутнулся вертушок, щёлкнула клавиша выключателя света, пухнув, открылась дверь бани, где вовсю бурлила вода в котле.       Плеснув из ковша в таз воды по привычной формуле «два горячих, четыре холодных», девочка разделась, достала из бумажной упаковки новенький кусок банного мыла, уселась на скамейку, сполоснула волосы, взмылила пену... — Несправедливо! — крикнула в сердцах Валя и ударила обеими ладошками по воде в тазу.       Горькие слёзы одна за другой смешивались со стекающими с чёлки грязными каплями. Она рыдала, как это принято говорить, взахлёб. Но в чём именно заключалась упомянутая «несправедливость» ей самой было не до конца ясно. Обидно ведь за всё и сразу: и за милиционера, который чуть не утонул, везя её, хулиганку, домой, и за дедушку, который, не разобравшись в произошедшем, сразу перелез за баррикады, и за себя, дурнушку, по чьей вине переполошилось всё село, и за того дядьку на мосту, который мало того, что даже не извинился, так ещё и сбежал как трус!       Здесь нужно сделать лирическое отступление. Понятие справедливости оно как калейдоскоп, то бишь каждый вертит так, как ему угодно, что уж говорить про разные её версии, будь то взрослая или детская. Ну вот, например, поколотил Вовка Петьку, а последний ему в отместку нос расквасил – это справедливо, ибо так ещё далекими предками заведено было, принцип Талиона называется. А вот ежели Владимир Денисович избил Петра Ивановича и последний ему потом перегородку носа в драке сломал – это несправедливо, ибо так ещё в 112 статье УК РСФСР утвердили, умышленное лёгкое телесное повреждение называется.       Рыдать и при этом требовать сострадания и сочувствия – план, заведомо обречённый на провал: плакаться в дедову жилетку разрешалось только до шести лет, а потом всё – баста, карапузики: «побольше поплачешь – поменьше пописаешь».       Закончив с приёмом водных процедур, изрядно выплакавшаяся Валя медленно и неохотно шла домой, стараясь растянуть каждый шаг. А там тем временем свистом закипевшего на газовой плите чайника окончились переговоры взрослых, достигших, не без «боя», некоторого компромисса: сегодня ночью милиционер просто привёз гулёну домой и не более, но за красивые глаза Вале всенепременно положен флакон польских духов «Пани Валевска». Сама же панночка, хлопнув дверью и ресницами, усталым кивком попрощалась с переодевшимся в сухое гражданское Ильясом, рухнула лицом в свежую постель и спустя минут этак десять уже бродила по царству Морфея.       Утро началось так же, как и все предыдущие, единственное, что его отличало, так это то, что едва проснувшуюся Валю крепко обняли, поцеловали в лоб и шепнули что-то нежное и утаённое от всего мира на ушко, из которого можно было разобрать только слово «прости».

* * *

      Неспешно подкрался понедельник, а с ним и учебные занятия. С неохотой надевалось коричневое платье с чёрным фартуком, белоснежные гольфы, обувались начищенные дедом до армейского блеска туфельки и только после этого завязывалось то, без чего явиться в школу – значит наложить на себя несмываемый позор, пионерский галстук, как и положено, с красным знаменем цвета одного. С минуту покрутившись перед зеркалом, Валька схватила в ручонку свой ранец и мерным шагом потопала грызть гранит науки.       И вот, когда было пропето

Kinder, wir singen fröhliche Lieder,

Wir, Pioniere, Schwester und Brüder!

Bald kommt die frohe lichtvolle Zeit.

Wir, Pioniere, sind immer bereit!

