Неделимое

Леви снимал небольшую, уютную квартирку недалеко от штаба Разведкорпуса, под самой крышей, чтобы можно было выбраться туда ночью, когда не спалось (да и долетать до штаба было гораздо быстрее на УПМ, чем пешком). Забавно, как у него менялось отношение к масштабам помещения. В Нижнем городе у них с Изабель и Фарланом был небольшой дом, где каждому найдется место, чтобы побыть наедине с собой. После него казармы Разведкорпуса казались до того тесными, что Леви приходил туда только спать, когда уже совсем вырубался, а большую часть времени проводил на улице, на тренировках, в конюшнях, на крышах, в библиотеке, в лаборатории Очкастой, с Эрвином… где угодно — лишь бы не в этой тесноте. Навидался уже тесноты и замкнутых пространств за жизнь, достаточно. А потом переехал сюда — и долго с наслаждением смаковал чувство, что он, наконец, один. Одна-единственная кровать — его собственная — где можно с удовольствием растянуться во всю ширь, и она мягкая, просторная, со всегда чистым и свежим бельем. Его собственная кухня, где можно неспешно, с наслаждением готовить, и не на ораву человек, как во время дежурств, а для себя, неторопливо подбирая специи и пробуя новые сочетания. Его собственное небольшое («А тебе большое и не надо», — помнится, хихикнула Ханджи) кресло возле окна, накрытое пледом. Леви помнил, как двигал его туда и мечтал: вот научусь нормально читать — и удивлю Эрвина. Чтобы он зашел — а Леви спокойно читает книгу под утренними солнечными лучами, словно всю жизнь этим занимался перед завтраком. Поднимет голову, встретит его изумлённый, радостный взгляд, равнодушно поднимет бровь: что-то, мол, не так? Что ты так пялишься, словно что-то из ряда вот выходящее происходит? И Эрвин рассмеется, понимая, что Леви снова его дразнит… Эрвин. Леви на мгновение прикрыл глаза, слушая, как яростно гудит в висках кровь. Рвануться бы сейчас обратно к нему и вломить с ноги в челюсть. И бить долго, яростно, ожесточенно, пока на нем не останется живого места, избить, изуродовать, чтобы не ёкало больше сердце при виде его пшеничных, сука, волос, и голубых, нахуй, глаз. Пусть катится титану в пасть со своими голубыми глазами. Пусть весь туда катится, и желательно чтобы его еще как следует переживали. Пошёл ты к чёрту, Эрвин Смит. И пошёл к чёрту из моей головы, слышишь?! Не хочу о тебе думать, не хочу о тебе вспоминать, ты, сука, не заслуживаешь, чтобы я хоть мгновение собственной жизни на тебя тратил, нелюдь! Ненавижу! Вдох, выдох… Нихуя не помогает. Ханджи говорила, что дыхательные упражнения успокаивают. Ну, может быть, если ты экзальтированная барышня из высшего света, падающая в обмороки из-за корсетов, дыхание тебе поможет. Леви поможет размозжить чью-нибудь очень конкретную голову о брусчатку. Или как следует отдраить все вокруг так, чтобы блестело, и ни пылинки не было. Поэтому Леви издал вздох одновременно раздражения и облегчения, когда, перешагнув порог квартиры, втянул носом воздух и почуял, что здесь пыльно. Ну, разумеется. Сколько он тут уже не был? Платил машинально просто потому, что ему как-то уютней было от мысли, что есть место, полностью принадлежащее именно ему, но практически не появлялся — жил с Эрвином, работал с Эрвином, спал с Эрвином, да чтоб ты провалился, Эрвин. Старушка, сдававшая ему эту квартиру — мадам Флоренс, очень славная, добродушная, даже шарф ему на день рождения подарила, Леви не знал, куда глаза девать от смущения — прибиралась, конечно, он попросил и щедро за это заплатил, но, видно, не так уж часто и не так уж тщательно. Ну вот, и под столом пыль — оседает серыми пятнами на пальцах. И занавески тоже постирать бы не помешало. И уж точно — как следует отдраить полы. Мерзко, конечно, что в его доме теперь такая пылища, словно тут полковых лошадей чистили. Но в целом — так даже лучше. Всё равно чёрта с два он сегодня уснёт, так хоть будет чем заняться. Зажечь светильники по всей квартире, чтобы точно ничего не пропустить, наполнить горячей водой ведро, решительно распахнуть дверцы шкафчика с чистящими средствами, надеть перчатки, чтобы не ело кожу, маску, чтобы