Неделимое

Возвращаться домой с экспедиций никогда не бывало радостно. Порой Леви думал, каково это ‒ вернуться домой с триумфом. Чтобы их встречали, как героев, близкие радостно кидались на шею, под ноги лошадям швыряли цветы, а с лиц его подчиненных не сходили счастливые, самодовольные улыбки, и солнце горело, отражаясь от стальных крыльев Разведкорпуса еще ярче… Думал ‒ а потом хмыкал и рывком возвращал себя на землю. Не в этой жизни и не в этом мире, приятель. Может быть, Эрвину каким-то чудом удается мечтать о таком триумфальном возвращении, может, оно даже вдохновляет его снова и снова выбираться за Стены ‒ тщеславный ты кусок дерьма, Эрвин Смит ‒ но Леви только травит душу лишний раз. Потому что в реальности они каждый раз возвращаются проигравшими. И так же сильно, как Леви любил это ликующее мгновение, когда разведчики, опьяненные свободой и надеждой, да, каждый раз надеждой, вырывались из-под гнёта Стен навстречу яркой небесной синеве ‒ с такой же силой он ненавидел мгновение за секунду до того, как ворота распахнутся, чтобы принять их обратно. Потому что дальше ‒ скорбная, осуждающая тишина. Крики и плач тех, кто потерял своих близких. Обвинения вслух и безмолвное осуждение во взглядах. И даже осудить их не за что ‒ они все имеют право на свою боль, пусть даже Леви порой остро хочется оскалить в ответ на нее зубы просто потому, что ему тоже больно. В это мгновение за секунду до распахнутых ворот из глаз Эрвина исчезал блеск. Эрвин ‒ не то что обычные люди, ясно? Леви с самого начала это знал. Эрвин умеет смотреть дальше и глубже даже самых ужасных потерь. Умеет видеть за этими потерями и поражениями потенциал. Что-то большее. Видеть, что сегодня они шагнули чуть дальше ‒ или у них хотя бы есть возможность шагнуть чуть дальше. Лучше понимать, что за твари свалились на голову человечеству, и как против них сражаться. Чуть дальше разведать территорию, добыть чуть больше информации. Потерять хоть на одного человека меньше. Леви любил этот лихорадочный, живой блеск в его глазах, когда они возвращались. Даже если Эрвин выглядел при этом как живой мертвец, едва держался в седле, с него текла кровь и дождевая влага ‒ из-под мокрого золота волос горели живые, острые, лихорадочные глаза. И этот живой блеск зажигал что-то и в Леви, и во всех остальных. Заставлял держать спину прямее, а голову выше, собирал то нутряное, что готово было рассыпаться на осколки от предсмертных воплей товарищей в слюнявых гигантских пастях, снова в единое целое. И даже пройти этот круг позора, каким заканчивалась каждая их экспедиция, становилось чуточку легче. Но за мгновение до распахнутых ворот, когда на лицо Эрвина падала тень от их начинающегося движения ‒ этот блеск пропадал и сменялся печатью вины. Словно Эрвин на долю секунды задерживал дыхание, по лицу пробегала легкая тень, меж бровей оставалась складка, он чуть наклонял голову ‒ не наклон даже, а едва заметное напряжение в шее ‒ так, словно готовился, что его сейчас со всей силы ударят в лицо. Так, словно считал себя вполне заслуживающим и удара, и плевка, и проклятия. И в это мгновение Леви хотелось превратиться в собаку, встать у его ног и рычать на всех, кто посмеет недобро на него посмотреть. Хотелось рыкнуть «завали ебало!» каждой истеричке, что кинется к колонне разведчиков с очередными причитаниями, где там ее сыночек. Потому что если этим свиньям плевать на дорогого Леви человека из-за своей боли ‒ почему Леви не должно быть плевать на нее, когда Эрвину больно? Эрвину больно ‒ и это помогало Леви забыть о боли, какой бы сильной она ни была. На несколько часов после вылазки