на уроке немецкого и оценено сочинение по русскому языку, Валька вприпрыжку бежала домой с колом в тетради и барашком на нём. Кто-то очень не хотел пользоваться ручкой, ссылаясь на то, что от неё потом болят пальцы, и накарябал все три страницы химическим карандашом. Молоденький учитель такого подхода не оценил, ибо правила для всех едины, вот и решил подойти к оценке с юморком.       У дома девчонку ждал ещё один сюрприз — кремовая машина. И не надо тут, что сельские «дикари» ни разу машин не видывали, очень даже видывали: газончики, зилки, кировцы, нивы, беларусики, — вся эта рычаще-пыхтящая механическая братия изо дня в день гудела и пылила на полях. Что говорить, даже местный агроном считает своим гражданским долгом и священной обязанностью тратить казённые моторесурс и талончики на бензин для своего бобика, чтобы палкой выгонять засевшую в полях подсолнечника ребятню. А лично Вальке так вообще повезло больше всех, она внутри кукурузника ходила, правда, забыла об этом, слишком маленькой была. Однако, вот такого авто, как это, точно не было. От него так и веяло преступной роскошью и благородством, вот только надпись на шильдике звучала весьма грубовато и безвкусно – «Жигули». Тем не менее, Валя, пожираемая любопытством, кружилась около чуда советского автопрома, не решаясь даже прикасаться к ней, словно боясь осквернить.       Получив визуальное удовлетворение, девочка поспешила в дом. Неужели это к нам? Но кто? Горе тому, кто решил перейти порог этой хаты, обратно ему дороги нет – в дверь от съеденных яств не пролезет. Грузин в роду Гуськовых никогда не было, так что появление выходящего за рамки приличия гостеприимства у Алексея можно было списать только на аномалию или какое психическое расстройство. — Деда, я дома! Ты видел, что там у калитки стоит?! — кричала Валя, снимая с ног туфли.       Ответа не последовало, но было отчётливо слышно, как в спальне, она же была и гостиной, негромко, но увлечённо беседовали дедушка и кто-то ещё.       Глухо протопав по половицам, девчонка оказалась в комнате. За накрытым столом, поедая из глубоких тарелок жареную картошку со шкварками и запивая молоком, сидели Алексей и незнакомый человек в рубашке с галстуком и брюках. К моде Валя относилась с особой долей равнодушия, но даже для неё наряд несчастного выглядел весьма скучным, так как кроме разных тонов хаки других цветов почти не содержал. — О! А вот и внучка моя! — крякнул дед, вскочив из-за стола. — Ой! Здравствуйте! — девчонка замерла на месте, уловив на себе пристальный и оценивающий взгляд незнакомца.       Человек в рубашке вытер платком губы и руки, ухнув, встал со стула и приблизился к девушке. Теперь Валя смогла полностью осмотреть гостя. Это был гладко выбритый мужчина за пятьдесят с жиденькими редкими волосами на голове, открытым морщинистым лбом, потускневшими голубыми глазами, широковатым носом и тонкими бледными губами, прямоугольным лицом с квадратной челюстью. Всё это было обтянуто дряблой и сухой кожей. Человек-то явно вояка, причём офицер и далеко не кабинетный, полевой, выправка чего стоит, а один лишь взгляд внушает благоговейный ужас и трепет, хоть лицом и вылитый бульдог. — Гуськова Валентина... — хриплым прокуренным голосом начал мужчина. — Можно просто Валя! — воодушевлённо перебила девочка, неосознанно протянув вперёд руку. — Хм, хорошо! — расплылся в довольной улыбке офицер, аккуратно пожав девичьи пальцы жилистой рукой величиной с пол её головы. — Кошевой Пётр Геннадьевич! Будемте знакомы. — Валь, не тушуйся, это друг мой старый. Ты присядь вон на креслице, а то дырки в гольфиках протрёшь, — необычайно тихо и дружелюбно для глуховатого человека сказал дед. — Вален... Кхм, Валя, — усевшись на диване напротив девочки, обратился Пётр, — не хочу и не буду юлить, понмнишь, пару недель назад ты сдавала кровь в медпункте. Пришли результаты и они, я бы сказал, не очень утешающие. Вы больны, причём тяжело больны. — Тяжело больна? Я... Я что, умру? — ошарашенно глядя на собеседника, спросила потемневшая лицом девочка. — Ну зачем же сразу «умру»? Хотя, должен признать, что этого нельзя полностью исключить. Твоя болезнь, она... она как рак, вот только во времени мы ограничены ещё сильнее. Но тебе повезло родиться в стране с одной из лучших в мире медицин. Я же здесь по одной простой причине: не допустить печального исхода. — Ох... Н-надо же собрать документы и вещи! А насколько меня положат? Мы же в город едем? А дедушка? Нужно ещё директора предупредить! — бормотала Валька, схватившись за голову и курицей носясь из одного угла комнаты в другой. — Стоп-стоп-стоп-стоп. Валя я уже обо всём позаботился.       