Неделимое

У Эрвина ехала крыша. Весь день после возвращения из экспедиции и разговора с Леви (ссоры, Эрвин, это называется «ссора», ну хоть перед словами-то не трусь) у него всё валилось из рук, как бы ни старался сосредоточиться на работе. Обычно это помогало, но теперь… Эрвин нервно укусил себя за губу и в очередной раз подавил желание встать и начать нервно мерить шагами кабинет. Ханджи работает в соседней комнате, она услышит и наверняка что-то заподозрит: знает, что такое беспокойство, лихорадочно горящие глаза, сизые тени под ними, лихорадочная подвижность Эрвину обычно совершенно не свойственны. Она и так уже удивлённо приподняла брови, когда Эрвин сказал, что в этот раз сам напишет и отправит семьям погибших в вылазке похоронки и письма с соболезнованиями, которые обычно прилагались к кошельку с денежной компенсацией за смерть близкого. Обычно этим занималась Ханджи. Леви настоял. Фыркнул «У нее это все равно получается лучше, поверь. У тебя слишком сквозит, что ты считаешь эти смерти оправданными ради благого дела». Считаешь смерти оправданными… Сердце больно ёкнуло. Он уже тогда потихоньку начинал на него злиться. Считать его ужасным человеком — считать вполне справедливо, потому что Эрвин и вправду ужасный человек и никогда этого не отрицал. Уже тогда, хотя его взгляд мягко светился теплом, а прикосновения ещё были такими ласковыми и осторожными, что Эрвин чувствовал, как тает, делается лёгким, как летнее облачко, и счастливым, как ребёнок, который на него смотрит. Эрвин судорожно сглотнул и стиснул ладонями горящие виски. Опять он пялится в окно в сторону его дома, хотя отсюда даже не видно. Раздражённо передёрнул лопатками и насильно заставил себя уткнуться обратно в бумаги. Строчки отчётов от командиров плыли и путались, не складывались в единое целое, слова рассыпались по бумаге звеньями порванной цепи. С письмами семьям погибших он уже успел разобраться, и вот от них как раз не отвлекался. Наоборот, написал каждое сосредоточенно, твёрдой рукой, аккуратным почерком, с идеально прямой спиной. Будто хотел кому-то что-то показать. Видишь? Я не равнодушная скотина. Видишь? Мне и вправду больно от потерь, так же больно, как и тебе. Видишь, Леви? Леви на это фыркнул бы «Прекрати играть в красивые жесты, мы не в театре». Или в лучшем случае «Ну и что это за мазохизм? Отдай Ханджи и займись стратегией, пожалуйста, у тебя это гораздо лучше получается». И Эрвин отдал бы с огромным облегчением, с чувством, словно камень свалился с души, с переполняющей всё его нутро огромной, бездонной благодарностью, от которой горячо перехватывает дыхание. Леви всегда находил способ сделать его жизнь немного лучше. Снять с его плеч неприятные обязанности, оставить только то, в чём Эрвин был действительно хорош, или где его присутствие было необходимо. Позаботиться. Разделить с ним моменты грусти; разделить с ним моменты веселья. Эрвин никогда, ни с кем так много не смеялся, как с ним, может быть, только с отцом, когда был ещё совсем маленьким, и мир казался таким правильным и во всём хорошим. Леви… Опять остановившийся взгляд в бумаги. Эрвин раздражённо вздохнул, не выдержал и всё-таки встал, принялся мерить тяжёлыми шагами кабинет, ничего перед собой не видя. У него было много недостатков, и Эрвин о них прекрасно знал, но одного не было абсолютно точно: наивности. Зато было одно достоинство, которого Эрвин не смог бы отрицать у себя даже сейчас, утопая в чёрной жиже болезненной ненависти к себе: стратегическое мышление. Идя в Разведкорпус, он ясно отдавал себе отчёт: с огромной вероятностью он обрекает себя на одиночество. Пусть даже он довольно симпатичный мужчина, и девушки на него стали заглядываться лет с шестнадцати, когда Эрвин прекратил напоминать двухметровую глисту и, наконец, раздался в плечах и нарастал мускулы — всё равно он будет одинок. С разведчиками в принципе не рискуют связываться в плане романтических отношений: какой смысл, если он может погибнуть в следующей же вылазке, а ты останешься с осколками собственной любви в рёбрах? А он собирался не просто служить в Разведке — он надеялся однажды её возглавить и потому посвящал работе всё своё время, от рассвета и до заката. Итак, помешанный на