Неделимое

— Та-ак… И что случилось у наших голубков? — Ханджи преградила ему дорогу, ехидно блестя очками. — Очкастая, свали. Ничего не случилось. — Ага, ну да, конечно. Эрвин приходит на базу как будто его на экспедиции сожрали, но это не повод не явиться на работу, от тебя люди с утра пораньше шарахаются, но между вами ничего не случилось. Я так и подумала. Леви издал сдавленное рычание и закатил глаза так, что на мгновение было видно белки. — Во-первых, когда от меня с утра шарахаются люди — это стандартная ситуация, не вижу ничего необычного. — Ну это да, тут даже возразить нечего. — Во-вторых, ещё раз: свали нахуй и лезь грязными руками к кому-нибудь другому. Я не собираюсь ничего рассказывать. Видимо, вид у него сегодня и правда был совершенно не располагающий к общению или даже к их обычным перепалкам, потому что Ханджи наклонила голову набок и мягко обвела его лицо проницательным взглядом. Встретилась с ещё более тяжёлым, чем обычно, тёмным, ничего не выражающим взглядом в ответ… Вздохнула — и ответила неожиданно мягко. — Как скажешь, Коротышка. Если что — заходи, поболтаем. Я правда готова выслушать. — На-хуй. — Поняла-поняла, уже иду, знать бы ещё на чей. Может быть, позже он найдёт в себе силы испытать к ней благодарность и за готовность выслушать, и за деликатность в том, как она это предложила. Но не сейчас. Он отправил Эрвину отчёт, пробежался по своим основным обязанностям после экспедиции, навестил тех, кто остался в живых — посмотреть, как они, и нужна ли в чём-нибудь помощь. То и дело ловил себя на мысли «Нужно сказать Эрвину». Старался не обращать внимания: это ничего не значит, естественно, нужно ему сказать, это их работа, чёрт возьми. Взгляд постоянно искал его золотую макушку. Возвращался к его окну или хотя бы двигался по направлению к нему. Ну, разумеется, чего он ждал-то вообще. Славно было бы какое-то время не думать о нем, не помнить, что Эрвин Смит когда-либо существовал в его жизни, но Леви серьёзно надеялся, что такое возможно? Нет, конечно. Поэтому, закончив с основными делами, Леви сдался. Являться с Эрвину напрямую под светлые очи было бы, мягко говоря, глупо: он понятия не имел, что ему говорить, а избежать разговора не получится. Поэтому он поступил иначе. В Нижнем городе ему нередко приходилось за кем-то шпионить. Он нацепил УПМ и в пару движений оказался на крыше напротив окна в кабинет Эрвина. Там как раз было удобное место, нашёл ещё когда впервые попал в Разведкорпус с Фарланом и Изабель — отсюда спокойно можно было смотреть в окно, а самого Леви из окна не увидишь ни под каким ракурсом, можно даже ноги вытянуть, устроиться поудобнее. Полный комфорт, как по заказу. Надо Эрвину об этом месте сказать, что ли, мало ли, кто ещё может за ним шпионить. Совсем не в романтических целях. Вот он, долбоёб белобрысый. Ходит по кабинету взад-вперёд. Нервничает. Леви удивлённо приподнял бровь: на его памяти, Эрвин не нервничал приблизительно никогда, даже в самых тяжёлых и патовых ситуациях для Разведкорпуса. Беспокоясь, он обычно уходил в себя — а тут вдруг меряет шагами кабинет. Лицо осунувшееся, бледное, будто вообще не спал ночь. Придурок. Господи, какой же придурок. Непонятно только, кто из них больший. Леви на мгновение прикрыл глаза. В груди болезненно тянуло. Сука, ну как так-то. Ну почему именно Эрвин, почему?.. Почему в его жизни не могло быть что-то, ну, знаете, попроще? Почему бы ему не влюбиться в ту же Петру — добрую, нежную, хрупкую, преданную? Почему