На девочку успокаивающая фраза подействовала более, чем никак. С другой стороны, какого ещё поведения следовало ожидать от человека, которому буквально только что сообщили о его скорой кончине? Нехотя вояка набрал побольше воздуха в лёгкие, вопрошающе глянул на старика, и, получив утвердительный кивок, рявкнул: — Валентина, отставить!       Валька мгновенно опешила, едва не упав, запутавшись в ногах, и, хлопая глазами, глядела на мужчину в ожидании ответа, за какую провинность она заслужила такой удар по барабанным перепонкам. В конце концов, не может же она поехать без своих пожитков! Дети нынче нежные пошли, тепличные и доморощенные, даже сельские, а она не дед, это тот в детстве как-то бензином ангину лечил да бабкиными заговорами от пневмонии исцелился. А тут что? Чих-пых и хоть сразу в могилу! И болезнь-то серьёзная! Солдат же сказал! А солдат не врёт, если он, конечно, не шпион, а шпионов тут никогда не видели, а если и увидели бы, то быстро раскусили: это городских вокруг пальца обвести – плёвое дело, а у сельского чуйка особая, он чужого сразу находит, как бы тот не пытался на своего походить. — Кхм! Валя, будь хорошей девочкой и послушай, — прочистив горло, Пётр вернулся к своему обычному тону, словно и не он секунду назад грянул как пушка. — Простите, я очень внимательно буду Вас слушать, — виновато ответила Валя, вновь плюхнувшись в кресло. — В порядке очереди: во-первых, все документы со школы и больницы я уже забрал и директора тоже предупредил, во-вторых, вещи тебе с собой брать никакие не нужно: врачи ещё на КПП до трусов разденут и разуют, всё необходимое тебе выдадут на месте, полное гособеспечение, так сказать, в-третьих, на сколько тебя положат, неизвестно от слова никому, в-четвёртых, мы едем в самое сердце страны, в Москву... — Куда-куда?! В Москву?! — разинув рот, Валя глазами по пять копеек глядела на Петра, не веря в услышанное. — Не перебивай. Да, едем в Москву. Сначала до Йошкар-Олы на машине, оттуда до столицы на поезде. Ну и, наконец, в-пятых, с твоим дедушкой я тоже уже поговорил, человек он у тебя золотой, а главное — понимающий, цени его. Ну, всё.       Опершись руками о колени, Пётр поднялся с дивана, размял затёкшие плечи и ноющие лопатки, а затем кашлянул. Хрустя правым суставом колена, офицер подошёл к привставшему Алексею, пробубнив «сидите, сидите, сидите», крепко пожал ему руку, загадочно кивнул и направился к настенной вешалке. Тяжёлый и плотный на вид китель, смирно висевший до сего момента на плечиках, быстро перекочевал на торс своего законного владельца, в лучах солнца блеснули две пронзённых синими полосками латунные звёздочки одной из погон. Ухватившись за козырёк своей звездатой фуражки всё с тем же ультрамариновым околышем, Пётр последний раз развернулся в сторону старика: — Ну, Алексей Викторович, спасибо дому вашему за оказанное гостеприимство! Валя, буду ждать тебя в машине, торопить не смею, но всё равно не задерживайся — прощаться нужно легко, а то дальше в жизни нелегко придётся. До свидания! — Так мы уже сегодня отъезжаем?! — испытав на своей неокрепшей детской психике ещё один удар, воскликнула пионерка. — Так точно! А если быть ещё точнее, то наш поезд отъезжает сегодня ровно в 19:26, — прозвучал запыхающийся голос из прихожей. — М! Алексей Викторович, хотел спросить: картошка у Вас такая вкусная, зараза, в чём секрет? — Дык, какой тут секрет? Дело-то нехитрое: на сливочном масле с двух сторон до зажарок и всё тут, — подхватил встрепенувшийся дед. — На сливочном? А мне говорили, что на сливочном не жарят ничего! — Да как же это «не жарят ничего»? Хранцузы, вон, только на нём и готовят, а уж с ними в кулинарии спорить... — Ха, ну ладно, спасибо, буду теперь знать! — застучали каблуки туфель, хлопнула дверь, а через минуту сквозняк донёс до Гуськовых сладковатый запах табачного дыма.