работе трудоголик, одержимый своими идеями и служащий в самой опасной армейской структуре, и ему даже победами не похвастаться, как гарнизонным или военной полиции, потому что экспедиции за Стены бесславны до обидного. Ну, и кто на такого позарится? Эрвин понимал это и был на это согласен. Ради отца, ради того, чтобы узнать, откуда взялись титаны, и что происходит в этом безумном, жестоком мире, можно ещё не тем пожертвовать. В конце концов, он никогда особо и не задумывался об отношениях и семье. А потом судьба подарила ему первый подарок: Марию. И Эрвин… Эрвин боялся привязаться к ней. Чувствовал, как тянет, как подрагивает сердце при виде её тёплой улыбки, её мягких пшеничных волос и нежного розового рта (какой б они красивой были парой!..) — и мучительно не решался привязаться. Целовал её, прижимал к себе в тёплых летних сумерках, касался её обнажённой кожи, восхищённо любовался тем, как ловко она вырезает из дерева игрушки на продажу, мельком, с душным стыдом, заливающим щёки, думал, что, должно быть, такие игрушки она могла бы вырезать для детей, для их детей… И не решался. Всё это время жёстко держал себя на поводке. «Ты можешь умереть», «Ты подвергаешь её опасности, находясь рядом: либо однажды ты умрёшь и причинишь ей боль, либо её попытаются использовать твои враги из правительства», «Она может всё осознать и бросить тебя в любое мгновение, и будет ужасно больно, поэтому лучше не позволяй себе лишнего, не привязывайся слишком сильно, не надо». Тёплое море любви плескалось прямо у ног, Мария смотрела сияющими, ласковыми глазами, такими же ясными, голубыми, как у него самого — а Эрвин не решался утонуть ни в них, ни в море. Уходил с головой в работу, придерживал себя, отталкивал её. Знал, что причиняет боль. Знал, чётко и ясно видел (маленький букетик незабудок в руках, смущённая улыбка, пытливый взгляд из-за завесы волос: заметишь?.. ты же заметишь? тебе же не все равно?..), виноватый, но твёрдый взгляд человека, который скоро станет ему бывшим другом и только лишь коллегой… Эрвин всё видел и не сопротивлялся, и искренне радовался, когда Мария сказала, что уходит; искренне радовался в день их свадьбы. Чувствовал даже что-то вроде облегчения, что всё закончилось, и закончилось именно так. Как будет лучше для всех. А потом судьба сделала ему, непонятливому, второй подарок. Леви. И с ним всё было по-другому. Он совершенно не походил на Марию ни внешне, ни внутренне, ничем. Вместо мягких, нежных, пшеничных локонов — тяжёлые, грубо обрезанные, жёсткие пряди. Вместо легкого персикового румянца — бледные, остро очерченные скулы. Вместо робкого взгляда из-под ресниц такая прямота, что порой брала оторопь. Решительный, жёсткий, грубый, прямо, как клинок к горлу, предъявляющий и свою ненависть, и — позже, сильно позже — свою любовь, Леви никогда, если только дело не касалось работы, не позволял за себя решать. Однажды, когда они уже достаточно сблизились (Эрвина всё это время осторожного, медленного сближения тянуло к нему с бешеной силой, как на взбесившихся тросах УПМ, так яростно, что он едва понимал, что делать с самим собой и как прекратить внутренне орать каждую минуту, когда Леви был рядом), буквально пришёл к Эрвину и заявил: ты мне нравишься, и я вижу, что тоже тебе нравлюсь. Харэ бегать друг от друга, давай поговорим. Эрвин просто не мог сопротивляться. Любовь теперь не плескалась нежным прибоем у ног — она буквально схватила его за горло. Измученно прикрыл саднящие веки, обреченно сознавая, что работать сегодня едва ли способен. В груди тоже саднило, тянуло, будто оттуда ещё не вырвали ничего, но кожу с самого трепетного и отзывчивого уже содрали. Боги, он никогда даже представить не мог, что способен так сильно к кому-то привязаться. С Леви он тоже сдерживался, потому что иначе это навредило бы Разведкорпусу, его делу, их общему (Леви сам так говорил, и каждый раз это было как салют из солнечных лучей прямо в рёбрах) делу. На работе — ничего, кроме легкого прикосновения к руке и мимолётного поцелуя, пока никто не видит (ну и да, любовью в его кабинете они тоже занимались, чего там). Четкое знание у них обоих, что они оба могут погибнуть, и в том числе Леви может погибнуть по вине Эрвина, потому