Леви забывал обо всем, кроме единственного желания: снова увидеть, как Эрвин становится похож на человека. Увидеть, как оттаивает лицо, как из черт исчезает жуткая, почти мертвенная острота, как наполняется жизнью яркий голубой взгляд, услышать его вновь глубокое, ровное дыхание, потому что Леви знал, что от мгновения тени на его лице и до того мига, когда Эрвин, наконец, обмякнет в его крепких объятиях, что бы Леви ни пришлось ради этого сделать, он будет дышать поверхностно и неглубоко, будто думая, что не имеет права даже на полноценное дыхание. Это помогало собраться. Не забиваться в угол, каменея в собственной боли и ярости, слушая крики собственных призраков в ушах, а что-то, чёрт побери, делать. Готовить ему, потому что этот болван наверняка забудет поесть, отогревать его чаем, вытаскивать его из душного кабинета на крышу, дышать ночным воздухом и вспоминать, что в мире существуют далекие, свободные, яркие звезды, молча, долго, крепко обнимать, чтобы вспомнил, что существует только «здесь» и «сейчас». Чтобы вспомнил ‒ и чтобы самому вспомнить. Отогреться об его теплое тело в своих руках. Почувствовать мурашки, как будто кровь хлынула туда, где ей долгое время не было доступа, только не снаружи, на коже, а изнутри ‒ когда Эрвин поднимет на него благодарный, виноватый взгляд. Почувствовать, как все отогревается глубоко внутри, в самих костях, при виде Эрвина за едой. И в тот миг, когда он впервые глубоко вздохнет, успокоенный ‒ понять, что жизнь продолжается, и ничего еще не потеряно. Так было после каждой вылазки. Но в этот раз, когда начали открываться ворота, Леви на Эрвина не смотрел. ‒ Капитан, мне страшно! Мне больно! Обычно Леви так не делал. Но черт побери, этой соплячке было едва пятнадцать, а выглядела она и вовсе как ребенок. Будто увязалась за старшим братом в экспедицию, думая, что это что-то охуительно веселое. У неё руки были как игрушечные, честное слово, и такой маленький размер ноги, что пришлось отдавать форменные ботинки сапожнику, чтобы уменьшил размер. Зря тот сапожник старался, видимо. Леви не успел буквально на мгновение. Агнесс ‒ ее звали Агнесс ‒ оторвало ногу ниже колена, кровь хлестала фонтаном, пока Леви не перекрыл поток, милосердный болевой шок еще не позволял ей понять, но лицо уже побелело и покрылось потом, девчонка тряслась и рыдала, а кровь все не останавливалась. ‒ Я знаю, не волнуйся, все хорошо, ‒ проговорил быстро, обхватил ладонями лицо. Веснушки побелели под его пальцами. Веснушки, блять. Веснушки. ‒ Все хорошо, смотри на меня, только на меня, не смотри вокруг, только на меня… Мишель накладывал шину, пытался остановить кровь, а Агнесс затихла, уткнувшись в его ладонь, как в руку старшего брата. Эрвин приказал оставить раненных и идти дальше. «Мы вернемся за вами», ‒ так он сказал. Он умел врать с такими честными глазами, что преступлением казалось не поверить. Леви отчётливо ощущал во рту привкус рвоты. Он знал, что возвращаться будет не за кем. Лео Брейви приземлился на ветвь, тяжело дыша, отирая пот со лба и стараясь выглядеть не настолько напуганным, насколько на самом деле был. Глаза его горячечно блестели, пальцы дрожали на клапане газового баллона. — Командир, у нас кончается газ, продержимся еще минут двадцать, не больше. Он был храбрым парнем, этот Лео Брейви. Никогда не дрейфил. Неделю назад устроил на базе Разведкорпуса вечер танцев, подговорил Очкастую протащить алкоголь в обход Леви, который этого терпеть не мог, а Леви даже рассердиться толком не сумел — так тепло и славно было в тот вечер вокруг. Девчонки смеялись и кокетничали, парни дурачились, пытаясь их