Недописанный отчет

— Нет, ну я больше так не могу! Это невозможно! Он меня просто выводит из себя! Кривицкий вихрем ворвался в кабинет заведующей и громко хлопнул дверью. Не обращая внимания на сидящую за своим столом начальницу, он размашистым шагом начал ходить из угла в угол, раздувая ноздри от напряжения и эмоционально размахивая руками. — Это ж надо! Он меня ещё учить будет! Учёный сраный. Сам уже забыл, когда в операционной был последний раз, зато советы раздавать... Ирина Алексеевна, оторвавшись от заполнения бумаг, положила ручку на стол и бесстрастно наблюдала за супругом, мечущимся перед её глазами. В очередной раз отметив про себя, что навык стучаться прежде, чем войти в её кабинет, Кривицкий так и не приобрёл. Даже за столько лет. — И, главное, с таким самодовольством всё это говорит! С улыбочкой. Ну ты понимаешь, с улыбочкой! Если б не скальпель у меня в руках, я бы эту улыбочку ему подправил. Вот повезло же с начальником, а! Ирина Алексеевна медленно прикрыла глаза и сделала глубокий вдох, давая супругу выплеснуть все накопившиеся эмоции. Прерывать его в такой момент было бесполезно - он бы всё равно её не услышал. Павлова даже сомневается в том, что он в принципе замечает её в этом кабинете, настолько Геннадий Ильич был погружён в свои мысли и волнения. Даже не задавая вопросов, Ирина могла со стопроцентной уверенностью предположить, что именно вывело Кривицкого из себя. А точнее кто. Вот уже несколько месяцев они работают под началом нового главного врача и все эти месяцы для Геннадия обернулись личным адом. Игорь Яковлевич Полонский вступил в свою должность недавно и уже успел достать если не всех сотрудников, то большую часть точно. Человек он был весьма специфический, и это самое мягкое определение, которое можно было ему дать. Будучи большим начальником, он прослыл таким же большим самодуром. Игорь Яковлевич был из тех людей, которые всё и всегда знают лучше других. Которые найдут ошибку даже в идеальном тексте и сумеют отругать даже за блестящую операцию. Он не терпел конкуренцию, чужую славу и людей, которые смеют усомниться в его гениальности. Насчёт последней, кстати, были большие вопросы. Выбрав для себя стезю руководителя, Полонский давно утратил профессиональные навыки, навещая операционные только для того, чтобы дать младшим коллегам несомненно ценный в его понимании совет. В большинстве своём, все привыкли к этому способу развлечения начальника и старались относиться ко всему философски, не вступая в споры и не провоцируя конфликты, однако некоторым сотрудникам это давалось особенно нелегко. Среди них, конечно, в первую очередь был Олег Михайлович Брагин, который призывал на помощь всю свою выдержку и самообладание, чтобы не начать шутить с Полонским в своей фирменной манере, за что если бы не был убит на месте, то в секунду уволен однозначно. И, как ни странно, проблемы с руководством испытывал Геннадий Ильич. Будучи одним из самых спокойных, деликатных и вежливых хирургов Склифа, он категорически не мог привыкнуть к такому поведению главного, и тем более к его сомнениям в своей компетентности. В тот момент, когда другие врачи пытались не обращать внимания на Полонского, понимая, что за всем его бахвальством скрывается маленький и неуверенный в себе человек, Кривицкий принимал всё слишком близко к сердцу и вспыхивал каждый раз, когда начальство посещало его операции со своими нелепыми комментариями и нравоучениями. Видимо сейчас был как раз такой случай. — А потом он говорит: "Ничего страшного, что вы не знали, с каждым бывает." С каждым, говорит, бывает! Вот урод вонючий, а! Ты меня вообще слышишь? Ира! Павлова вздрогнула, очнувшись от своих размышлений, и одарила супруга самым внимательным взглядом. — Что? — То! Ты вообще слушаешь, что я тебе говорю? — Кривицкий застыл в возмущении, грозно и чуть обиженно глядя на жену. — Я слушаю. Слушаю, Геннадий Ильич, хотя должна сейчас заниматься тем, чтобы писать отчёт. Но вас, конечно, это не волнует. Вам, конечно, Геннадий Ильич, обязательно нужно высказаться, поделиться, так сказать, своими эмоциями. — Ир... Ты чего? — Кривицкий, казалось, несколько