Ракушки

      Тишина. Она застыла в воздухе и трещала, как испепеляемые огнём дрова в камине.       Руки Теодора были холодны, словно это он сейчас лежал в середине залы, сражëнный смертоносным заклинанием Тëмного Лорда.       Она умерла не мучаясь от Круциатуса. Еë смерть была безболезненной. Ему казалось, будто сам Лорд был тронут выражением глаз, в котором чувствовались те надежда и любовь, что видны в самые отчаянные моменты – в моменты, когда понимаешь, что такой короткой и тщетной жизни подошёл конец и вот твой последний шанс взглянуть на мир несколько иначе. Но, более прочего, в тех очах читались боль и страх.       Однако Нотт ясно видел лишь перламутровые ракушки, купленные в магловском магазине за небольшую цену, но такие очаровательные, что пожалуй даже мамины серьги, лежавшие в хрустальной шкатулке не сравнились бы с ними.       Перед его взором только серëжки в виде ракушек, окраплëнные смесью ярко-красной крови сотни невинных и грязи от обуви Пожирателей.       Она столь невинное дитя, сильное в своей возможности быть нежной, лежала в этом мареве по середине зала, съедаемая изощрëнными взглядами убийц. А он, потрясëнный, смотрел через прорези маски на эту бессердечность и не мог себе позволить сделать и шагу.       Трус.       Так неправильно было стоять здесь среди тех, кто навсегда останется ему чужими, и притворяясь безжалостным, глядеть на ту, что не удостоилась шанса жить.       Она была его садом, где, среди извилистых гравьевых тропинок можно было спрятаться от мыслей, туманищих разум, собственных переживаний, осуждений. В ней уживались чарующие пионы; розы, чьи лепестки были воплощением ласки, но колкие шипы не позволяли прикоснуться к стеблю; ромашки и одуванчики – беспринципные сорняки, росшие везде.       Он самолично подарил эти ракушки в последнию их встречу в увядающем саду. Таком же увядающем, как и его душа.

***

      Еë забота была так аккуратно соткана из мягких розоватых лепестков пиона. Именно с них только что, в одно короткое, но сладкое мгновение, скатилась капелька росы. Такая же крошечная, как и божья коровка, запутавшаяся в волосах, словно отражающих блеклые лучи рассвета на влажную почву. Она так бережливо стремилась накрыть его своей заботой, что порой, теряя счет времени, опрометчиво оставалась у того, с кем быть ей было невозможно. Оставаться с ним – озираться с едва различимой опаской в глазах, боясь того, что сейчас в сад ворвëтся Смерть, ведя за собой своих жестоких детей с аморальной жаждой крови. Но она по своей глупости оставалась. Ей нравилось, сидя на скамейке, примостив свою голову на его плече, слушать, как он своим хриплым голосом так бурно читает романы Агаты Кристи, точно погружая в загадочную атмосферу, перелистывая страницу за страницей, передавая всё происходящие ей – своей Глэнис Уврар. А она просто сидела прислушиваясь к его голосу. Он напоминал ей шелест листвы в лесной чаще. Тревожил ли ее ветер или были то, мелкие шажочки нерешительной девчонки, гуляющей по лесу?       Сколько скованности было в тех посиделках в полночь на Астрономической башни, когда они еще учились в Хогвартсе. Сколько сейчас было трепета во время недолгих, поспешных встреч в саду около величественного холодного поместья Ноттов.       Сколько простого человеческого волшебства было в мимолетных касаниях пальцев. Сколько нежной страсти было в том первом поцелуе на вокзале, когда поезд свирепо грозился оставить их двоих в Хогвартсе.       Такие странные, до боли щемящие моменты, переполненные непреодолимой тягой, гулко отзывались в памяти и сердцах обоих, подталкивая их к более частым встречам.       Глэнис нравилось вдыхать аромат мирта; чувствовать лëгкие касания пальцев и обветренных губ; слышать шелест страниц; трепать кудри, переливающиеся всеми оттенками ночного неба; смотреть в глаза и видить в них отражение глади Темного озера на закате дня.       Теодору Нотту нравилось вдыхать едва ощутимый аромат фиалок; слышать звонкий девичий смех, отдающийся гулким эхом в самом сердце, которое вновь горело подобно безудержного и опасному пламени; поглаживать белокурые волосы, напоминающие бушующие волны; видеть улыбку, да такую солнечную, что даже самая большая и горячая звезда позавидовала бы.       Глэнис была той самой тихой гаванью, где под конец сумасбродного дня можно отыскать умиротворение без лишних столь ненужных беспокойств о завтрашнем печальном рассвете.       Нотт всегда лелеял мечту о неспешный вечерах за чашкой чая с корицей и сливками, на веранде, глядя на Андаманское море под звук прибоя.       Однажды вечером, когда солнце с безразличием закатывалось за горизонт, обделяя жителей Великобритании призрачным теплом в конце погибающего августа, Теодор Нотт впервые за последние пару недель отправил письмо Уврар. Он должен был непременно встретиться с ней в саду. Возможно, в последний раз. Сейчас в руках у него не было потрепанных книжек со стертыми с корешков названиями, как не было и кружек теплого чая. Был лишь потерянный вид и постепенно угасающий огонечек в ореховых глазах, ранее светящихся какой-то осязаемой добротой, даже веселостью, что было так несвойственно слизеринцам. Куда подевалась то последнее светлое, что с такой силой прижимал он к своей груди в попытках защитить, укрыть?       Оно уже спешило к нему.       Теодор присек любое свое стремление к встречам с конца тускнеющего июля. Сейчас же хотел бросить все свои надежды к ногам девушки, чтобы она с опаской подняла их, а они, в свою очередь, рассыпались бы у нее в руках на мелкие кусочки, которые истерзают ее ладони и сердце.       Глэнис пришла. Ее волосы, как обычно распушились от влаги. Глаза ее цвета аквамарина горели в полумраке, как пара светлячков, летевших с радостью к нему на встречу в предвкушение долгих объятий и поцелуев. Губы тянулись в дрожащей улыбке.       Добежав до него, она остановилась, разглядев что-то непривычное, отталкивающее. Она не видела теплую гамму чувств, в нем самом погас согревающий огонек, подрагивающий на ветру.       –Тео Нотт. Что произошло? – тихий шепот, касание рук.       Они слишком мучительно долго жили расплывчатыми иллюзиями и сторили на их шатким фасаде будущее. Пора было прекращать самый чистый в своих намерениях спектакль.       Улыбка. Растянутая, сводящая челюсти к онемению. Глядя прямо в глаза возлюбленной Нотт раскрыл вспотевшую ладонь.       Пара сережек в виде ракушек.       Она всегда мечтала побывать на берегу Андаманского моря и собирать мелкие ракушки и гайки...

***

      Тео Нотт надеялся, что в другой жизни Глэнис родиться на берегу Андаманского моря.       Но, если она родиться там, то будет ли она с ярым желанием собирать всякую мелочь и радоваться теплому приливу, как в первый раз?