впечатлить, ярким золотом горели свечи. Словно все забыли на несколько часов, что они из разведки. Что им через несколько дней отправляться за Стены. — Постарайтесь продержаться, парень, — Леви крепко стиснул его плечо. — Нам нужно прикрытие. Организуешь? — Да, кэп! Леви до последнего надеялся вернуться и зачистить ораву титанов, что теснила их, постепенно теряющих газ и тупящих лезвия. Надеялся. Искал глазами Эрвина, чувствовал, как внутри все подрагивает: ну давай же, отдай приказ, дай мне за ними вернуться, они же, сука, надеются, они же верят, они видят, как постепенно снижается уровень газа в баллонах, они… Эрвин! «Ты нужен здесь», — жёстко сказал он. Леви подчинился. Он и правда был там нужнее, их теснили титаны, у него не было даже десяти минут, чтобы вернуться назад. Эрвин был прав. С разумной, рациональной точки зрения Эрвин был прав, и, оставшись в авангарде, Леви спас гораздо больше жизней, чем если бы оставил их ради команды Лео. Но тошнить от себя перестало только через к следующей вылазке. Самое тошное — быть его посыльным. Быть тем, кто озвучивает приказ. Надевать самую бездушную и жёсткую маску, какую только сможет, говорить так, чтобы самому забыть, что под этой приказы-не-обсуждаются-а-выполняются интонацией есть хоть что-то ещё. Есть живое, бьющееся, человеческое сердце — и у него, и у других. Леви сам взял на себя эту роль: знал, что Эрвину каждое его внешне бесчеловечное решение рвёт внутренности не хуже титановых зубов. Но это ничерта не значит, что выполнять эту роль хоть единожды было легко и приятно. — Капитан, но это же безумие… — бледнеющими губами прошептала Нонна, невысокая девчонка с двумя толстыми косами, командир своего маленького отряда. Щёки её медленно белели от осознания. — Отвлечь… титанов на себя?.. Их же не меньше двадцати… Кто-то за её спиной истерично хихикнул. Второй зажал себе рот рукой, выглядя так, словно сейчас блеванет. — Подберите сопли, — лязгнул Леви. — Вы думали, в сказочный замок попали? Это Разведкорпус. Не готовы рисковать — бегите домой под юбку к мамочке. Даю пять секунд, чтобы струсить и слинять. Обвёл тяжёлым взглядом, зная, что половина Разведкорпуса обожает его за готовность костьми лечь за подчиненных, а вторая половина… вторая — ненавидит. Вот за это. — Ну?! — Мы не побежим, капитан, — хрипло ответила Нонна, сжимая кулаки до белых костяшек. Её глаза сухо блестели. — Никто не побежит. Мы отвлечём титанов. Леви медленно кивнул. Внутри что-то рвалось. Он ненавидел потери в вылазках. Ненавидел терять. Ненавидел. Ненавидел. Но когда открыл рот — в его голосе горчила не ненависть. — Удачи, бойцы. Хлестнул по воздуху зелёный плащ — Леви круто развернулся, пошёл прочь… — Капитан!.. Такие окрики… они были как игла в его позвоночнике. За годы в Разведкорпусе их накопилось много — столько же, сколько срезанных с чужих плащей нашивок. Повернул голову. Ветер хлестал Нонне в лицо, от ветра слезились глаза. Она улыбалась. Так ярко улыбалась. Леви хорошо знал такие улыбки. — Это ведь… это будет не зря, правда?.. Он всегда находил в себе силы сказать: правда. Порой его хватало только на то, чтобы кивнуть, порой — на то, чтобы взять за руку и сказать что-то… что-то, чтобы не так тошно было умирать, сейчас или через пару часов. Но хватало всегда — даже если Леви сам в это уже не верил. Обычно Леви находил Эрвину оправдание. Это было рационально. Так было необходимо для успеха операции. Это был единственный вариант, меньшее зло. Эрвину самому тяжело принимать такие решения, но он принимает — потому он и командир Разведкорпуса, а ты — всего лишь капитан. Ты должен ему доверять. Если Эрвин