Ножи и нежности

— Знаешь, мне приснился сон. Они идут со школы. Рома привычно крутит в пальцах нож-бабочку, о чем-то задумавшись, и, кажется, не слышит его. Антон с лезвия взгляда не сводит, боится упустить его из поля зрения, чувствует, как фантомной болью прошивает внутренности. Заново. Ему кажется, что это дежавю — как будто он только что проснулся, увидев то же самое. Только вот нет заплаканного Ромкиного лица, запачканного уродливыми кровавыми брызгами, нет звериной ярости во взгляде и боли предательства, надсадно впивающейся удар за ударом под ребра. Есть лишь задумчиво-хмурая складка между густыми бровями, расслабленная широкая спина и слегка сползающая шапка, из-под которой выглядывает несколько отросших каштановых прядей. Рома привычный, спокойный и родной. Нож-бабочка в его руках — вестник из другого мира, темного и кроваво-жестокого. Она пугает, заставляя холодеть от каждого резкого движения. — Че за сон? — доносится как сквозь толщу воды, и Антон реагирует заторможенно, долго. — П… плохой. Пятифанов его не страшит нисколько вот уже как года три, никаких не было предпосылок, но это не отменяет того факта, что вчера ему приснился тот злополучный кошмар. Антон сам себя не понимает, знает, что та картинка бредящего сознания ничего общего с реальностью не имеет, но вид злополучного ножа словно нажал на какой-то невидимый переключатель, и теперь воспоминания нахлынули, медленно топя ясность мыслей. Слишком уж ярким был сон… Слишком реалистичным, запоминающимся. Антон обыкновенно смутно помнил свои сновидения, а спустя несколько часов после пробуждения уже и вовсе не мог рассказать, что в них творилось, но в этот раз всё происходившее запомнилось чересчур хорошо, отпечаталось под самыми веками настойчивыми, ужасающими картинками. И это настораживало. Боли не было. Как и в любом сне, были лишь отдаленные намеки на ощущения, подкидываемые сознанием. Рома был страшным, рычащим, с сочащейся изо рта пеной, и выражение его лица было видно так отчетливо, что Антон даже во сне удивился, как сумел сохранить на носу очки. Рома всаживал нож-бабочку ему в живот обеими руками, неистово кромсая и сопровождая каждое действие нечеловеческим криком. Раз-два. Вверх-вниз. Антон помнит ужас, сковавший всё тело, помнит слезы, скопившиеся в уголках глаз и, как ни странно, помнит собственные мысли. Как он думал о том, что больше никогда не увидит папу с мамой. Не поиграет с Олей. Не понянчит её детей. Никогда больше не пойдет в школу, не влюбится, не поступит в университет, не устроится на работу и не заведет семью. Это было страшно. Его запястье с силой сжимают, потянув назад, и только тогда он замечает, что, пребывая в трансе, ушел вперед, оставив Рому позади. — Антох. Первый порыв — вырваться. Убежать так далеко, как только можно, подальше от источника опасности. Казалось, сон пробудил в нем позабытый давным-давно инстинкт самосохранения, и теперь тот — совсем как в младших классах, когда он только перевелся — вопит о том, насколько опасен человек, стоящий перед ним. Бандит, вор, истязатель слабых, с отцом за решеткой и матерью-пьяницей. Потенциальный убийца, если уже не состоявшийся. Монстр. Вот, кем он был в его кошмаре. Антон смотрит на землю, боясь заглянуть в чужое лицо, встретить тот взгляд, увидеть в темных радужках собственное окровавленное отражение. — Ром, я это, дальше сам дойду, наверное. Собственный голос мерещится трусливым писком на одной панически дрожащей ноте, пока сердце галопом стучит в ушах, разгоняя кровь. Бежать, бежать, бежать. Как можно скорее и дальше, спасаться от хищника, от существа, способного одним резким движением впиться в глотку. Неожиданно, как нажатие на курок, мелькает перед глазами лезвие. Антон вскрикивает и отшатывается ошарашенно, едва не падая в сугроб. Учащенно дышит и замирает на месте, внимательно следя за чужим телом. Неосознанно принимает оборонительную позицию, чуть наклонившись вперед. В этот раз он не даст себя проткнуть. Ромка перестает видеться тем безобидным придурком, что сегодняшним утром по причине отсутствия Бяши сел к нему за парту и все уроки доставал