не дышать пылью, косынку, чтоб не мешались волосы... Мрачно оглядеть фронт работ. Я тут, сука, ни одного грязного местечка не оставлю. Так всё выдраю, чтоб блестело и сияло, и ни пылинки не оседало внутри на вдохе. «Леви, ты маньяк, — хихикнул в голове голос Ханджи. — Так на пыль смотришь, словно это твой личный, заклятый враг, и ты собираешься его морально уничтожить». Да, именно это я и собираюсь сделать, Очкастая. И заткнись, ради бога. Может, после этого у меня хоть на полдюйма менее погано станет на душе. Поехали. Первые минуты уборки в голове Леви царила блаженная тишина. Он выдраивал квартиру и правда так, словно кого-то с особой жестокостью убивал, а грязь (на самом деле, не такая уж и грязь, ему просто нужно было к чему-то прицепиться) была его личным врагом до конца дней. Выдраивал, вычищал, отскребал, отмывал, дезинфицировал, протирал до блеска и скрипа, так, чтобы тут можно было операцию на мозге проводить. Так, чтобы в собственной голове не осталось ничего, кроме сосредоточенной, успокаивающе-монотонной, ожесточенной, приносящей глубокое, мрачное удовлетворение работы. Пинком отодвинув кресло от окна (и мысленно удовлетворённо ругнувшись: ну вот, теперь обивку чистить), Леви прошелся по полу под креслом шваброй и впервые за последние полчаса оперся на черенок, чтобы обтереть ладонью усталое лицо. Казалось, у него устало буквально всё. Виски, руки, плечи, даже кожа на щеках и лбу. Устало думать, вспоминать, чувствовать — и подавлять то, что чувствуешь. Леви потёр воспалённые глаза и принялся драить полы дальше. В голове мелькнула первая с момента, когда он взял в руки швабру, мысль. …на самом деле, поразительно, как они с Эрвином… хотя ладно, чего он вешает на Эрвина всех собак, он Леви никогда не обманывал и не говорил, что будет и уж тем более станет ради него каким-то другим… удивительно, как Леви не заметил этого огромного, мохнатого медведя с желтыми клыками по десять дюймов каждый, посреди посудной лавки. Они очень по-разному воспринимают потери. И рано или поздно это должно было всплыть. Просто не могло не. Как Леви это не предусмотрел? Как Эрвин это не предусмотрел? Сука, даже смешно: Эрвин часто говорил, что боится, что Леви его бросит из-за его одержимости работой, из-за того, что у них не так много времени на отношения как таковые… Будто Леви сам не одержим делом Разведкорпуса — его, Эрвина, делом — ничуть не меньше, будто для него самого Разведкорпус не стал семьёй и домом. А этого огромного, клыкастого медведя благополучно проигнорировали они оба. С другой стороны… Леви как раз с мрачной ожесточенностью отмывал окна, пока думал об этом. Его хмуро застывшее лицо болезненно дрогнуло, морщины у губ и глаз на мгновение сделались гораздо глубже. С другой стороны, ничего в этом нет удивительного. Сердце больно сжалось. Легко проигнорировать даже самого огромного и клыкастого медведя в комнате, когда Эрвин… вот такой. Когда он смеётся так, что жить хочется. Он так редко смеётся, что Леви помнит все эти случаи до деталей, коллекционирует, как дети коллекционируют красивые цветные стекляшки, через которые радостней смотреть даже на самые поганые трущобы. Его смех — громкий, искренний, рассыпающий вокруг солнечные искры, с широкой улыбкой, с сияющими глазами, с чудесными морщинками в уголках, от вида которых у Леви всё внутри болезненно-нежно сжимается. Когда ты им восхищаешься, просто не можешь не восхищаться. Всем в нём. Его умом, потому что — Леви совершенно искренне так думал — он и правда гений, и ни в Стенах, ни где-либо ещё (если где-то ещё вообще остались люди) не найдётся человека, способного к нему хотя бы приблизиться по уму. Тем, как легко он решает шахматные задачки и видит тысячу возможностей, стратегий и ходов там, где Леви — максимум два следующих. Тем, как он умеет выворачиваться из самой скользкой политической грязи. Как изыскивает возможности, чтобы Разведкорпус финансировали лучше, как заботится о своих подчинённых, как лезет в самое пекло порой с мечом наголо, но Леви точно знает: даже там, где действия Эрвина выглядят безрассудной храбростью, он