принял такое решение — значит, просчитал в голове миллион других вариантов и понял, что это — единственно возможный. Эрвин сам ненавидит потери, если он не говорит этого вслух каждый раз — это не значит, что ему не больно. Чёрт побери, он потому и стал командиром — потому что раз за разом приводил свой отряд из вылазок целым и невредимым. Даже по грёбанной статистике (Леви как-то проверил) Эрвин — самый «гуманный» из всех предыдущих командиров, при нём погибло меньше всего людей. Меньше всего. По сравнению с предыдущими командирами — и правда меньше. Статистика, чтоб её. Но сука, каждый из погибших был человеком! С каждого — если от него осталось тело — Леви срезал нашивку. Много, много нашивок. Его собственная перемазанная кровью и грязью, добытая ледяными пальцами и быстрым движением ножа — того самого, ещё из Нижнего города — статистика. И порой очень, очень, до звона в ушах, до чувства неподъёмной тяжести на хребте было тяжело осознавать: каждая из них — так или иначе, косвенно, через третьи руки, но результат ошибки Эрвина. И как бы Леви его про себя не оправдывал, как бы ни напоминал себе, что Эрвин сам с радостью пожертвовал бы чем угодно, чтобы потерь не было вообще, этот упрямый факт застревал в его мозгу накрепко. Как клинок в кости. Как могильный камень для тех, кому не досталось могил. Сегодня этот камень засел в мозгу Леви особенно прочно. За весь день они с Эрвином не сказали друг другу и пары слов. Эрвин иногда что-то просил — Леви молча, на автомате делал, стараясь лишний раз на него не смотреть. Изнутри скреблось: ему нужна поддержка, ему тяжело, он устал, хоть погляди на него ласково… но Леви не мог. Не смог бы, наверное, даже если бы захотел, ласково на него поглядеть. Молча сделать требуемое, сделать вид, что не замечает все более тревожного взгляда — и всё. На самом деле, ему вообще сейчас не хотелось видеть Эрвина. Ни его тревожный взгляд, ни усталые сизые тени под глазами, ни измученно ссутуленные плечи — ничего, что связано с ним. Через всё это — привычно дорогое, привычно царапающее изнутри сердце — упрямо проступала Нонна, Лео, Агнесс, Питер, Честер и Эстер, брат и сестра, близнецы, они чуть в драку не полезли, когда Леви хотел было развести их по разным командам, хотели всегда быть вместе, ну вот и погибли — тоже вместе… Хотелось уйти. Забиться куда-нибудь в угол и долго-долго лежать, хоть и знал, что не заснёт. Или выбраться на крышу, пить чай, смотреть на звёзды, вспоминать и поминать, пока под мягким звёздным светом не растворится эта горечь. Ещё очень хотелось врезать ему по лицу со всего размаху, но об этом Леви старался не думать. Просто очень поганый вечер, очень поганая вылазка, очень поганое решение и очень погано на душе. Ничего страшного, не первый раз. Нужно просто переждать — горечь отпустит, и он снова сможет почувствовать к Эрвину… хоть что-нибудь, кроме желания превратить его красивое лицо в кровавую кашу. Ну, хоть что-нибудь. Самое смешное, что Леви даже сейчас порой дёргался оттого, что по сердцу полосовала привычная, усталая нежность при виде его заострившегося лица, опущенных плеч, золотой пряди, выбившейся из идеальной прически, и за эту нежность врезать с ноги хотелось уже себе самому. Су-ука, ну почему именно Эрвин-то, блять. Ну почему он не мог влюбиться в кого-нибудь другого? В кого-нибудь, из-за кого в его позвоночнике не будут торчать ебучие иглы по десятку на каждый позвонок, например? Кто не будет иметь никакого отношения к срезанным с чужих плащей нашивкам? К чёрту. Просто пережить этот вечер, а дальше должно стать легче. Главное ничего не ляпнуть, потому что этой гниде