Эрвин?! Да вчера уже разобрался, почему. Потому что вообще-то, не считая одного маленького нюанса под названием «у моего любимого человека руки по локоть в крови, и он не собирается останавливаться, потому что так нужно для наших общих целей», Эрвин — потрясающий. Чудесный. Добрый. Самый лучший, самый любящий, самый красивый, достойный всего восхищения и обожания, какое Леви только мог ему предложить. И даже сейчас… Леви прислонился лбом к колену, вместо болезненного звука из его горла вырвался только хриплый, прерывистый, тяжёлый вздох. Даже сейчас, глядя на его золотую макушку и широкий размах плеч в окне. Даже сейчас, хотя Эрвин повёл себя вчера как кусок дерьма, даже сейчас, хотя рана после вылазки на сердце всё ещё кровоточила — сука, блять, нахуй, да чтоб ты провалился в отхожее место, Эрвин — даже сейчас он так мучительно любил его, что хотелось вырвать это чувство из себя с корнем, как ядовитый цветок, и бросить под копыта лошадям. Такое чувство… Оно вообще вырывается? Когда-нибудь? Если очень постараться, или если пройдёт много-много времени… Оно когда-нибудь утихает? Такое, когда ты готов… Леви сердито сплюнул на крышу и растёр плевок подошвой. Не хватало ещё сейчас перед самим собой выпендриваться, перечисляя. На всё он ради Эрвина был готов. Всё, точка. И эта гнида об этом знала прекрасно. Убить, умереть, пойти за ним до самого ада и вернуться. Пытать. Подвергнуться пыткам. Предать. Быть жестоким даже к тем, к кому не хочется быть жестоким. Поставить его интересы и идеи выше чего бы то ни было — государства, чужих жизней, себя. Знать при этом, что Эрвин очень часто играет грязно. Знать, что Эрвин очень часто жертвует людьми. Знать, что на его руках кровь. В том числе кровь невинная. Знать. Осуждать за это. Ненавидеть его за это. Всё равно оставаться рядом. Потому что ядовитый цветок в его груди пророс, видно, уже слишком глубоко. Пророс через грязь, через кровь, через боль, через солнечный свет его волос и нежную, чистую лазурь его глаз, и мягкое, летнее тепло его кожи по утрам. Пророс в самые кости, сплёл корни с жилами и теперь сосёт тёмную, венозную кровь. И если Леви вырвет этот цветок, то останется без половины собственных вен, вот оно как. Потому что слишком глубоко, потому что слишком сильно, потому что слишком… Сука. Даже сейчас, хотя прошло каких-то несколько часов, быть отдельно от Эрвина ощущалось чем-то неправильным. «Я пойду за тобой, Эрвин Смит. И об этом я точно не пожалею». Леви не знал этого о себе раньше, честно. Не знал, что способен на такую преданность. Раньше, когда он думал о верности, то в первую очередь на ум приходила верность друзьям — тёплое, приятное чувство принадлежности. Вы — вместе, вы — одна стая, вы друг за друга горой, плечо к плечу, чувство локтя, чувство тёплой дружеской руки, всегдашняя готовность защитить. Красота. Верность Эрвину была другой. Верность Эрвину была чем-то глубинным… Чем-то из самого нутра, из вен, костей, из кишок, из хребта. Грязным и тёмным, как и всё, что шло из глубины. Порой страшным, и Леви понятия не имел, есть ли у его разума власть над этой верностью. И в то же время это было самое чистое, светлое и прекрасное из всего, что представлял собой Леви Аккерман. Леви раздражённо потёр ладонями лицо, сгоняя онемение и усталость. Ладно. Хрен с тобой, Эрвин Смит. Непонятно, за какие заслуги мы с тобой свалились друг другу на головы, но, видно, раз я тебя выбрал — я пойду с тобой до самого конца. Тем