тысячу раз всё просчитал. И храбрости его расчётливость ничуть не отменяет, скорее, оттеняет. Им так легко восхищаться, правда. Тем, как он рискует. Как он думает, Леви любил это чувство облегчения, когда Эрвин медленно поднимал голову, принимая решение — и это значило, что теперь всё точно будет хорошо. Как умеет вести за собой, поддерживать, принимать решения на ходу, со спокойной решимостью отстаивать своих перед правительством, проявлять почти отеческую теплоту, и хоть Леви и ворчал всё время, что легко очаровывать зелёных сопляков — это не могло не восхищать всё равно. Чего там, Эрвин восхищал его всегда: даже уставший до того, что лицо превращается в восковую маску, грязный и мокрый, с дикими глазами, тяжело дышащий после сумасшедшей схватки с титанами, совершенно измученный, виноватый, но полный упрямого достоинства — когда они шли этот круг позора после возвращения. Леви всегда распирало от восхищения. И порой (он немного стыдился этого перед самим собой, это казалось чем-то уже чересчур) ещё и от гордости, потому что этот мужчина, достойный оваций и поклонения, а не презрения и надменности — его. Его мужчина. Легко забыть, когда он такой добрый. Во всём, что не касается работы и планов, Эрвин — просто огромный плюшевый мишка, серьёзно. Ласковый, добродушный, совершенно неконфликтный. Подкармливает бродячих котов и смущённо улыбается, если сказать ему комплимент. Совершенно этим комплиментам не верит. Смешно шутит. Любит крепкие и долгие объятия, кажется, весь день способен проваляться на диване в обнимку, если им никуда не надо. Любит читать, и Леви ради него тоже хочется это полюбить. Любит красивые легенды и сказки, отлично разбирается в истории, интересно рассказывает. Любит шахматы. Любит, когда солнечно, а ночью — когда ясно. Они, оказывается, оба любят звёздные ночи и пить под звёздами чай на крыше, и такие чаепития, каждое из них — до боли драгоценное воспоминание, которое Леви баюкает на кончиках пальцев, любуется, как жемчужиной, боится на него дышать, как на дождевую капельку, застывшую на руке. Любит кататься на лыжах зимой — Леви заставил его вспомнить, что в детстве он это любил, просто забыл, потому что слишком много работает. Любит, когда целуют в лоб, и любит целовать сам. Смотрит на него, Леви, порой так нежно, таким сияющим, мягким взглядом, что дрожит горло и остро хочется умереть, потому что, чёрт возьми, ничего прекраснее, ничего бесценнее этого взгляда в его жизни уже не будет. Касается так легко и трепетно, словно Леви сейчас растает в ночной полумгле, а порой обнимает так, что Леви начинает в шутку хрипеть и закатывать глаза, словно задыхается. Легко, так легко забыть о каких-то там смертях, о всего-то нескольких часах заполняющей глотку горечи и боли после вылазок, когда чувствуешь себя рядом с Эрвином так, словно до тебя дотронулось божество. Правда, очень, очень легко. Просто плюнуть и растереть. Ну, подумаешь, смерти! У меня здесь — такие сокровища, такое слепящее, бьющее в глаза солнце собственного болезненного счастья, что в него самому едва получается поверить! Меня здесь так любят, что сердце разрывается, неспособное эту любовь вместить! Только так не работает, вот, в чём дело. Эрвин — это не только потрясающий ум, живо блестящие глаза, горячий чай под далёкими и яркими звёздами и солнце, разбивающееся об его точёные скулы. Эрвин — это ещё и окровавленные тела, обрубки конечностей, надрывные, отчаянные вопли, летящие изо ртов слюни, отчаянные слёзы потоками по лицу, задыхающиеся рыдания и собственные ледяные пальцы в бурых пятнах запекшейся крови, срезающие нашивку с мёртвого тела. Эрвин — это и то, и другое. Вот, в чём суть, вот, где собака зарыта, вот, что говорят отметины вонючей медвежьей слюны, капающей с длинных клыков. И без одного другого быть не может, ты не сможешь сказать «Вот такого тебя я люблю всей душой, а вот такого — также всей душой ненавижу». Вот, в чём проблема. Может, Леви максималист, конечно. (Он спрыгнул с подоконника, оглядел окно, хмуро выискивая муть на стекле. Мути не было, но удовлетворенного хмыканья, какое