и так тяжело, и чтобы Эрвину хватило мозгов просто дать ему перевести дыхание. Хватит же ему мозгов, да? Великий стратег он у нас или кто? Но когда они в гробовом молчании добрались до дома, зажгли светильники, так же молча поужинали, и Леви собирался уже падать в постель и хотя бы сделать вид, что спит — Эрвин решительно звякнул чашкой о блюдечко и поднял на него отрешённый взгляд. В голубых радужках мерцали отблески светильников, превращая их в стекло без выражения. — Леви, ты хочешь мне что-то сказать? Его голос звучал мягко, как часто звучал, когда Эрвин говорил с ним, но неуловимо иначе. Слишком отрешённо, мягко — но без знакомой теплоты. Или Леви просто кажется? Или ему раньше казалось, что теплота там есть, а на деле её и не было никогда? Чёрт, стоп. Хватит разводить сопли, ты взрослый мужик. Ты сам выбрал этого человека, сам принял решение во всем ему помогать, поддерживать, доверять. Теперь не ной. Просто спроси спокойно, если уж он сам затеял этот разговор... Голос Леви тоже прозвучал спокойно и отрешённо. Ни в коем случае не сдавленно — ни гневом, ни болью. Ни в коем случае, нет. — Группа Нонны… Эрвин перебил и заговорил быстрее. — Я понимаю, ты злишься на меня, что я решил, чтобы они отвлекли на себя часть титанов. Но если ты подумаешь, то поймешь, ради чего это было нужно: титанов было слишком много, мы не справились бы с ними, нужно было разделить их хотя бы на две группы. Нонной и её подчинёнными пришлось пожертвовать. Я знаю, как тяжело тебе это даётся, и мне жаль, но это было единственно возможное решение в тот момент. — Я мог бы... — Вернуться и помочь им, когда мы прорвались? Ты нужен был в авангарде, Леви. Дальше могли быть ещё титаны, если бы тебя с нами не было — погибло бы гораздо больше людей, чем группа Нонны. — Но титанов не было, Эрвин. — Голос Леви больше походил на скрип. — А у ребят Нонны оставался газ. Их ещё можно было спасти. Ты просчитался. Эрвин похолодел. Он знал, что рано или поздно этот разговор должен, обязан был возникнуть. Слишком болезненно Леви воспринимал каждую потерю, чтобы не возник, и каким бы он ни был умным, понимающим, хладнокровным, верным… В нем копилась боль. Горечь. Гнев. Гнев — на него, Эрвина, ведь это его решения приводили к потерям. И рано или поздно этот гнев обязан был выплеснуться, так? Умнее было бы сделать с этим что-нибудь заранее, на самом деле. Может быть, спровоцировать его, или что-то в этом духе. Эрвин ведь знал, что этот гнев должен найти адресата, и его имеющая прямое отношение к смертям персона — самый очевидный кандидат. Но после вылазок ему самому было так тошно, так мерзко, так воротило от собственной физиономии в зеркале, так выжигало изнутри горечью и виной, а Леви… Чёрт, Леви всегда был рядом. Помогал, поддерживал, приносил чай в фарфоровом чайнике, с молоком в высоком молочнике с аккуратным носиком — из такого наливал молоко отец в тихом, залитом солнцем школьном кабинете целую жизнь и одну смерть назад. Леви говорил, что Эрвин лучший командир Разведкорпуса. Что никто другой не уберег столько солдат. Что иначе было нельзя — Леви всегда, всегда говорил ему это, даже когда Эрвин сам в это с трудом верил. И так легко было благодарно прижаться затылком к его рукам, жёстким, но умеющим быть такими ласковыми, и забыть, что Леви тоже тяжело и больно, может быть, даже тяжелее и больнее, чем ему. Чёрт, да он даже после гибели своего отряда пришёл его утешать. Так опьяняюще — будто наркотик в руку вкололи — легко было поверить, хоть на минуточку (ту самую, которая нужна, чтобы сказать себе «Мы поговорим об этом в другой раз, обязательно») поверить, что