тычками ручкой под бок. Внезапно, в один молниеносный момент — он становится угрозой, опасностью, окровавленным миражом из сна. Или из прошлой жизни. Бабушка как-то раз рассказывала ему байку о том, что сны — это почти всегда что-то большее. А дежавю так и вовсе, намек на прошлое или возможное будущее. Антон бабушке перестал верить лет в двенадцать, пускай порой и использовал её присказку, отпугивающую нечисть. Сейчас он готов прорычать пугавшие все детство строчки прямо в Ромкино лицо, лишь бы удержать ситуацию под контролем. В теле Антона трясется каждая поджилка, а зрение так затуманено, что кажется, словно он умудрился посеять очки во время испуга — а может, так оно и есть. Щурясь, как слепой котенок, он бросает затею пытаться рассмотреть Ромкино лицо и, замечая, что тот делает шаг вперед, дерганым движением выставляет вперед руки. — Не подходи! — Так я и думал, бля. Пятифанов резко срывается с места, теряясь из поля зрения, и Антон чувствует, как ухает в пятки сердце. Теперь дежавю сильно настолько, что его встряхивает, как от удара, и он зажмуривается, ощущая, как теплеют от влаги глаза. Господи, как же ему страшно. — Нет, Рома, пожалуйста… Он, как в бреду, бормочет что-то еще себе под нос, всем существом приготовившись к резкой вспышке боли, и непроизвольно шипит, когда чувствует приблизившееся тепло чужого тела. Он боится открыть слезящиеся глаза и снова увидеть кровь, украшающую снежный покров. Его кровь. — Тох, на меня смотри. Вместо ожидаемой боли его лицо обхватывают горячие ладони. Резко, но почти ласково. Контраст липкого панического страха и совершенно неожиданной нежности заставляет его, наконец, распахнуть глаза. Мир обретает четкость. Рома надел на него очки?.. — Дыши давай. Вдох-выдох, Петров. Он слушается, как загипнотизированный глядя в чужое лицо. И, как по волшебству, проходит с каждым глубоким вдохом страшное наваждение, замедляется темп сердцебиения, успокаивается потревоженная нервная система. — Теперь ты меня слышишь? Ответь, если да. Ромин голос ровный, покровительственно-успокаивающий, такой, какой он использует только при общении с Олей и Полиной. Антон благодаря этому приходит в себя окончательно, слабея в чужих поддерживающих на весу руках. Кивает, давая понять, что да, слышит. — Давно ты меня так не пугал. Ножа шуганулся, что ли? Петров отвечать не хочет. Нет сил, да и желания объяснять творящуюся в его голове ахинею. Он вновь прикрывает глаза, обессиленным движением поправляя очки. Горло кажется пересохшим настолько, что у него даже при желании не получится заговорить без хрипа. — Я его убрать хотел, и ты именно тогда паничку словил. — Ромка смотрит настороженно, будто изучает, и Антон ёжится. — Таблетки когда пил в последний раз? Петров раздосадованно морщится, хмуря брови, всем своим видом показывая, что на вопрос этот отвечать не имеет никакого желания. Пятифанов кивает самому себе, явно придя к какому-то умозаключению. И вдруг наклоняется еще ближе, чем уже был, поддерживая ослабевшее тело за предплечья. Антону требуется пара десятков секунд, чтобы понять, что происходит. Это объятие. — Прости, это я виноват. Напугал тебя. Долбоеб он и есть долбоеб, сам не ебу, зачем этот ножик до сих пор таскаю. Сердце пропускает удар. А затем продолжает биться куда спокойнее, больше не сигнализируя ни и о каких негативных ощущениях своего носителя. Петров вспоминает сон еще раз. Теперь тот уже и вполовину не так отчетлив в сознании, как был пару минут назад. Он уже совсем не пугает, кажется сущей чепухой. Ведь Рома здесь, такой теплый и безопасный, такой привычно родной. Всё хорошо. Антон обнимает в ответ, обретая твердость в ногах, теряя слабость тела. Рядом с Ромой он вновь становится сильным, прекращая бояться. В том числе его самого. В окончательно теряющих четкость обрывках сна он прощается с ребенком, глубоко израненным в душу, запутавшимся и озлобленным на весь мир. Преданным близким человеком, влюбленным на грани болезненного сумасшествия. Ребенку из сна, не имеющему ничего общего с его реальностью, всё ещё нет оправдания. Но теперь — Антон его не боится. И прощает.