Леви обычно издавал в таких случаях, не последовало — он лишь обвёл комнату тяжёлым взглядом, ища, что еще нужно отдраить.) Много кто так и поступал. Расчленял Эрвина на составляющие: мой, мол, друг Эрвин — прекрасный человек, а командующий Смит — порой та еще гнида. Наверное, так и правда было бы гораздо легче, но Леви так не мог. «Посвяти свое сердце», верно? Так говорил Эрвин. Первая и единственная идиотски-романтичная хрень, в которую Леви (на свою голову, за каким-то лядом и какого-то хуя) поверил. И посвятил своё сердце — ему. Сначала его делу, его идеалам, а потом — ему всему целиком. И что, и как это должно работать, хах?.. Значит, до левого предсердия — посвящаю, а все что дальше — ну уж извиняй? Или — пока ты такой, то посвящаю, а если эдакий — то отдай обратно? Херня это всё. Или любишь — или не любишь. Целиком. Злишься — да, сколько угодно. Не желаешь видеть, потому что тошно смотреть — да, пожалуйста. Ненавидишь порой до звона в ушах — да, ещё как, но в глубине души всё равно продолжаешь любить и прекрасно об этом знаешь, и ненависть — такая же рябь по бездонной воде этой любви, как и всё остальное. Способен ли Леви на такое? Способен ли — если это будто бы значит… значит, что… Леви замер посреди комнаты, с неожиданной силой стиснув в пальцах мокрую тряпку, которой протирал пыль. Остановившиеся глаза смотрели перед собой и не видели, в глотке пересохло. Способен ли… если это словно бы значит, что Эрвин ему важнее всех этих смертей? Всех этих жизней? Нонна, Лео, Агнесс, Петра, Эрд, Олуо, Гюнтер, Фарлан, Изабель. Что, на всех плевать, да? Лишь бы этот кусок мудака был рядом, лишь бы любоваться светом в его глазах? Дикая ярость, отвращение к себе вспыхнули внутри. Не вылижи Леви всю квартиру от пола до потолка только что — точно разнёс бы какой-нибудь стул или хотя бы врезал кулаком по стене, и, скорее всего, пробил бы доски, потому что силы в его сухощавом теле было намеренно. Но посмотрел, как блестит отполированная его руками поверхность, вдохнул запах чистоты и средства для мытья… Медленно разжал кулак, чувствуя, как болят пальцы и горят полумесяцы от ногтей в ладони. Хотелось с бессильной, отчаянной яростью материться без остановки. Обычно спокойный, Леви сейчас едва узнавал самого себя. хотелось накручивать бесконечные круги по квартире или прямо сейчас пойти на базу и выжать из себя все соки изматывающей тренировкой, чтобы забыть думать о чем угодно, кроме дикой боли в мышцах. Эрвин не может быть важнее всех этих смертей и никогда не будет! Но тогда выходит, что Леви прощает ему эти смерти, так, что ли? Что ему действительно на всё и всех плевать, кроме него, какой бы тварью он иногда ни был? Нет, и это тоже неправда. Тогда как же?.. Су-у-ука… Леви тяжело, низко застонал, зарываясь пальцами себе в волосы. Голова буквально разрывалась, готовая словно бы вот-вот лопнуть, он отчётливо чувствовал каждую вену, пульсирующую на лбу, всё тело выламывало напряжением. Ненавижу. Ненавижу тебя, Эрвин. Всей душой, всем, что во мне есть, каждым фибром, каждым нервом, ненавижу даже сильнее, чем в первые дни в Разведкорпусе, потому что тогда ты был просто надменной задницей, которой стоило сломать позвоночник за то, что посмел повозить меня лицом по грязи, а теперь… Теперь ты у меня под кожей. Втёк туда, как чёртов вирус, как яд, забрался внутрь моего тела, в самые кости, как паразит, и сидишь там, всё ещё сидишь, даже когда я так сильно тебя ненавижу, что это выжигает меня изнутри. Ненавижу. Отрывисто дыша, Леви огляделся. Квартира буквально блестела и сияла, вылизанная лучше, чем иная операционная. Клокотать внутри перестало, но пепел от этого огня тяжестью лёг на сердце, на плечи, заставляя поднимать их, как в юности, когда был злобным, резким, скорым на руку подростком, на веки, разъедая их потребностью поспать. Мыслей в голове уже не осталось — передумано, пережёвано, только в висках по-прежнему навязчиво и тяжко гудит. К чёрту всё это. Прогуляться по ночному холодку, чтобы хоть немного сморило, и упасть в кровать на несколько часов до рассвета. Завтра должно стать легче. К чёрту.