опешил. — Я ничего. Только вы, пожалуйста, в следующий раз потрудитесь хотя бы постучаться, прежде чем влетать ко мне в кабинет. Вдруг я нахожусь здесь не в компании отчёта, а в компании, к примеру, проверки из Минздрава. — Ну ты язва, Егорова! Геннадий Ильич подошёл к столу начальницы и сел на стул напротив неё. Гнев, кажется, совсем выветрился из его мыслей, уступая место воспаленной гордости от очередных поддразниваний супруги. — Успокоился? Кривицкий буркнул что-то невразумительно-утвердительное и вальяжно развалился на стуле, нервно выбивая пальцами отрывистую дробь по подлокотнику. Павлова удивлённо подняла бровь. — Ген, ну ты чего? Обиделся что ли? — Ничего не обиделся. Вот ещё. И хотя тон Кривицкого был нарочито бесстрастным, весь его возмущенный вид говорил о том, что злость на вышестоящее начальство сменилась обидой на жену, которая посмела не поддержать его праведное негодование. Павлова устало вздохнула, поднялась с кресла и, обойдя стол, остановилась позади супруга, обняв его за плечи. — Ну ладно тебе, Ген, — голос Ирины Алексеевны стал звучать мягче, вытесняя строгие нотки заведующей вкрадчивым шёпотом жены. — Чего ты так переживаешь. Сам же знаешь, что за фрукт этот Полонский, на него никто не обращает внимания. И ты не бери в голову. — Да как не брать.... — Шшш... Кривицкий снова начал распаляться, поднимаясь со своего места, но Ира мягко удержала его за плечо, возвращая в первоначальное положение, и успокаивающе зашикала на ухо. — Всё хорошо. Не волнуйся... Павлова с нежностью перебирала пальцами вьющиеся волосы Геннадия, и он довольно прикрыл глаза, сдерживаясь, чтобы не замурчать от удовольствия, как их пропавший кот. Каждый раз, пребывая в смятении, он стремился сюда, к ней, потому как только Ира могла развеять всю его злость и унять нарастающую тревогу. Рядом с ней всё остальное казалось таким пустым, мелочным и не имеющим никакого смысла, поэтому сейчас, находясь в таких спасительных объятиях, Кривицкий уже начал забывать о причине своей озлобленности и просто наслаждался. — Ну всё, Гена, давай, мне пора работать. Павлова отстранилась от мужа, но он аккуратно перехватил её руку и поцеловал ладонь. — Я, кажется, ещё не до конца успокоился... — И что же вам нужно для успокоения, Геннадий Ильич? — Ира лукаво посмотрела на мужа, выпрямляясь, но не отнимая руку от его губ. Кривицкий поднялся со стула, и, отодвинув его в сторону, подвел Павлову к столу. — Совсем немного. Его руки скользнули под её распахнутый халат, обнимая за талию и прижимая к себе. — Ген, ты чего? Кривицкий потянулся вперёд и, отведя волосы Ирины за спину, оставил первый поцелуй на её шее. Почувствовал, что кожа в месте касания его губ, покрылась мурашками. — Я? Ничего. Получая удовольствие от ощущения тесной близости, он продолжал касаться её губами, оставляя дорожку невесомых поцелуев от мочки уха до острой ключицы. — Гена, мы на работе! Люди могут войти! Оторвавшись от такой манящей кожи, Кривицкий в пару шагов преодолел расстояние до двери и, повернув защёлку на два оборота, вернулся к прерванному занятию. — Так тебе спокойнее? Не дождавшись ответа, он накрыл губы Павловой своими губами, начиная жадно целовать, проникая языком в её рот, чувствуя мгновенную реакцию в паху. Пришел к выводу, что на ней катастрофически много одежды и вот белый халат заведующей уже неотвратимо летит на кресло. Целовать её было необходимостью. Как видеть, слышать. Дышать. Она вся была необходимостью в его серой жизни, раскрашивая её яркими красками, озаряя светом, наполняя, в конце концов, смыслом. Оторвавшись от женских губ, Кривицкий обхватил руками улыбающееся, несколько смущенное лицо жены и посмотрел в её глаза, затуманенные зарождающимся желанием. Восхитительная. Уникальная. Совершенная. Любимая... Сердце на секунду сжалось от щемящего ощущения нереальности происходящего. Будто ещё секунда - и сладостное видение растает как дым, оставляя его одного в пустой израильской квартире, с неизменным бокалом в руке и ворохом воспоминаний, убивающим его каждый пустой одинокий вечер. И будто не было ничего. Их общей совместной