более, что ты, какой бы чёртовой гнидой порой ни был, я не знаю никого, кто заслуживал бы этого сильнее. И даже когда я тебя ненавижу — я люблю тебя так, что это сильнее и ненависти, и боли, и смерти. Но я тебе не кисейная барышня, так что от условий ты не отвертишься. Лихо свистнули тросы УПМ, рассекая воздух, и в следующее мгновение Леви небрежно, будто так и положено, а двери придумали какие-то очень странные люди, постучался в окно кабинета Эрвина. Он вздрогнул, вскинул голову, и пару секунд выглядел до того ошеломленным, что Леви даже фыркнул. Ну надо же, великий, всё на свете продумывающий командор Разведкорпуса, а шугается, что к нему в окно постучались, умилился бы даже, если бы не некоторые незначительные детали. Эрвин торопливо открыл окно, и первым, что сказал Леви, спрыгивая на пол внутри, было: — Переговоры. — Переговоры, — вырвалось из груди Эрвина шумным вздохом облегчения. Господи. Переговоры. Слава всем, кому только можно, переговоры. Срочно нужен праздничный салют и стакан спирта, потому что у него руки трясутся, как у алкоголика. Несмотря на эту трясучку, у Эрвина внутри всё буквально пело, когда Леви плюхнулся на свое законное место на диване и привычным движением закинул ногу на ногу, а локоть — на спинку. Похоже, глаза у него засияли счастьем, потому что Леви недовольно цыкнул — мол, не очень-то губу раскатывай, переговоры означают переговоры, а не срочное примирение — и отвёл глаза в сторону. Мотнул головой в сторону окна: — Знал? — Что ты следишь? Нет. Леви вгляделся в него пристальнее. — Серьёзно? — А ты серьёзно думаешь, что я сейчас буду тебе врать? Задумчиво наклонённая набок темноволосая голова. Думает ли? Эрвин тот еще манипулятор вообще-то. И просчитывать всё на десять шагов вперёд умеет как никто другой. Но… Леви пристально взглянул в его бледное, осунувшееся лицо, в лихорадочно поблескивающие глаза... — Там удобное место. Поглядывай туда время от времени. Мало ли, кто шпионить может. — Кто-то из Нижнего, например? Леви хмыкнул. — Да. Например, кто-то из Нижнего. Они немного помолчали. Эрвин сидел неподвижно, с идеально прямой спиной, сосредоточенно сцепив пальцы. Леви задумчиво покачивал ногой и жалел, что не захватил с собой чайный набор — сейчас было бы чем занять руки. Слова не шли. Даже смотреть на Эрвина всё ещё получалось с трудом, но теперь немного иначе. Будто боялся, что Эрвин прочтёт в его взгляде слишком много. Он умеет. Он много чего умеет. Хотя чего там скрывать, в общем-то. Если он пришёл и заявил о переговорах — уже и так всё ясно, разве нет? Леви резко вскинул на Эрвина прямой, тёмный, тяжёлый взгляд — и встретился с лихорадочно потемневшей лазурью напротив. Под глазами у Эрвина залегли круги, горбинка на носу казалась словно бы больше, скулы — резче. Внутри больно сжалось. Он вообще спал эту ночь или совсем нет? Вот будет ирония, если Леви удалось отключиться хоть ненадолго, а ему нет. Даже смешно. А ещё больно. И ещё… Тепло. Внутри — тепло. Приятно. Растекается жаром. Радостью. Благодарностью. Эгоистично, наверное, но плевать, если честно, пускай эгоистично, и что? Значит, Эрвину не всё равно. Значит... — Леви, прежде чем мы начнём переговоры, я хочу сказать кое-что. Это важно. Чуть наклонил голову: слушаю. Эрвин сильнее сцепил пальцы и глубоко втянул в себя воздух. В красивом рисунке плеч появился напряжённый излом, между бровей — глубокая, тяжёлая складка. Теперь его лицо выглядело совершенно измученным, настолько, что блеск от