что это он без дрожи в голосе раз за разом отправлял его в самое пекло любой экспедиции. Но какая же порой паника крылась за твёрдым «Я верю в него и знаю, что он вернётся, он всегда возвращается», каким Эрвин себя в этот момент успокаивал. И как же его накрывало, когда сдерживаться не получалось. Исступлёнными, яростными, отчаянными поцелуями, объятиями до удушья, до боли, привычкой жадно зарываться лицом в его шею, в его волосы, будто надеясь впрок напиться одуряющим запахом грозы и мокрой травы, который всегда исходил от Леви. Отчаянным, нежным, страстным сексом. Оглушительным пониманием, что он просто не заслужил этого человека, когда Леви ворчал, но всегда заботился о нём, если Эрвину случалось заболеть (он иногда по-мальчишески, сам смущаясь собственных мыслей, думал, как бы болеть почаще, чтобы снова и снова чувствовать сквозь полудрему, как Леви целует его в лоб, чтобы проверить температуру). Мучительно-ясной, острой, как звёздный свет, мыслью, что вот так он и хотел бы встретить старость и смерть и провести целую жизнь — когда они сидели вдвоем на крыше в ясные ночи и грели руки о горячие чашки с чаем. Пробирающих до самых костей благодарностью просто за то, что этот потрясающий человек существует и по какой-то причине выбирает существовать в его объятиях — когда чувствовал, как Леви прижимается к нему утром и хрипло шепчет «Тихо, не вставать ещё, спи дальше» и успокаивающе поглаживает по затылку. Он так сильно любил его, что самому порой становилось страшно. И, оказывается, всё это время так мучительно боялся потерять, потерять именно как своего мужчину, своего любимого человека, а не только окончательно и физически, что в момент, когда эта угроза вправду и нешуточно над ним нависла, просто запаниковал, как девчонка и поспешно спрятался в панцирь «командующего Смита», как делал всегда, когда угрожала опасность. «Это приказ», сука. Ну что за идиот. Эрвин встал и прошелся взад-вперед по кабинету, то сжимая запястье за спиной до хруста, то сосредоточенно растирая виски. Бросил взгляд на пустой лист бумаги, забытый на краю стола. Когда он утром пришел на базу Разведкорпуса, совершенно невыспавшийся, вымотанный тяжёлой ночью, с полной сумятицей в голове, то чуть было не взялся писать рапорт об отставке. Потом очнулся, конечно, даже не тронув пером бумаги, и дал себе мысленного пинка в сторону работы. Какой еще рапорт об отставке, ты совсем с ума сошёл? Собрался бросить всё, к чему шёл, предать память отца, предать самого себя, предать всё человечество — из-за одного только Леви Аккермана? Эрвин тронул языком сухие губы и медленно помотал головой, чтобы сладить с головокружением. Он за сегодня ничего не ел, только пил молоко, чтобы не чувствовать слабости от голода, и это явно была плохая идея: мир вокруг иногда начинал тошнотворно покачиваться. Но ему просто кусок не шёл в горло. Нет, конечно, он этого не сделает. И умом, рациональной его частью, которая даже тогда, утром, когда он был так бледен, что даже Ханджи задержала на нём удивлённый взгляд и аккуратно поинтересовалась, всё ли в порядке, продолжала анализировать происходящее с привычной жёсткостью. Потому за неё и легко было цепляться в минуты паники и слабости, верно? Только эта часть была жестока. И к нему, и к Леви, ко всем. Эта часть понимала: фактически ничего ужасного ещё не произошло, поэтому паниковать рано. У Леви накопилась боль от потерь, которой он не давал выхода, потому что заботился о нём, а Эрвин был настолько катастрофическим идиотом (хотя, справедливости ради, Леви тоже стоило бы раскрыть рот и сказать прямо, раз уж он это умеет, но он всегда ставил интересы Эрвина выше своих, и Эрвин любил его за это с такой же силой, с какой ненавидел себя), что проигнорировал это и не помог ему сразу. Леви не выдержал и не захотел его видеть. Эрвин запаниковал и ляпнул несколько подряд глупостей, которые усугубили ситуацию. Леви ушёл и теперь, вероятно, размышляет, готов ли он делить постель, дом, жизнь с человеком, который буквально является причиной его боли, причиной всех этих потерь. Это скверная ситуация, да. Скверная, но не катастрофическая и не такая, чтобы ничего нельзя было исправить. Ничего нельзя будет исправить, если Леви и