Ножи и нежности

Ромка не любил прикосновения. Вообще любые, в особенности — от Антона. Нет, он без всяких сомнений мог хлопнуть дружески по плечу, приобнять на прощание, что уж говорить про то, что они каждый день здоровались и прощались за руку. Но другие прикосновения, которые мог позволить себе только Антон и, разве что, в какой-то мере Полина, Рома терпеть не мог. Звал их «телячьими нежностями». Вообще им лишь невероятными усилиями и временем удалось преодолеть ту болезненную стадию «Мы не пидоры». И если Антон пострадал годик-другой и остепенился, то Ромка до сих пор, казалось, пытался перед самим собой оправдываться. Это, признаться, злило. Хоть Антон прекрасно понимал его, чувствуя ту же самую неправильность, стыд и панику всякий раз, когда они рисковали быть застуканными, порой Ромка умудрялся ощутимо перегибать палку. Взять даже Бяшку. Он за все это время стал близким другом для Антона, и было, как минимум, неприятно, когда Рома при нем становился другим. Надевал маску притворства, ёрничал, нелестно высказывался в сторону людей нетрадиционной ориентации. Хотелось усмехнуться и осадить его: «А ты, по-твоему, кто?». Но обиднее всего становилось, когда Пятифанов уворачивался от прикосновений, либо реагировал излишне остро, порой даже агрессивно. Конечно, спустя время он более или менее приучился, однако моментами такое случалось. Антон делал вид, что его не колышет, смеялся в ответ на это и переводил в шутку. Он всегда был тактильным. Еще с детства, когда мама уделяла ему много времени, он помнил, как любил ее ласковые прикосновения. Они словно бы питали его, придавая сил, были приятны и по-настоящему грели, как не грели порой никакие на свете слова. Он обнимался с Олей, ерошил ей волосы, заплетал косы. Держал лучшую подругу, Полину, за руку, когда она в очередной раз с восторгом рассказывала о любимых темах — музыке и путешествиях. Гладил ее по плечам, успокаивая. В шутку дрался с Бяшей, хватая его за бока и искренне, счастливо хохоча. В конце концов, в редкие моменты, когда в нем просыпались соответствующие порывы, обнимал маму с папой. Таким образом он выражал привязанность. Любовь. Рома хмурился и бурчал себе под нос что-то вроде: «Опять с херней этой пидорской ко мне лезешь». «Отвали уже». «Заебал, волосы мои не трогай». Антон пытался отрицать, но осознавал: его это всё по-настоящему обижает и расстраивает. В такие моменты начинало казаться, что Пятифанову плевать. На него, на их отношения, на всё в целом, словно он в принципе жалеет, что всё это начал. В очередной такой раз он не выдержал. — Да без проблем. Вообще тебя трогать не буду. Ромка удивленно замер, в непонятках повернувшись к нему. Они сидели перед телевизором, играя в приставку. — Че это? В чужом взгляде читалось столько искреннего недоумения, что Антон даже на секунду засомневался в том, что хотел сказать далее. Впрочем, его это не остановило. — Ты постоянно всем видом показываешь, как я тебе надоел. Что тебе противны мои прикосновения. Так что, да, радуйся, больше я к тебе не притронусь. Он хотел подняться, уйти, поставив точку в разговоре, пусть и понимал, что будет глупо сбегать куда-то в собственном доме. Его остановили на полпути, схватив за локоть. — Куда собрался-то, блять? Кто тебе сказал, что… — Ромка фыркнул, сконфузившись, — Что это так? — Что — так? — устало спросил Петров, глядя на длинные, нервничающие пальцы, обхватывающие его руку. Хотелось сбросить их с себя. Хотелось прильнуть и подставиться под прикосновения. — Что мне противно, — ещё более сконфуженным голосом пробурчал Пятифанов. — Херня это всё. Сам придумал и страдаешь, как обычно. Антон нахмурился и поднял глаза. Противоречия в его парне сводили с ума, и, видимо, не только его одного. Ромка сам не знал, чего хотел, а чего боялся. Возможно, впрочем, в его случае два этих понятия сливались в одно — и в этом заключалась причина. Ромка покраснел — это было заметно даже в тусклом свете от телевизора; но упрямо смотрел в глаза, будто пытаясь что-то доказать. Его взгляд понемногу менялся, превращаясь в один из тех, что Антон видел крайне редко, но когда видел — еще долго не мог перестать о них думать. Настроение тоже ощутимо поменялось, в комнате будто бы стало жарче на несколько градусов. Захотелось оттянуть душащий ворот домашней футболки, встать, наконец, с насиженного места. Антон чувствовал, как уходит злость, уступая место пониманию, смешанному с чем-то игривым, неясным, но ощутимо опасным. Хотелось поддеть, уколоть, заставить разговориться. — Значит, не противно? Ты уверен? — медленно протянул он, приподняв брови. Хватка Ромки на его предплечье явственно ослабла, будто он предугадал и уже успел испугаться того, что собирался делать Антон. Пятифанов сглотнул, его кадык дернулся сверху-вниз. Это действие только ещё больше раззадорило, Антон почувствовал, как предвкушающе запело что-то в груди. Он наклонился к Ромке ближе, опаляя чувствительное ухо горячим дыханием: — Проверим? Пятифанов вздрогнул и застыл, но не