солнца на волосах на мгновение померещился сединой. — Леви, я клянусь тебе всем, чем пожелаешь... Была бы моя воля — не погиб бы ни один из наших. Клянусь. Ни один. Если бы была возможность, я бы согласился сам умирать за каждого из наших погибших. Если бы можно было всё узнать, всё исправить ценой моей жизни — я отдал бы её, не думая, и мне было бы всё равно, даже если бы я лично не узнал бы ничего, но зато узнали бы вы — ты, Ханджи, весь Разведкорпус — я бы отдал её. Каждый погибший… Я… Он судорожно, прерывисто вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. — Я боюсь сам себе признаваться в том, насколько это больно. Каждый погибший — это как ожог на сердце. Это мучительно. Я… Я правда всех их помню. В лицо помню. Как погибли — помню. Я их всех помню. И никогда не забуду. Мне не удастся забыть, даже если я доживу до старости, хотя я не заслуживаю того, чтобы дожить до старости, но если вдруг доживу — мне не забыть ни одного из них. Эрвин неотрывно смотрел прямо ему в глаза. И, как ему было не забыть погибших — так Леви не забыть этого взгляда, этой лихорадочно потемневшей лазури, этого голоса с такой хрипотцой, какой он ни разу ещё у него не слышал, этого горячего блеска в тёмных зрачках. Словно мольба «Поверь мне, прошу тебя, поверь мне». — Если ты думаешь, что я принимаю решения, когда приходится кем-то жертвовать, с лёгкостью — это не так. Клянусь: гораздо легче мне было бы пожертвовать собой, чем даже этим бесполезным мальчиком Олли, который носит нам с тобой документы. Клянусь. Я клянусь тебе в этом всем своим сердцем. После этого все условия казались такой вопиющей бессмыслицей… Леви ведь знал всё это, он полным идиотом был бы, если бы не знал, и точно никогда не выбрал бы Эрвина как своего мужчину (как своего командира — возможно; Леви не был розовой соплёй и знал, что умение жертвовать людьми для командира чаще достоинство, чем недостаток), если бы не знал. Но почему-то так важно было услышать, как он говорит это вслух… И эти слова становятся реальностью. Становятся воспоминанием — не разрушить, не отнять. Становятся опорой. Светом, наполняющим сердце, лёгкостью, заполняющей голову. Золотыми, сияющими нитями, привязывающими ещё крепче, если только это возможно. Не разрушить, не отнять, так? И не разделить. Он порывисто, одним движением оказался у его кресла и крепче тисков стиснул обеими руками плечи. Пальцы нырнули в волосы и отозвались мелкой дрожью, такой, что закружилась голова. Как можно соскучиться до мурашек за какую-то чертову ночь? Но у него как-то получилось. Золотые волосы, горячее тело — прижать к себе крепче, крепче, жадно уткнуться лбом в его лоб, втянуть в себя тёплый запах июньской травы и летнего утра, втянуть так глубоко, чтобы навсегда оставить там, внутри, где с его венами накрепко переплетаются ядовитые корни. Солнечная, летняя поляна, одуряющий запах сочной травы, самое прекрасное, чистое, лазурное небо, солнце цвета его волос, и посреди всего этого — ядовитые цветы его верности. Ядовитые и прекрасные. — Жертвуй кем хочешь, Эрвин, — хрипло и резко, жёстко прозвучал голос. — Только собой не смей. Леви целовал жадно, исступлённо, нежно, будто пытался поцелуем сказать всё, что не мог бы сказать словами. Жадными, грубыми касаниями, крепко стиснутыми меж пальцами золотыми прядями, объятиями — до боли, до судороги, будто не виделись целую вечность, будто никогда не сможет отпустить и никому не позволит разделить. Эрвин отвечал, задыхаясь от