Леви на самом деле совсем на него не злится. Что понимания и любви к нему, Эрвину, в нём больше, чем гнева. И долгое время так и было. Но сейчас Эрвин смотрел ему в глаза, такие тёмные, что почти не видно стальной синевы, и чувствовал, как язык медленно присыхает к нёбу, а затылок немеет от ужаса. Леви злился на него. Прямо сейчас Леви практически его ненавидел. И прямо сейчас Эрвин старался глубоко и медленно дышать и крепко-крепко сжимать кулаки, чтобы справиться с немеющим покалыванием в пальцах, чтобы не поддаваться панике. Эрвина ненавидели многие в Стенах, и это было нормально. Эрвин сам выбрал такой путь и знал, куда шёл. Да, было каждый раз тяжело встречать эти взгляды, знать, что ты и только ты — причина всех этих слёз и истерик, оглашающих каждое бесславное возвращение Разведкорпуса домой, но в конечном итоге это были просто чужие ему люди. Больно, тяжело, каждое такое возвращение ложилось на его сердце тяжёлым камнем, ещё одним поводом работать больше, думать сосредоточеннее, стремиться за Стены ожесточённее — но в конечном итоге это было выносимо. Тяжело, но выносимо. Тяжелее давался гнев и боль подчиненных. Поэтому Леви… Эрвина почти затошнило от самого себя, когда он вспомнил об этом, рот заполнился желчным привкусом собственной нутряной мерзости. Поэтому Леви всегда брал на себя обязанность озвучить тяжёлое решение, отнять у солдат надежду, бросить их, перепуганных и израненных, в атаку на титанов. Леви всегда это делал, господи, какая же ты, Эрвин, невозможнейшая тварь. Не смей в церковь заходить, тебя должно поразить молнией на месте. Нелюдь. Но подчинённые, даже друзья, как Ханджи или Майк, справлялись с этим гневом сами. Как бы близки они ни были, между ними всегда стояло чёткое понимание: они не только друзья, но и сослуживцы, командующий состав Разведкорпуса, и Эрвин — старший по званию. Это приносило облегчение. Майк однажды сказал: «Я очень люблю моего друга, Эрвина. Он славный малый и хороший человек. Но моему командиру, полковнику Смиту, я бы за кое-какие его решения с удовольствием сломал бы челюсть». Эрвин тогда долго и искренне смеялся и постарался не заметить, как остро, криво ухмыльнулся шутке Леви. Потому что Леви всегда был к нему близко. Слишком близко, гораздо ближе, чем даже Ханджи, хотя Эрвин Ханджи очень любил. Леви держал его за руку в экипаже по дороге на кладбище в годовщину смерти отца. Леви готовил ему завтрак по утрам и грелся в его объятиях, как бродячий кот, по ночам, и любил в этот момент закидывать на него ноги. Леви тепло дышал ему в шею и прижимался, непривычно податливый и расслабленный. Леви улыбался его шуткам и наклонял голову, когда Эрвин касался его волос, Леви ворчал, когда Эрвин лез к нему целоваться небритым, Леви любил слушать, как он читает вслух, и позволял ему смотреть, как читает сам — медленно, почти по складам, хмурясь, кусая губы и перемешивая строчки детской сказки со смачными ругательствами, потому что тяжело даётся. Леви неслышной тенью стоял за его спиной и выполнял все, даже самые щекотливые поручения — разбойнику из Нижнего города было не впервой. Леви — его верная тень. Леви — стальной клинок, прикрывающий его в бою, Леви — стальная рука, возвращающая его в реальность, когда захлёстывает вина, Леви — тёплое дыхание, согревающее его щеку, и тонкая струйка тёплого пара от двух изящных фарфоровых чашек с чаем по утрам. Леви был к нему так близко, что, кажется, ещё чуть-чуть и срастутся кожей. И лишиться этой близости… Эрвин силой заставил себя сделать глубокий вздох, отстраненно отметил, как ногти больно впились в ладони, приводя его в чувство, заставляя