правда примет (Эрвин заставил себя глубоко вдохнуть, несмотря на ледяной ком в груди) такое решение, потому что Эрвин ни за что не станет его оспаривать: он его слишком уважает. Но пока такое решение ещё не принято… Он может что-нибудь сделать. Может ведь? Но что? Эрвин болезненно закусил губу. Чёрт, почему у них всё так сложно? Вступая в отношения с ним, Эрвин понимал, что могут возникнуть проблемы из-за работы, и вот уж правда — лучше бы именно из-за неё! Тогда всё было бы проще некуда: извиниться, уделить внимание, пригласить на свидание, что-то подарить. Восполнить, компенсировать, по возможности, убрать причину, по которой ему больно. Так ведь это работает после ссоры, верно? А здесь что? Здесь как? Извиниться? За резкие слова — да, конечно, он его оскорбил, попытался воспользоваться своим положением там, где ему нет и не может быть места, и за это правда стоит попросить прощения. Но этого недостаточно. Причина не в одном только «это приказ». Извиниться за потери, за то, что Леви приходится переживать из-за него эту боль? Ну, и какой в этом будет смысл? Мёртвых он этим не вернёт. Новые потери — не предотвратит. Какие бы аккуратные, точные, выверенные планы он не составлял — это просто невозможно, потери будут всегда, и Леви — умный человек, и сам прекрасно понимает, что любые обещания стараться их сократить будут не более чем красивой демагогией. Демагогией. Эрвин слабо усмехнулся. Леви назвал бы это «красивой брехней». Пожалуй, был бы не так уж не прав. Чёрт, неужели он правда ничего не может сделать? В груди словно что-то разрывалось, жгло так, что больно было двигаться, тяжёлый, помутившийся взгляд судорожно искал, за что зацепиться, но ничего не находил. В кабинете не было ничего, что было бы связано с Леви. Дома — было: его крем для бритья, его опасные бритвы, его одежда, пиджак, брошенный на спинку кресла, его коробочки с чаем и специями на кухне, его запах, успокаивающий и волнующий одновременно. На работе они не афишировали отношений, поэтому здесь почти ничего. Только диван, да, вот этот диван, который Эрвин велел перенести сюда, чтобы Леви было где отдыхать, пока он заканчивает работу, и светильники, потому что Леви не любил яркий верхний свет, и Эрвин взял за привычку гасить его и работать при светильниках, чтобы не раздражать его глаза. Эрвин слабо улыбнулся, вспоминая, как Леви прикрывает и трёт усталые, воспалённые веки, как расслабленно раскидывает руки по спинке, как откидывает голову — вальяжный, будто большой, сильный хищник, уверенный. Доверяющий. Улыбающийся ему самыми уголками губ. Глядящий на него так тепло, как ни на кого другого. Леви... Странно, но мысли о нём причиняли боль и успокаивали одновременно. Эрвин провёл пальцами по спинке дивана; слабо улыбаясь, коснулся воздуха там, где могла бы быть черноволосая, неаккуратно остриженная макушка. Леви. Иногда так сложно было удержаться и не обнять его со спины, когда Эрвин заходил в кабинет и видел его макушку, его небрежно закинутую на спинку дивана точёную, сильную руку, его профиль, когда Леви поворачивал голову на звук его шагов. Он всегда узнавал его по шагам. Как же больно будет, если Леви решит разрубить этот узел невозможности что-то исправить радикальным путём. Он, конечно, останется рядом. Продолжит выполнять его поручения, будет его лучшим капитаном, будет даже по-прежнему прикрывать ему спину и в правительстве, и на поле боя. Конечно. Просто уже не будет задерживаться по вечерам, чтобы вместе вернуться домой. Не будет приносить ему чай с молоком (и ворчать, что чай с молоком — это кощунство). Не будет так тепло на него смотреть и оборачиваться на звук его шагов. А Эрвин продолжит его любить. И Леви… Леви, наверное, тоже продолжит. Такие чувства ведь не умирают в одно мгновение, так? Но они оба запрут их под семью замками, не позволят им больше вырваться. Леви — потому что он — ходячее олицетворение его боли. Эрвин — потому что слишком уважает его решения, чтобы навязывать ему свои чувства. Он уже один раз сыграл грязно, чтобы затащить Леви в Разведкорпус. Больше он такого не допустит, Леви заслуживает лучшего, и он — не настолько больной ублюдок. Эрвин еще раз глянул на лист бумаги на краю стола и криво ухмыльнулся. Он