облегчения, с незнакомой ему самому порывистостью, вжимаясь всем телом, вжимая его в себя обеими руками. В висках стучало бесконечное «спасибо, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо». Леви. Судьбе. Но в первую очередь — Леви. Ведь он никогда, никому не позволял решать за себя. Даже судьбе. Решать… Тяжело дыша, они отстранились друг от друга, когда от поцелуев уже болели губы. Влажное дыхание смешивалось, и от этого плыло перед глазами. Эрвин машинально поглаживал чужую спину и млел, прижимался затылком к осторожным пальцам в своих волосах. — Условие, — хрипло прозвучало над ухом. — Погоди… Погоди секундочку, пожалуйста. — Хм? — Во-первых, я едва соображаю, — Эрвин слабо усмехнулся и прижал его к себе ближе. Каким же облегчением было снова уткнуться лицом ему в грудь. — Во-вторых, я хочу извиниться ещё за одну вещь. За то, что манипулировал тобой, чтобы втянуть в Разведкорпус, я уже извинялся, но… — Раз десять. Задолбался уже слушать, если честно. Из груди Эрвина вырвался судорожный смешок. В висках счастливо гудела кровь. Леви и его шутки. Леви и его поцелуи. Господи. Он мир перевернёт и поставит как надо, если у него будут Леви и его шутки. И поцелуи, конечно. Поцелуи — это важно, чёрт возьми. — Леви, я серьёзно. — Он согнал с губ идиотически-влюблённую улыбку и серьёзнее посмотрел ему в глаза, осторожно дотронулся пальцами по щеки. — Я поступил низко, попытавшись воспользоваться своим служебным положением там, где не должен был о нём даже помнить. Я запаниковал. Прости меня. Больше этого не повторится, обещаю. Леви чуть удивлённо дёрнул бровью, и лицо его, вроде бы почти не поменявшись внешне, сделалось таким мягким, что у Эрвина больно заныло и сжалось под рёбрами. Ответное прикосновение — легко, нежно, самыми кончиками пальцев к волосам. — Это как раз было условием. Во-первых, если мне тяжко после вылазки, то... — То скажи мне об этом. Я поддержу тебя. Не ты один должен меня поддерживать, и прости меня ещё раз, я невыносимый эгоист. Леви хотел было недовольно цыкнуть (дадут ему сегодня сказать нормально или нет?), но затем изумлённо взглянул ему в глаза и медленно опустил ресницы. — Хорошо, я… Скажу. И если мне будет нужно — свалю от тебя подальше, и ты меня отпустишь. Идёт? — Но ты же потом вернёшься? Он слабо улыбнулся тому, с каким сдерживаемым волнением звучал его голос, и легко провел кончиками пальцев по щеке. Щетина пробивается. Даже не побрился сегодня, хотя уже стоило бы, обычно Эрвин бреется глаже. — Да, Эрвин. Вернусь. — Тогда хорошо. — Тёплые руки обвились вокруг его поясницы, прижали сильнее. Эрвин умиротворённо прислонился щекой к его рубашке, прикрыл глаза, словно на него разом навалилась усталость прошедшей бессонной ночи. Пальцы так ласково гладили Леви по спине, что хотелось забыть про все условия и переговоры. Но Эрвин не дал. — А второе условие? — Ты можешь приказывать мне на работе. Здесь сделаю всё, что ты скажешь. Но там, где дело касается только меня и тебя — никаких приказов. Эй, должен же он был хоть какое-нибудь условие выдвинуть, верно? Переговоры это или нет? К тому же, это и правда важно. Леви действительно терпеть не мог подчиняться. Тем более, делать ради Эрвина приблизительно что угодно ему больше нравилось добровольно. — На работе я — твой капитан. — Леви мягко обхватил ладонями его лицо, легко провел по скулам, пристально заглядывая в глаза. — Вне работы… Он неглубоко, чуть хрипло вздохнул и на миг прикрыл ресницы. — Я просто твой.