двинулся с места. Будто все еще отчаянно желал доказать, показать, что не трус, что ничего он не боится. И правда ведь. Давно можно было закинуть так удочку — это же Рома, в нем дух соперничества и упрямства в первой инстанции настолько живуч, насколько вообще возможно. Антон выдохнул и, наконец, дал себе волю. Осознание того, что перед ним, фактически, теперь не стоит стена из вечных запретов, сносило крышу. Он был волен делать, что хочет, пока Ромка силился найти компромисс со своей гордостью. Рука поднялась выше и опустилась на чужое лицо, осторожно изучая пальцами четко очерченные контуры. Ромка в ответ на это задержал дыхание, с явным усилием подавляя желание привычно отстраниться. Антон осмелел еще больше. Привстав, он поменял положение и мягко опустился Пятифанову на колени, все еще сосредоточенно наблюдая за чужой реакцией. Даже сейчас — ничего. Это походило на сон. Один из тех, в которых Рома был напористым, властным, сам касался его везде, по собственной инициативе, даря непередаваемые ощущения, схожие с эйфорией. Где он был смелым и не отталкивал его, не боясь признаться себе самому, что происходящее приносит удовольствие. Антон переместил вторую руку, забираясь ею под футболку. Ромкина реакция не заставила долго ждать — казалось, он едва не задохнулся от ощущений. Возможно, отчасти это было из-за разницы температур. Будто в подтверждение его догадок, парень хрипло произнес: — Культяпки у тебя пиздец холодные, с-сука. Антон улыбнулся, ведя ладонью вверх по накачанному прессу, поднимаясь к груди. Дыхание Ромы участилось, и он приоткрыл рот, будто хотел сказать что-то, но тут же захлопнул его, когда Антон провел пальцами по ореолу соска. Из чужого горла донесся задушенный полустон. — Нравится? — Лучше, блять, заткнись. Антон ощутил волнами накатывающее возбуждение — не мудрено, при виде такого Ромы было бы странно этого не почувствовать. Он был уверен, что и у одноклассника в штанах уже та же ситуация. А потом вспомнил о том, что легко может это проверить. — Т-ты!.. Ромка едва не вскрикнул, вдруг почти испуганно схватив Антона за запястье. Догадка подтвердилась, но внимание Петрова привлекло другое: на сей раз реакция Ромы насторожила его. Они и раньше занимались подобным несколько раз, когда доросли до этого и когда никого не было дома, что предоставляло свободу действий. Но дальше петтинга это, обыкновенно, никогда не заходило. Сейчас Антон будто переступал невидимую черту, грань, что отделяла их от чего-то совершенно нового — и реакция Ромки на это пугала. Потому что тот опустил голову и стал мрачнее тучи. Антон уже знал, что парень тоже этого хотел, но было что-то невысказанное между ними, что-то, мешающее зайти дальше. И он был намерен это выяснить. — Рома, — осторожно позвал он. Ответом была тишина. — Рома, ты можешь мне рассказать. Тело под ним напряглось, колени чуть согнулись, словно в попытке прикрыться. — Блять, да я понимаю, что веду себя как ебаная целка, — вдруг выплюнул тот озлобленно. — Но я просто… по-другому не могу, что ли. Меня это бесит не меньше твоего, чтоб ты знал. — Все нормально, — поспешил заверить его Антон, — Я понимаю. — Ни черта лешего ты не понимаешь! — взорвался Рома, да так, что Петров даже вздрогнул от неожиданности. Тот мгновенно стушевался, виновато потупив взгляд. — Не ебу я, что со мной не так. У меня с детства это… Выносит с прикосновений. Может, батя виноват, ха, — он невесело усмехнулся и тут же замер, в ужасе осознавая, что только что вылетело из его рта. Антон замер тоже. Как на это правильно реагировать? На самом деле, у него были смутные догадки. Он знал, что отец Ромы сидел в тюрьме, что он не был самым прекрасным человеком на планете. Что уж там, недаром Катька Смирнова в младших классах распускала слухи о том, что Рому избивали. Но демонстрировать жалость не было вариантом, Пятифанов терпеть её не мог. А что ещё сказать, кроме этого, Антон в данный момент не представлял. Паника начала понемногу овладевать им по мере того, как мысли в голове проносились одна за другой. Рома начал отстраняться, помрачнев еще сильнее. И тогда Антон сделал первое, что пришло в голову — наклонился вперед и поцеловал его, обхватив за плечи, не давая уйти. Это был целомудренный поцелуй, который можно было назвать детским — недолгий, просто символическое прикосновение губ к губам. Но когда Антон отстранился, то увидел, что это подействовало; взгляд Ромы изменился, став мягче, даря надежду. — Я буду ждать, сколько потребуется. — тихо, доверительно заверил он, прижимаясь к чужому лбу своим. — Мы справимся. Только не смей сбегать, понял? В этот момент Рома будто увидел его впервые. Он завороженно следил, как движутся чужие губы, готовый внимать каждому слову, и Антон осознал, что всё делает правильно. Он хотел сказать что-то ещё, но его опередили. Рома поцеловал его снова, зарываясь пальцами в волосы на затылке, поглаживая и перебирая их. А затем притянул к себе ближе, заключая в крепкие, бережные объятия. И не нужно было никаких слов.