едва не послал к чёрту всё, к чему стремился и чем жил ради этого человека. Не настолько, говоришь? Ну… Наверное, нет. Он, если честно, и сам не знал, насколько у него съедет крыша, если Леви правда решит поставить между ними точку. Ладно, всё, хватит. Нужно успокоиться и вернуться к работе. Если он ничего не может сделать — значит, и думать об этом будет бессмысленно. Леви примет решение, а Эрвин, в свою очередь, примет его, каким бы оно ни было, и как бы это ни было больно. …но неужели он правда ничего не может сделать? Эрвин взглянул на стопку извещений о гибели разведчиков и задумчиво потёр переносицу. Может быть, всё-таки что-то может? Его движения сделались мягче, задумчивее. Придвинул к себе непрочитанный до конца отчёт и снова погрузился в чтение, на этот раз более успешно. Мысли продолжали тихо биться о камни в его голове, как волны реки. Он знал это состояние. Может быть, к чему-нибудь эта река приведет... Какое-то время Эрвин поработал в тишине, но потом в дверь постучали. Он привычно выпрямился, провел ладонями по волосам, хотя прическа лежала идеально, поправил на себе одежды. Стучал не Леви — он обычно входил без стука, а если и стучал, то Эрвин узнавал звук. — Войдите. Вошёл один из помощников Ханджи, хилый парнишка в очках, его даже в экспедиции не брали, работал в тылу, непонятно, как прошёл курс инструктажа от Шадиса. Но зато исполнительный и старательный, и Ханджи говорила, что полезен при экспериментах с титанами. — Сэр, оставшиеся отчёты об экспедиции. — Спасибо. Как ты, Олли? Что-нибудь нужно? Мальчишка удивлённо моргнул и зарделся от его тёплого, отеческого тона. — Всё хорошо, сэр, спасибо! Нет, ничего, я… Всё в полном порядке, спасибо большое. Майору Ханджи нужно ещё финансирование, но она сказала, что сама с вами об этом поговорит, так что… Эрвин тепло, мягко усмехнулся. Ханджи никогда не бывает достаточно средств на эксперименты. И она с таким огнём о них рассказывает, что все её подчиненные тоже становятся титаноманьяками. Титаноманьяки. Ещё одно словечко Леви. — Уверен, речь будет захватывающая. Если тебе что-то понадобится, то говори мне или Ханджи, не стесняйся, договорились? — Да, сэр! Ох уж эти обожающие взгляды от подчинённых. Каждый раз душу рвут. Не за что его обожать, совершенно не за что, а они всё равно смотрят так, словно прыгнут в пасть титану, если он прикажет. Каждый раз больно не оправдывать такое абсолютное доверие. Как, интересно, Леви с этим справляется? За него ведь его подчинённые так же готовы костьми лечь, если не сильнее. Эрвину даже не пришлось искать среди новых отчётов тот самый, который он подспудно ждал сегодня всё утро. Он лежал сверху. Неаккуратный, резкий, слишком крупный почерк человека, не привыкшего много писать, рубленные фразы, благо хоть, без ошибок. Педант. Его любимый педант, как же он его любит, господи... Сейчас, когда каждая секунда ощущалась как балансирование на ослабленной верёвке, это осознание было почти мучительным. Глубокий вдох и снова ощущение, будто его сердце падает в пустоту, и холодеют руки. Леви прислал отчёт. Значит, он на работе. Эрвин встал и прошёлся взад-вперед по кабинету, сам не зная, зачем, с гулко и сильно бьющимся сердцем. Послать за ним? Нет причины, а если выдумать, то Леви сходу всё поймёт. Может быть, подсмотреть? Эрвин примерно понимал, где Леви, скорее всего, можно найти. Пройти мимо, как бы невзначай, посмотреть, как он… И что он надеется там увидеть, интересно? Понятно, что Леви будет выглядеть уставшим и хмурым, но спокойным, на лбу у него ничего не написано. Но, может, он поймёт что-то по его взгляду? Прочтёт что-то в его глазах, если они встретятся хоть на секунду? Леви отвернётся от него или продолжит смотреть? Скажет ему хоть что-нибудь или сделает вид, что вообще его не заметил? Хватит! Веди себя достойно, чёрт побери. Леви чётко сказал, что ему нужно пространство, так? Дай ему побыть в одиночестве, не маячь своей рожей и не раздражай, он и так наверняка на взводе. Захочет тебя увидеть — придёт сам, он ведь тоже понимает, где тебя искать… Эрвин судорожно налил себе воды и жадными глотками выпил, смачивая абсолютно сухое горло. Не поехать бы крышей окончательно, пока Леви принимает своё решение.