* * *

      Заскрипела калитка двора, в чей проход юркнула мелкая девчушка. Плевком затушив окурок сигареты и придавив его носком лакированной туфли, Пётр щёлкнул дверной ручкой своего стального зверя и мягко произнес «Прошу!», как истинный джентльмен, обеспокоившийся комфортом дамы.       Рыкнул разбуженный мотор. Покрасневшими от недавних слёз, но расширившимися глазами Валька бегала по торпеде автомобиля, словно и вовсе позабыв о своей болезни, которая в принципе никак особо не проявлялась. Инкубационный период ещё не прошёл? — Ну, в путь-дорогу? — покосившись на спутницу, спросил офицер. — Да, — сглотнув подкативший к горлу ком, ответила девчонка, стараясь не смотреть на покидаемый родной дом – примета такая.       Машина шла гораздо мягче Урала, почти не трясло и совсем не укачивало. Девочка с неподдельным любопытством глядела на прыгающую стрелку спидометра. Заметив нездоровую заинтересованность пионерки автомобилем, водитель решил подлить масла в огонь и, выехав на накатанную до состояния асфальта дорогу, втопил педаль газа в пол, поднимая за собой клубы дыма, вводя тем самым девчонку в неописуемый экстаз. Единичка мчала под сотку, пока из-за пригорка не показалась белая морда ЗИЛа. — Ой, Пётр Геннадьевич, прижмите вправо! Притормозите! Пропустите! — завопила Валя. — Сказано – сделано! — выполнил офицер просьбу своей пассажирки.       Грузовик промчался мимо остановившегося жигулёнка, ударив в лобовое стекло облаком дорожной пыли. — Да Вы видно мужичок не сельский! — с долей укора сказала девочка. — С чего бы это? — Это ж правило негласное! Разве можно им мешать во время посевной?       Петру нечего было возразить на упрёк от соплячки, отчего в салоне стояла неудобная тишина. — Пётр Геннадьевич, признайтесь, Вы же не друг моего дедушки, — невозмутимым голосом ни с того ни с сего произнесла Валя. — С чего такие предположения? — также спокойно ответил водитель, тронувшись после того как пыль полностью рассеялась. — У моего дедушки все друзья – однополчане, соседи с нашей улицы, мужики с ЗАВ-20 да одноклассники. Больше он особо ни с кем и не знается. Для однополчанина Вы слишком молоды, на соседей тоже не похожи, как-никак я их все двенадцать лет знаю, среди комбайнёров и трактористов вряд ли найдётся офицер, даже в отставке. — Хах, выходит, что я его одноклассник? — Если бы! Все его одноклассники погибли ещё под Ржевом, он один выжил, остались только одноклассницы, — хмурясь с каждым словом, отрезала девчонка. — Ну-у-у-у... Может быть я женщина? А-ха-ха-ха! — пытаясь разрядить повисшую мрачной тучей обстановку, предположил офицер. — Пётр Геннадьевич, мне не до шуток! Кто Вы такой на самом деле?! Может, Вы убийца и везёте меня сейчас куда-нибудь в «лесок». — Хвалю тебя, Валя, ты меня подловила. Такой ценный кадр пропадает, однако не спеши с выводами, подруга, и следи за тем, что говоришь. Держи, это тебя успокоит, — запустив руку во внутренний карман кителя, вояка извлёк оттуда красную книжицу и сунул её в руки Фомы неверующего.       На корочке под изящным позолоченным гербом родной страны красовались всего три тиснённые позолотой буквы:

КГБ

* * *

      Длительная поездка на авто с ребёнком — тяжкое испытание для любого родителя и непосильный вызов для любого не-родителя. Если драгоценное чадо оказалось заперто с вами, а лучше сказать, что вы заперты с ним, в замкнутом пространстве и ентот ребятёнок злонамеренно ковыряется в ваших мозгах своим болтливым язычком, аки чайной ложечкой, по чуть-чуть, но настойчиво и порционно, то не спешите рвать на себе волосы. С некоторой долей вероятности красноречивый и любознательный субъект может добраться до вершины пищевой цепочки в позиции секретаря райисполкома и вам, как бывшему благодетелю и покровителю, может перепасть, ну, например, полкоровы или новая мебель, а если уж вы были ну очень любезны, то можете прийти в назначенное время и место и распаковать из заводского ящика новенький «Восход-3».       Для Кошевого Валя решила исключений не делать, да и поделом ему, нечего погонами светить да корочкой размахивать, вот теперь пусть последние волосёнки от плеши спасает, а грызла её Валя, по своему скромному мнению, очень старательно и упорно. Учёный жизненным опытом подполковник всеми правдами и неправдами вилял и лавировал перед шквалом вопросов разной степени интимности, вспоминая о наличии грифа секретности для того или иного факта в его голове. Ох уж эти дети... Цветы жизни! Цветы, которые не удалось вырвать с корнем.       К счастью, как бы ни старались отдельные индивиды, доказывая своим примером обратное, в XX веке homo остался всё тем же sapiens, и если у так называемого хомо всё в порядке с его сапиенсами, то биться головой об стену ему надоедает довольно быстро. Соответственно Вале тоже наскучило тянуть пассатижами из Кошевого по одному слову в две минуты и она, изобидевшись и театрально надув губки, хмыкнула и отвернулась к окну. Совсем не к месту китовой песнью заурчал голодный желудок и все труды пошли насмарку. К несчастию, к казённому имуществу офицер относился трепетно и надлежаще прилежно, потому стратегического запаса бутербродов в бардачке не держал да и есть в салоне никому не дозволял.       Спустя энное количество времени машина остановилась у крыльца рядовой столовой, коих по стране разбросаны многие тысячи, в таком же рядовом ПГТ. Здесь Пётр убедился, что главное отличие женской логики от обычной логики в том, что первая полностью противоречит второй, и если голодна Валя, то само собой разумеющееся, что и у Кошевого кишка кишке бьёт по башке. Благо в свободном государстве люди имеют свободный выбор: либо Пётр ест с ней, либо она ест с Петром. Второго не дано.       Отстояв пятнадцатиминутную очередь из работяг в пыльных и местами рваных спецовках, довольная Валя несла свой богатый на белки, жиры и углеводы поднос к свободному столику, где её уже поджидал подполковник, понурым взглядом меривший одну-единственную тарелку гречки, которую надо было изловчиться как-то утрамбовать в себя. Вымазав в остатках борща со сметаной хлебную мякушку и незамедлительно отправив получившееся в рот, Валя обратилась к своему спутнику, коршуном озирающему посетителей общепита за соседними столиками: — А Вы, Пётр Геннадьевич, чего так плохо ложкой-то работаете? Гречку не любите? Ну так кто ж её пустой ест? Мне вот, например, больше с молоком нравится. Можно и с яйцом зажарить... — Мне, Валечка, вообще переедать строго противопоказано, а я на такой «диете» уже через полмесяца в машину не влезу. — Это почему ещё? — Обмен веществ у меня такой. Слабый, — словно во грехе признался особист. — Странный Вы какой-то. У меня вот с аппетитом всё хорошо, даже слишком: ем много, а в весе не прибавляю, — тихо пробубнила Валя, переключившись на пюре с котлетой по-киевски. — Да я тоже в твоём возрасте всё подряд в рот таскал, не от изобилия, правда, а по нужде, и ходил всегда стройный, как кипарис, а потом, ближе к сорока, так разбарабанило — лет пять на одних только кашах сидел, пока форму не вернул. — К чему это Вы ведёте?.. — едва не подавившись компотом, Валя строго глянула на собеседника. — Ни к чему! Всё. Когда я ем, я глух и нем! Слышала такую мудрость народную?       Глухой стук пальца по столу поставил точку в бесплодном и бестолковом разговоре. Пётр через силу закинул в рот ложки три варёной крупы, сморщившись, прожевал и запил её, вытер губы салфеткой, встал из-за стола, хрустнул лопатками и в безмолвии унёс поднос на мойку, а вернувшись, сложил руки домиком и принялся дальше коситься на посетителей в ожидании завершения Валиной трапезы.       Когда же ложка была жадно вылизана от остатков картофельного пюре, девочка удовлетворённо выдохнула, убрала за собой и через минуту хлопала ресницами перед Петром в ожидании его новых приказов и инструкций: — Ну что? Червячка заморила? Ты не стесняйся, у меня средств на любую здешнюю кулинарную выходку и фантазию хватит. — Ой, а можно... А хотя, нет, ничего, забудьте. Мне бы вот только, Пётр Геннадьевич, туда, — смущённо прошептала Валя. — М? Куда «туда»? — Ну «туда»! — кивком указала девочка в район коридора. — В туалет что ли? — выдвинул смелое предположение Кошевой.       Но ответа не последовало, вместо него всё нутро особиста словно жаром из печи обдало гневным взглядом, который читался примерно как «А ещё громче нельзя было сказать?!». — Извиняй Валя, я чисто биологически твоей подружкой быть не могу и пару, увы, не составлю, так что носик пудрить Вам придётся в одно лицо. В коридоре направо, там, на дверке, табличка висит недвусмысленная, увидишь. Чуть что – кричи!       Покрутив пальцем у виска с мыслью «что ж мне так с попутчиком не свезло», Валя удалилась по своим «делам». Пётр же решил времени зря не терять и, вспомнив с какой жадностью Валя поглядывала на пирожное-картошку, быстренько зашагал в сторону кассы и, воспользовавшись старым-добрым приёмом своей профессии «Первый в очереди кто? — Я! — Значит за мной будете», уже две минуты спустя снова сидел за столиком с лакомством и чаем. — Ой, красота-то какая! — воскликнула в изумлении вернувшаяся девочка. — Давай не выделывайся, ешь да пошли, а то меня местные на вилы поднимут.