борьбы, их большой победы, их официально-заверенного желания не расставаться больше ни на минуту. Их совместных ужинов и утренних походов на работу, их маленьких стычек и мелких ссор, не стоящих внимания, но привносящих определённую перчинку в их отношения. Ее неизменного подтрунивания и бесконечной поддержки. Его огромного безграничного счастья рядом с ней. Махнув головой, отгоняя непрошеные мысли, Кривицкий притянул к себе жену, зарываясь носом в её волосы, вдыхая их аромат и растворяясь в ощущении блаженства этой минуты. Почувствовал лёгкое прикосновение женских пальчиков к своей спине, вызывающее мурашки в каждом позвонке и рассылающее по телу волны жара. Геннадий Ильич вступил в неравную битву с перламутровыми пуговицами на женской блузке, выходя из неё победителем и наблюдая, как его взору открывается всё больше обнажённых участков любимого тела. Расстегнув последнюю, он прикоснулся к груди Ирины, освобождая её из плена белья, спуская вниз кружевной бюстгальтер, и от открывшейся его взгляду картины кровь мгновенно ударила в голову. Прильнув губами к нежной розовой ореоле, он скорее почувствовал, чем услышал сдавленный вздох, сорвавшийся с губ супруги. — Кривицкий... Что ж ты... Делаешь... Последнее слово Иры утонуло в её гортанном стоне, когда Кривицкий чуть прикусил твёрдый сосок, а затем втянул его губами. Она мгновенно поднесла руку ко рту, зажимая зубами указательный палец. Продолжая ласкать языком маленькую горошину, Геннадий Ильич провел ладонью по животу жены вниз, минуя задравшуюся юбку, и, скользнув к своду тесно сжатых бёдер, положил руку на её промежность, чуть надавливая и ощущая бесстыдную влагу на своих пальцах. Ира с шипением втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Кривицкий выпрямился и, медленно целуя каждый свободный участок бархатной женской кожи, переместился к её лицу, тихо зашептав на ухо: — Мы можем остановиться сейчас... Пока не поздно. Ира нервно сглотнула и, чувствуя, как внутри всё дрожит от нарастающего возбуждения, шире раздвинула ноги, опускаясь немного ниже и ещё теснее прижимаясь промежностью к мужской руке. Кривицкий самодовольно улыбнулся, принимая её ответ, и сдвинув трусики в сторону, вошёл в неё указательным пальцем. Ира шумно выдохнула и откинулась назад, упираясь руками о столешницу, запрокидывая голову и прикрыв от удовольствия глаза. Наблюдая, как она закусила губу в отчаянной попытке не издавать громких звуков, как подавалась к нему ещё ближе, как начинала двигать бёдрами в ответ на его касания, Кривицкий медленно умирал от всепоглощающего желания. Он так хорошо знал её. Знал, что нужно делать, чтобы она потеряла над собой контроль. Знал, что она любит, чего хочет, о чем мечтает. Он дарил ей это каждую ночь, получая несказанное удовольствие каждый раз, когда она содрогалась в его объятиях, когда тихонько всхлипывала от удовольствия, и когда возвращала ему свою благодарность в самых немыслимых для него вариантах. Кривицкий добавил ещё один палец, чуть разводя их и растягивая её изнутри, а затем снова вернулся к поступательным движениям. Вперёд. Назад. Быстро. Медленно. Испытывая себя на прочность, потому что, ей Богу, если она издаст еще один звук — он просто больше не сможет себя контролировать. Видит, как трудно ей становится держаться на дрожащих ногах, и убирает руку, обхватывая её за талию, приподнимая и помогая сесть на стол. Судя по шороху сминаемой бумаги, отчёт заведующей всё-таки придётся переписать. Чувствует, как её рука легла на его рвущуюся из тесных трусов плоть, и просто задыхается от возбуждения. А Ира поднимает голову, глядя ему в лицо, и он тонет, просто тонет в её зелёном омуте и, честное слово, это самое лучшее, что могло с ним случиться в этой жизни. Павлова спускает с него рабочие брюки вместе с бельём и обхватывает рукой влажный член, который уже горит огнём. Из горла Кривицкого вырывается сдавленный хрип, когда она скользит по нему ладонью до самого основания и обратно. И ещё раз. И ещё... Хочется закрыть глаза и полностью погрузиться в свои ощущения, но он не может оторвать от неё взгляд. От её распахнутой блузки, от