вынырнуть из марева медленно накатывающей паники. Эрвин знал, что Леви не ненавидит его... То есть, ненавидит, но… Да чёрт! Ненавидит, но это не значит, что между ними всё закончится совсем, и они даже не посмотрят друг на друга никогда. Но если Леви и правда потерял терпение, если — Эрвин, какой же ты идиот, ну неужели так сложно было раньше с ним поговорить, кретин, дуболом, тряпка! — боли и гнева в нём накопилось столько, что он уже не в силах выдерживать ни её, ни Эрвина рядом… Он не уйдёт из Разведкорпуса. Конечно, нет, Эрвин знал, что не уйдёт, и не станет делать вид, что они никогда не были знакомы. Будет по-прежнему прикрывать ему спину и выполнять все его приказы. Просто уже не будет согревать дыханием его щёку и позволять смотреть, как он читает. Никогда. Для него останется только полковник Смит, а Эрвин, просто Эрвин, его Эрвин — умрёт. И эта мысль иссушала его изнутри горячим ужасом. Проблема была в том, что Эрвин никогда не умел показывать уязвимость. — Мне жаль, — проговорил он отрывисто, резко, отчётливо чувствуя, как хрустнула спина — так сильно и напряженно выпрямился, будто на параде или на встрече с правительством. — Но ты сам знаешь, что такие вещи неизбежно происходят, надеюсь, тебе хватит дисциплины справиться с этой мыслью. Статистически эта вылазка даже чуть ниже среднего показателя, так что... …статистика, значит… Его подчиненные. Его люди. Его ребята. Нонна, Лео Брейви, Агнесс, Мишель, все они, каждый, с кого Леви окровавленными, холодными пальцами срезал нашивку и заглянул в уже мертвые глаза — статистика. Наверняка ещё и его отряд в свою статистику записал, мудила ёбнутый. Петру, Гюнтера, Олуо, Эрда. Фарлана и Изабель, в конце концов. Их всех. В статистику. Тонкие губы Леви сжались в ниточку. Спокойно. Выдохни. Представь, как возишь этим лощёным еблом по столу и вбиваешь его в стену, пока не превратишь красивый нос с благородной горбинкой в хорошо перемолотый кусок фарша. Спо-кой-но. Эрвин никогда не умел утешать. И прямо сейчас Эрвину наверняка тоже больно, причем со своей болью он привык — избаловал, блять! — справляться с его, Леви, помощью. Вот и несёт такую гондонскую ересь, что будь на месте Эрвина любой другой командир или не дай Стены аристократ, Леви записал бы его в свиньи до конца его дней. Эрвин не это хотел сказать, он просто так… привык. Статистика, блять. Дисциплины ему хватит, нахуй. Пошёл ты в жопу, Эрвин Смит. Не в мою, не дождёшься. Леви поднялся и мазнул по Эрвину тяжёлым, сумрачным взглядом. — Мне лучше уйти. — Пока дело не закончилось дракой. — Мы сейчас оба заебались и можем поссориться, так что я переночую у себя. Увидимся… Завтра? Леви не был уверен, что сможет смотреть в эту бровастую рожу и не слышать раз за разом повторяющихся в голове слов про статистику завтра. — Потом. Понадоблюсь по работе — пришли за мной, приду. Он уходит? То есть… Совсем уходит?! Кровь хлынула Эрвину в голову, зашумела так, что он едва слышал шаги Леви — прочь из комнаты, в прихожую. Сердце колотилось где-то в желудке и одновременно отдавалось разом во всем теле, жар хлынул в виски. Господи, что он ему ляпнул?.. Что он ему… Господи! — Леви, стой! Послушай меня, я ляпнул, не подумав, господи, прости, пожалуйста, я… Леви застыл уже на пороге комнаты, хмуро повернул голову. Оттого, как устало изломались его брови, у Эрвина больно сжалось в груди. Господи, какой же он сказочный кретин, как можно было такое сказать, ну что мешало просто подойти и обнять покрепче, молча, блять, молча, молча! Этого бы хватило! Идиот! — Прошу тебя, останься. Позволь мне… Я не буду говорить больше ничего подобного, обещаю, мы