***

      Готов поклясться, ни в одной стране мира нет и никогда не было такой богатой и яркой культуры путешествия на поезде. Это ж целая романтика! Курочка в бумаге пахнет, колёса играют свою бессмертную классику «тук-тук, тук-тук», рядом с вами попутчик травит байки – значит поездка удалась. Но вся эта высокодуховная прелесть доступна лишь пролетарскому плацкарту, а вот интеллигентский СВ довольствуется лишь узорчатыми подстаканниками. Именно в таком лишённом жизни и должного антуража, огороженном от всех и словно намеренно спрятанном месте находилась Валя на своём пути в белокаменное сердце страны.       Девочка дыхнула на толстое стекло и вывела на нём улыбающуюся рожицу. Уголки детских губ приподнялись в слабой улыбке, пока из глаза-точки зигзагом не стекла капля-слезинка. Валя удручённо вздохнула и, подперев щёку кулачком и стуча пальцами по деревянному столику, накрытому алой скатёркой, окинула взглядом свежий, ещё пахнущий типографской краской номер «Комсомольской правды». Жирные заголовки гласили следующее: астраханские студенческие стройотряды за полгода отстроили 10 коровников, ушёл из спорта знаменитый тяжелоатлет, имя которого Валя слышала впервые, СССР проголосовал за резолюцию Генассамблеи ООН за ввод миротворческих сил в очередную ближневосточную страну, в США пошли дальше и помимо негров принялись линчевать вообще всех своих граждан без разбора, а в Сухумский порт неотложно причалил турецкий контейнеровоз на аварийный ремонт и турков встречали хлебом-солью – в общем, обычные такие новости, отчего Валя ещё сильнее заскучала.       Потеряв всякое расположение духа, девочка откинулась на мягкую спинку добротного диванчика и ещё глубже зарылась в армейский китель, который ей любезно предоставил не абы кто, а сам подполковник ВГУ КГБ СССР. Сам же особист тем временем стоял в одной рубашке на перроне и жадно докуривал «Интер» во время единственной стоянки, дабы хоть как-то перебить наступающее и сосущее нутро чувство голода. — Скучаешь тут одна? — кашлянув, спросил вернувшийся в комнатку офицер. На что девочка лишь утомлённо глянула из недр кителя и прикрыла глаза. — Ну давай вдвоём поскучаем, — сдержанно сказал Пётр, глубоко вздохнул, сел напротив подопечной и подпёр скулу пальцем. — Ну, значится, было мне тогда лет эдак двадцать шесть. Ехал я в поезде в Саратов, а со мной попутчик – мужичок махонький, но коренастый, ручищи у него с мою голову каждая была. И вот этот дядя такой башка был, инженер. Ехал он на Волжскую, ну, тогда ещё Сталинградскую ГЭС, турбины монтировать. Такие слова мудрёные говорил, честно, сейчас ни одного и не упомню, но сооружение наукоёмкое. И болтал, болтал он, ну и видит, что я ничего не понимаю, вздохнул, так удручённо, мол, «Эх, молодёжь!», и из баула своего небольшую такую металлическую чашку достал, открыл крышку, а оттуда, держите меня семеро! Такое зловоние, что в склянку закатать и вместо нашатыря можно часовому в зной под нос совать, чтоб оклемался. Я ничего говорить не стал, думаю, ладно, перетерплю. Но это ещё цветочки были. А вот ягодки начались ночью. У него толстенькая книжонка была, улёгся он поудобнее, читал-читал, да и уснул. И вот тут-то команда «Газы!» Беззвучно, но так едко! Я, как телок от мух, из стороны в сторону котелком мотаю, глаза жмурю — ничего не помогает. Случись такое вчера-сегодня, я бы его под статью как фашиста загнал! Инженер инженером, не спорю, профессия уважаемая, но кто ж ему людей травить дал право?!       После недолгого молчания из кителя раздался подавленный глухой смешок, за ним ещё и ещё, пока супротивиться самой себе стало бессмысленно и бесполезно, и детский смех не залил комнатушку. — Ну Вы выдали, конечно, Пётр Геннадьевич, «под статью». — Ну вот, повеселил хоть, а то сидишь кислая, того и гляди, кресло прожжёшь кислотою своей, ещё штраф платить заставят, — насмешливо подытожил Пётр и довольный собой откинулся на спинку дивана. — А ты чего спать не ложишься-то? Время уже пол-одиннадцатого. — Да я бы с радостью. Вот только Вас сначала под статью отправлю. — Меня? За что это? Извольте-ка состав преступления назвать, — наигранно-удивлённым голосом поинтересовался подполковник. — А Вы меня тоже вонью своей травите, — заключила Валя и на смутившееся лицо Петра добавила: — Сигаретной. — У-у-у, какой нынче ребёнок-то капризный пошёл, как орхидеи. Ну так вот Валечка, дабы кругозор твой расширить сообщаю тебе следующее: в моей профессии нагрузка такая, что либо сопьёшься либо скуришься, а те, кто увиливает, до сорока не доживают. Ну дожить-то доживут, но там от человека уже так, оболочка остаётся, а внутри, в черепушке — сварившаяся жижа. Подходит к тебе этот бедолага в курилке и говорит голосом не человечьим: «Пётр Геннадьевич, сигареткой не угостите? Нервишки успокою». Братец, я бы тебе ни одной не пожалел. Но тебе она зачем? Чего ты там собрался успокаивать? Тебе эта сигаретка, как мёртвому припарка, тут только выход на пенсию и пилюли помогут, да и то вряд ли. — Да Вы прямо герой, Пётр Геннадьевич! — Не язви и сплюнь три раза, у нас если герои появятся, то, считай всё – потеряли страну. Героизм, Валечка, начинается тогда, когда кончился профессионализм, а хуже профана, взявшегося за дело, только наверно взрыв ядерной бомбы у себя над головой. Хотя и тут спорно: во втором – секунда и в пыль, а в первом люди могут и месяцами и годами мучиться. — Всё вы, взрослые, в жизненные уроки превращаете. Я вообще-то серьезно, от чистого сердца сказала...       Начало дружеской словесной перепалки прервал неожиданный стук в дверь. Чисто сработано, на упреждение. Взволновавшийся подполковник своим могучим телом заслонил строптивую, как муж ограждает любовницу от взора жены, и только после этого разрешил посетителю заглянуть. В дверном проёме показалась молоденькая девушка в безрукавке на белой рубашке и с пилоткой на опрятной причёске с хвостиком. С улыбкой во все тридцать два старательно начищенных зуба девица бойким голосом спросила: — Чаю не желаете?       Промолчав, Пётр высунул голову в проём, отчего проводница, сконфузившись, попятилась назад, огляделся влево-вправо и, успокоившись, ответил: — Да, пожалуйста. Два стакана: один покрепче и без ничего, второй слегка остудите, добавьте лимончику и четыре куска сахара. Свободны, — на одном дыхания отдал распоряжение офицер и, не дожидаясь ответа, с хлопком запер дверь. — Ходят тут всякие. — Пётр Геннадьевич, а у Вас жена есть? — Извини, Валя, но со мной тебе ничего не светит, ты не мой типаж. — Ох и язва! — С кем поведёшься, от того и наберёшься.       Удовлетворив себя небольшой перебранкой, взвинченная девочка встала, демонстративно вернула китель владельцу, легла на диванчик и спряталась под одеяльцем. Принесли чай, с каждым глотком которого Валины глаза закрывались всё сильнее и сильнее и через четырнадцать минут она, окончательно разомлев, мирно засопела.