бюстгальтера, сдвинутого вниз и охватывающего женские рёбра, от маленькой впадинки на шее, которую до безумия хочется поцеловать, но сил хватает только на то, чтобы крепко держать жену за талию и призывать на помощь всю свою выдержку, чтобы не завершить эту пытку раньше времени. Резким рывком он стаскивает Иру на край стола, заставляя прогнуться в пояснице и развести ноги ещё шире. Припадает губами к груди, проводя языком по чувствительной коже, рукой накрывая вторую грудь и пропуская между сжатыми пальцами твёрдый сосок. Чувствует, как её ногти впиваются в его шею, наверняка оставляя на ней следы, но сейчас на это было категорически наплевать. — Пожалуйста, Гена... Я больше не могу... И всё летит к чёрту. Он резко входит в неё весь, целиком. Кривицкий не ожидал, что его стон прозвучит так громко, сливаясь с шумным выдохом Павловой. Начинает двигаться, сначала осторожно, как всегда давая ей возможность привыкнуть, почувствовать... Затем ускоряясь, вбиваясь еще быстрее, ощущая, как она подаётся бёдрами ему навстречу, как сминает в кулачках его рубашку, как начинает двигаться, подхватывая его ритм. Тянется к нему, поднимая корпус и обхватывая Кривицкого за плечи, опаляя его шею своим горячим дыханием. Жар от её прикосновений разливается по каждой его вене и устремляется к низу живота, сводя все внутренности. Быстрее. Ира прикусывает Кривицкого за шею, пытаясь сдерживать рвущийся наружу крик, но он не чувствует боли. Не чувствует ничего, кроме пульсации её мышц, тесно сжимающих его член и заставляющих нестись к пропасти с бешеной скоростью. Ещё быстрее. Почувствовав, как тело Иры пронзило судорогой, Геннадий бьёт бёдрами ещё сильнее. Слышит, как её чуть слышные стоны возле его уха резко прекращаются. Она кончает молча, выгибается в его руках, натягивается как струна, приоткрыв рот, из которого не вылетает ни звука. Просто замирает, отчаянно дрожа всем телом и сжимая пальцами до побелевших костяшек ткань его рубашки. Отбросив к чертям весь самоконтроль, после пары движений Кривицкий сам растворяется в сотрясающем, ослепляющем оргазме, стирающим всё его сознание и уничтожающим его реальность. Оставляющим только их тяжёлое дыхание, слившееся в унисон, собственный хрип сквозь пересохшие губы и тихие женские всхлипы над его ухом. Прижимает Павлову к себе, крепко обнимая, гладя её спину по влажной ткани шёлковой блузки, ожидая, пока пройдёт остаточная дрожь, до сих пор сотрясающая её тело. Чувствует, как она успокаивается и затихает в его руках, уткнувшись лбом в его грудь, гладит шелковистые волосы, целуя её в висок. — Всё хорошо? Ира отстраняется и смотрит ему в глаза. Любимые зелёные омуты всё ещё застланы пеленой страсти, губы распухли от поцелуев, а на щеках играет яркий румянец. Восхитительная. Вместо ответа на его вопрос, Ира прикасается к его губам, оставляя на них почти целомудренный поцелуй, так контрастирующий с тем, что происходило между ними несколькими минутами ранее. Кривицкий делает шаг назад, помогая жене слезть со стола, и натягивает штаны, любуясь тем, как Ира старается справиться с непослушными пуговицами, пытаясь застегнуть блузку. — Спасибо, что ничего не порвал. Кривицкий усмехается, ловя себя на мысли, что в кабинет супруги можно принести запасную одежду как раз для таких... экстренных случаев. — Спасибо за то, что выслушала. И успокоила. Павлова вскидывает голову, пронзая его острым взглядом, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — Так вот как это называется? Что, Геннадий Ильич, вам стало лучше? Успокоились? — Вполне. Не давая ей возможность ввернуть ему в ответ очередную шпильку, он быстро наклоняется и целует её в губы, совсем не чувствуя сопротивления. Отстранившись, направляется к выходу из кабинета, и уже у двери оборачивается, глядя на жену и убеждаясь, что она привела себя в порядок. — У меня завтра две плановых. Надеюсь начальство решит посетить хотя бы одну. В принципе, если ты будешь успокаивать меня так каждый раз, я не против общения с ним... Кривицкий, смеясь, выходит из кабинета прежде, чем Ира под крик "засранец" бросает в него скомканный, уже никуда не годный отчёт