* * *

Наутро Леви и правда стало незначительно, но легче. Он неспешно поднялся с чистой, мягкой кровати, мимолётно вдохнул приятный запах чистого белья. Аккуратно заправляя, нарочно не на армейский манер, потому что он дома, а не в казарме, жёстко велел себе: никаких мыслей об Эрвине этим утром. Ни о том, как он провёл ночь, ни что делает сейчас, ни как себя чувствует. Ничего. Хватит, надумался, сейчас нужно позаботиться о самом себе в первую очередь. Неспешно заварил крепкого, хорошего чаю, поджарил яичницу с тостами, уселся у окна завтракать. Солнце ласкало лицо, искрилось на чисто отполированном подоконнике, яркая зелень под окнами казалась такой, словно её нарисовал умелый художник — в жизни таких ярких красок не бывает. Эрвин как-то сказал в ответ на подобное его замечание: «Думаю, это из-за того, что ты провёл детство в Нижнем городе, Леви. На самом деле, всё наоборот: в жизни краски всегда значительно ярче». Взгляд машинально скользнул к востоку, туда, где был его дом, уже почти отыскал знакомую, исхоженную крышу… Твёрдо вернулся обратно к листве под окном. Велел же — не думать! …сегодня первый день подготовки к новой экспедиции. Подсчёт потерь, подведение итогов, корректировка стратегии на будущее. Тяжёлый, муторный день, один из самых тяжёлых, какие вообще бывают. Хорошо ещё, что рассылкой писем с соболезнованиями занимается Ханджи, а не… Да блять, заткнёшься ты или нет?! Эрвин заслужил сам разослать каждое письмо, сам вывести каждое «приношу свои искренние соболезнования», чтобы чернила прямиком в его сердце отпечатались, ясно?! «Хорошо, что Ханджи», да что ты за идиот! Просто удивительно, как быстро Эрвин занял в его жизни, мыслях, воспоминаниях так много пространства. Леви позавтракал, старательно фокусируясь на простых и понятных действиях. Вкус поджаренного хлеба и яиц (одолжил у мадам Флоренс), тихий звон чашки о блюдечко, приятный вкус чая, прохладный ветер, ласкающий лицо, потом — горячая вода, неспешное мытье посуды, Леви всегда оно нравилось. Это мало походило на вчерашнюю ожесточённую, будто каждая пылинка вокруг была его личным кровным врагом, уборку. Теперь это было очищение. Неторопливая, чёткая расстановка мыслей. Наведение порядка в гораздо более привычном понимании. Неторопливо расставляя в шкафу чистые тарелки, он отрешенно подумал, глядя, как сияет белоснежный фарфор: в конечном итоге, если отбросить эмоции, все очень просто. Перед ним стоит выбор, который он ещё вчера смог довольно толково сформулировать. Или любить Эрвина целиком, даже когда он принимает решения, от которых особенно тошно на душе, порой сгорать от того, насколько это тяжело и больно, ненавидеть и злиться на него за потери, но в конечном итоге всё равно любить и поддерживать, как бы это порой ни было сложно и противоречиво… Либо отходить на такое расстояние, на котором Эрвин уже не будет его Эрвином, а будет просто командующим Смитом. И его противоречия не нужно будет выдерживать, а можно просто махнуть рукой: он, мол, знает, что делает, хоть порой и та еще тварь — и жить себе дальше. Как и все в Разведкорпусе. Третьего не дано.