***

      Едва продрав глаза, Валя заметила мрачное и суровое лицо своего товарища, с неимоверным усердием карябавшим что-то ручкой в записную книжку. Его потуги девочку особо не заинтересовали, хотя лицезреть собственный портрет было бы, наверное, приятно. Вот только, если он рисует с натуры, то выйдет не миленький ангелочек, а взъерошенная бабайка, коей можно пугать малышей. Мог и подождать, и дать ей прихорошиться, так что уж лучше бы он что-то там писал, чем рисовал.       После утреннего краткого обмена приветствиями и любезностями, а также посещения уборной, пионерка поинтересовалась, когда подадут кушанье. И к своему ужасу узнала, что ни завтрака, ни чая ей не положено, ибо в больницу надо идти натощак. И чёрт бы с ним с этим завтраком, с утра редко когда сразу хочется есть, тут сработал метод исключения, если кровь она уже сдавала, то единственное, что могут заставить делать в больнице натощак, — глотать лампочку. Не успевшей расстроиться девочке сунули под нос несколько чистых листков бумаги, воткнули между большим и указательным пальцем толстую шариковую ручку и попросили рисовать. На вопрос: «Что именно изобразить?» подполковник замогильным голосом ответил, что ему индифферентно и никакого ЦУ он ей не даёт, после чего встал и, чуть пошатываясь, скрылся в тамбуре.       Явившись с длительного перекура, Кошевой прежде всего заметил, что девочка подошла к делу со всей ответственностью и сидела-пыхтела, выводя узоры, с превеликим усилием пытаясь совладать с непокорной ручкой. Вытянув губы трубочкой и наморщив лоб, особист внимательно изучил содержимое листов, загадочно помычал, а после довольно кивнул и смолк. Спустя время явилась и молоденькая проводница и испуганно косясь на Петра, сообщила, что до конечной осталось около получаса.       Утренняя Москва встретила наших героев холодно и равнодушно. Но столица есть столица и опьяняет каждого приезжего. Валя, как по мановению волшебной палочки, забыла, что она вроде бы как смертельно больна и завизжала от счастья, но через секунду зашипела от боли из-за крепко сжатой руки. Подняв взгляд, девочка увидела те же серо-голубые глаза с пылавшей в них неподдельной тревогой: — Ни на шаг, никуда и ни с кем. Понятно? — молвил суровый голос. — Понятно... Чего ж тут непонятного?       После чего две фигуры скрылись в лобзающейся толпе у поезда, а затем и вовсе испарились где-то за углом вокзала.