можем… поговорить? Об отряде Нонны? Пожалуйста? — Совершенно не хочу с тобой разговаривать, Эрвин. Бля-я-ять… Он всё испортил, так? Он точно всё испортил. Катастрофически, абсолютно испортил. Чёрт, даже в животе холодно стало. — Хорошо, тогда мы можем просто лечь спать, ладно? Хорошо? Просто лечь спать, можно… можно даже в разных комнатах, только не уходи, ладно? Почему-то ему казалось, что произойдёт что-то ужасное, если он позволит Леви уйти. Что он уже не вернётся. Будто если Леви будет рядом — Эрвин сможет что-то исправить (хотя в то же время голос внутри подсказывал, что он лишь намозолит ему глаза ещё больше), а если он уйдёт, то обдумает всё в одиночестве и решит не возвращаться. Никогда больше не возвращаться. Леви мягко качнулся с носка на пятку, хмурясь в сомнении. Остаться? Но честно, вряд ли он удержит язык за зубами. У него же бессонница. Будет ворочаться тут с боку на бок, слушать, как сопит Эрвин в соседней комнате и ненавидеть его с каждой минутой всё острее, и в итоге наутро встретит его ещё более озлобленным взглядом и вздыбленными нервами. Нет уж, нужно отдохнуть. Он и так сегодня весь день пытался подавить подкатывающую к горлу прямо из желудка горечь. Ради того же Эрвина, чтобы потом нормально с ним разговаривать — нужно выдохнуть. И да, подумать. — Извини, нет. Я… Статистика… Дисциплина… Сука, да чтоб тебя. — Я не хочу сейчас тебя видеть. Он скрылся в прихожей. И дальше Эрвин, всем телом рванувшись вперёд, за ним, сказал под барабанный стук паники в ушах то, за что потом себя неоднократно искренне проклял. — Я не давал разрешения! Вернись, это приказ! Тонкая фигура в полутьме прихожей будто слегка качнулась. Застыла. Закаменела. В голове у Эрвина звенело одно сплошное, тянущееся, как звук от разбитого стекла в воздухе, монотонное «бля-я-я-я-я-я-ять» — и ещё десяток отчаянных бранных выражений. Сука, почему он сегодня говорит быстрее, чем думает, с детства же отучался от этой привычки, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Что он только что ляпнул?! Как можно было за пять минут трижды оскорбить человека, которого должен был успокаивать?! Как можно было родиться на свет такой невозможной тварью, как ты, Эрвин Смит?! Леви медленно обернулся, и Эрвину очень хотелось бы, чтобы полумрак прихожей скрыл сейчас его лицо, но судьба сегодня ему не благоволила. Он стоял в свете из окна, и Эрвин отчётливо видел всё: и сухую складку у губ, и застывшие маской черты, и лёд в холодной синеве глаз, такой же, как в низком, ровном голосе. — У вас ко мне поручение, полковник Смит? — Леви, нет. Боже. Прости меня, прости, я не то хотел сказать, ты знаешь, что не то, я не хотел этого говорить! Но сказал же. Тварь. — Если поручений нет, то разрешите идти. Леви ёрничал. Эрвин знал, что он ёрничает, и Леви знал, что он ёрничает, он никогда так строго не следовал уставу, но сейчас… да, сейчас Леви хотел сделать ему больно. И это прекрасно срабатывало. Эрвин беспомощно опустил руки, глядя на него с отчаянием. — Леви… — Я могу идти? — спросил с нажимом, тяжело глядя прямо в глаза. Лучше бы ударил, чем так смотрел. — Леви, пожалуйста. Я кретин, я знаю, я… — Могу или нет? Сука. Эрвин на мгновение прикрыл глаза, чувствуя себя так, словно у него сейчас потрескаются рёбра. Моргнул, чтобы перед глазами перестало плыть, и ответил отрешённо, беспомощно: — Можешь. Леви аккуратно прикрыл за собой дверь. Честь отдавать не стал, и это отозвалось внутри слабым облегчением, но Эрвин всё равно без сил сполз на стул в прихожей, закрывая лицо подрагивающими руками. Кажется, он и правда только что всё катастрофически испортил.