***

      Неважно как, куда и на чём добирались до «больницы» два наших героя, важно лишь то, что машина и её содержимое прошли через досмотр серьёзных людей на КПП и тормознули у приёмного отделения внушительных размеров чистого и свежевозведённого комплекса где-то на окраинах столицы.       Не позволив Вале насладиться местными пейзажами, Пётр повёл свою подопечную к большим витринам здания и открыл массивную дверь: — Прошу, пани, прошу!       Больница – это не здание с большим красным крестом на фасаде, это суматошное состояние общества внутри этого самого здания, а общество, как известно, на то и общество, чтобы кричать про свою исключительность, при этом забираясь, царапая коленки, под общий знаменатель, поэтому и больницы всегда одинаковы в любой точке страны и даже в этой всё так же воняло антисептиком, кругом носились эскулапы, пациенты брюзжали друг на друга и изредка на врачей, и где-то в кабинете происходило словесное аутодафе очередной бабули, которая «сама медик».       Шаркая туфельками и отбивая сапогами, парочка двинулась к окошку регистрационной, по ту сторону которого сидела пухленькая женщина лет сорока, к которой любезно и обратился Кошевой: — Зинусь, карточку нам на девочку заведи, пожалуйста. — Пётр Геннадьевич, ну Вы что в самом деле? Ни здравствуйте, ни до свидания, — улыбаясь и смеясь, отвечала пышная регистраторша. — Ладно... Заведём сейчас, заведём. Вы как к нам? Лечиться или... — «Или», Зиночка, «или». — Всё, поняла. Юль! Юля! Юль! — прокричала Зинаида кому-то копошащемуся за стеллажами. — Аюшки?! — Будь добра, принеси эску! — Эску? Сейчас! — из недр картотеки вынырнула женщина в очочках с круглой оправой. — Вот, пожалуйста. — Спасибо, моя хорошая! — обменялись яркими улыбками сотрудники. — Пётр Геннадьевич, вот пять минут прям. Я позову. — Сколько надо, столько делайте.       Когда все необходимые бумажки были наконец заполнены, Зинаида вышла из своей коморки и лично всучила аккуратную карточку подполковнику в руки и, обернувшись к слегка раздражённой Вале, спросила: — Лапуль, а где ж твой радикюль? — Так нельзя ж сюда ничего своего! — озадаченно ответила девочка. — Кто сказал? А-а-а-а... Пётр Геннадьевич, ну что ж Вы юным девам головы морочите? — Я, Зиночка, уже давно вышел из того возраста, когда за женщинами сумочки таскал. Вам дай волю, вы в них весь дом запакуете, а мне потом таскай. А у меня и так уже всё как в анекдоте: спина ломит, рука ноет, нога хрустит, бок саднит, голова гудит, ухо стреляет, глаз дергается, челюсть сводит, в горле першит, лоб чешется, в носу хлюпает. — Ха-ха-ха! Так Вы оставайтесь, мы Вас быстро на ноги поставим. — На ноги? Нет уж, спасибо, я лучше как-нибудь на машине, — отшутился особист и, ухватив Валю за руку, двинулся на распределительный пост.       Вот тут-то и привели в исполнение Валин приговор к бесплатной советской медицине. Бедное тельце раздели от уличного, тщательно отмыли, намазали холодящим, опять отмыли, попарили, обтёрли и посушили, затем одели в больничное. Опосля сего процесса санитарной обработки, длинные и цепкие руки врачей затаскивали несчастную и беспомощную девочку в свои зловещие кабинеты, где и производили над ней самые страшные вещи: её просвечивали, засовывали в хтоническое устройство и вертели во всех плоскостях, трогали и щупали за самое сокровенное, мучали допросами, совали свои холодные приборы во все дыхательные и пихательные, едва не довели до срыва, когда Валя запротестовала, что не будет снова сдавать кровь, на что врач-лаборант возмущённо ответил: «Что значит "снова"?!».       И только после четырёх дня пробегающий с огромной кипой бумаг медбрат с лицом мрачнее тучи отдал четыре листа с заключением лично Вале, которые тут же перехватил подполковник, и приказал следовать за ним в профильное отделение что этажом выше, где в кабинете №23 ей влепили какую-то III-ю категорию и вновь отправили в увлекательное путешествие. Мытарства продолжились, но уже с особой изощрённостью, начав с безобидных вопросов о последних контактах Вали с водой и закончив тем, что окончательно сломили дух девочки приказом «расчехлить» голову, после чего она уже не сопротивлялась и телёнком шла туда, куда пальцем укажут. К лысому черепу прицепили целый парик из датчиков, присосок и сенсоров, сняли показатели и утащили к заведующему отделением, направив опозоренную девчонку в предпоследний 31-ый кабинет.       Переступив порог, Валя встретилась взглядом c милейшей практиканточкой, вальяжно сидевшей за столом. На вид лет двадцать пять, кабы не меньше. Кареглазая шатенка с кокетливым выражением лица источала такую дерзкую самоуверенность, лакмусовой бумажкой которой стал Кошевой, лишь тихо поздоровавшийся и усевшийся на стул в уголке. — Ну-с, господа-товарищи, с чем пожаловали? — сладким и тягучим, как мёд, голосом протянула врач. — Лира, к чему все эти вопросы? К Вам с другими диагнозами никто и не приходит, — встрепенулся Пётр. — Вот именно, Пётр Геннадьевич, в корень зрите! Больных у меня раз, два и обчёлся, а сижу я тут по восемь часов в день, с понедельника по пятницу и это только по бумагам. А из доступных развлечений только кубик Рубика, да девочкам спасибо – каждое утро кроссворды приносят. — Ну хотите я Вам подарю... — Не надо мне ничего дарить! Нам люди так дарят, что одни из запоя всё никак выйти не могут, а другие так и вовсе от констипации померли — всё-таки слиплась, — девушка строго глянула на особиста, выдержала паузу и добавила: — У Вас нервный тик? — Что? Нет! Просто немного устал. — Может кофе? Индийский, робуста. — Нет, благодарю. — Ну, моё дело предложить. А теперь, будьте добры, подождите снаружи. Выпроводив надоедливого и упрямого «старикашку», всё это время дрыгавшего ногой, и оставшись с Валей тет-а-тет, Лира указала ей место на стуле подле себя, и та послушно уселась. — Ну-с, милочка, приступим к процедуре. Посидите молча.       Студентка повязала на себя некий тряпичный ошейник, воткнула идущий от него шнур в железную коробку, щелкнула тумблер, крутнула регулятор и принялась взглядом выжигать отверстие на лбу Вали, каждые пять секунд подкручивая ручку аппарата. Продолжалось это минуты три, пока что-то противно не заныло в висках и на лбу не выступили морщины. — Так-так-так-так-так! — возбужденно протараторила Лира, и принялась неспешно прокручивать рифлёное колёсико.       В кабинете стояла гробовая тишина. Едва ощутимое странное чувство давило на Валю, голова неприятно ныла, жутко чесалось в ушах. А потом голос. Голос знакомый каждому, кто хоть раз испытывал звуковые галлюцинации из-за бессонницы. Такой тихий, словно смеющийся над твоими муками. И голос просил встать. Скрепя ножками стула, девочка исполнила его волю.   — Я же сказала: «посидите молча». Зачем ты встала? — А? Вы же сами приказали встать! — упиралась Валя. — Я «приказала»? Я сидела молча, — с улыбкой констатировала Лира. — Ну значит кто-то другой это сказал! Я точно слышала, как кто-то чётко сказал «Встань». — Кроме меня и тебя тут никого. Ты хорошо сегодня спала? — Глупые какие-то шутки у вас. Нормально я спала, как и всегда. — Ну и отлично тогда. Пётр Геннадьевич! Войдите! — оживленно оповестила Лира. — Ну? — тщательно скрывая нетерпение, спросил подполковник.       Лира утвердительно кивнула головой, поставила на бумагу штамп и печать, закинула в рот карамельку и поманила парочку за собой. Первый раз Валя сама взяла за руку Кошевого и прижалась к его предплечью, вспоминая, что санитара от психа отличает лишь халат.       Троица вошла в лифт в конце коридора. Молоденькая студенточка нажала на замысловатую комбинацию цифр, и кабинка устремилась вниз, на этажи, которых нет на эвакуационных планах.