Маришка!.. Или "Омерзительная свадьба"

После пятьдесят пятого дня рождения Сиза прошло не много, не мало, но целых полтора года. Казалось, что чета Хатману могла выдохнуть и заниматься своими делами разного масштаба, от совершения крупных и мелких преступлений до совместного времяпровождения. Марина, к слову, всё это время работала, хоть и на чёрной работе, да и основной заработок был, конечно же, у её самого любимого и ненаглядного мужа. Девушка мыла полы и сортиры в ЗАГСе, в котором она выходила замуж за «дядю Сиза», в родной Сартарке практически за копейки, да и приняла её на работу тамошняя тётенька только из уважения к наводившему страх мужу. Так что каждый день она или воровала из магазинов, или же мыла полы и туалеты в местном «дворце бракосочетания», пока Сиз занимался домом и своей основной деятельностью. Так что супруги имели средства на своё существование. Хотя это и могло вскоре начать разрушаться, потому что… Все эти годы, пока Марина скрывалась от следствия после совершённых ей страшных убийств, полиция и уголовные органы города М. вела дела об убийствах Елены Владимировны Хамидовой «Хламидовны» и Сергея Лоскуткова. Пока что никаких состыковок у этих двух дел не было и полицейские замучились искать хоть какие-то общие черты у обоих преступлений. Никаких улик не было, как и следов преступников, совершивших деяние. Ещё уголовные органы города К. подкинули им дело об побеге Асо вместе с мелкими ограблениями от «барконов», которыми и так в М. занимались постоянно. Одним словом, была какая-то путаница и одного виновника не могли найти, пока… В участок пришёл директор главного кладбища города, невысокий пузатый дяденька с плешью по имени Семён Вячеславович Кочетков (хотя в городе все его не очень любили и называли Кожурков, так как он приехал из столицы, весь на понтах, и питался исключительно бананами), и дал полицейским какую-то кассету: — Я тут записи камер видеонаблюдения передал. Похороны Лоскуткова и Хамидовой записывались на наши специализированные камеры, а также есть видеозаписи от очевидцев. Посмотрите и надеюсь, что эти дела уже раскроются и напишут причины. — Отлично, Семён Вячеславович, — пробурчал более толстый следователь, забрав кассеты, — спасибо вам сердечное, от всей души. Наш отдел очень вам благодарен, — с этими словами он вставил кассету с записями похорон в проигрыватель. На камерах параллельно высветились записи похорон Сергея Лоскуткова и Елены Хамидовой (именно такая фамилия была у Елены Владимировны, которую все, кроме родных и друзей, звали Хламидовной). Поначалу записи не казались подозрительными и Кочетков наравне с двумя следователями смотрел всю кассету впервые, потому что он подозревал, что именно на этих конкретных похоронах было явно что-то неладное, и… Вот на обоих записях появился пробегающий человек в чёрной толстовке с капюшоном, закрывающим лицо, плюнул куда-то, распихал всех, приставил руки ко рту и на одном видео прокричал визгливым голосом «Не рой другому я-ямы, сам в них попадё-ё-о-шшь», а на втором, которое шло параллельно: «Рыба гниёт с головы-ы! Ратовская рыба гниёт с Хламиды! Рыба гниёт с головы-ы!», ещё и харкался активно. Голос был женский, визгливый и отвратительный, но на обеих записях он звучал очень похоже. — Что-то этот визгун в капюшоне кричит как-то одинаково, — зевнул Кочетков, — включите по отдельности записи. Вам же надо понять, один это человек или нет. — Сейчас включим по очереди с момента появления, так, Вася? — спросил толстый следователь более тощего и прыщавого коллегу. — Договорились! — и Вася включил вначале похороны Серёжи, а потом — Хламидовны. — Та-ак, — проворчал Кочетков, который очень хотел домой и уже еле держался на ногах, — этот голос звучит слишком одинаково, хотя записи сделаны с разницей около года. — Мы это видим, очень странно похожие записи. Человек плюётся и харкается на могилы, одет и говорит одинаково… Нам кажется, что это крайне подозрительно, как и вам, поэтому… Спасибо вам, Семён Вячеславович, мы посмотрим ещё записи и решим, как будет лучше. Улик всё равно очень мало и мы надеемся, что нам помогут и ваши видеозаписи тоже. — И вам спасибо, товарищи следователи. Дело очень долгое и вы, наверняка, от него уже устали. Держите банан, — и, протянув банан, Кочетков попрощался с полицейскими, а дверь захлопнулась. Полицейские остались наедине с новым материалом и не понимали, как теперь расследовать дело. У них теперь была приличная улика: видеозаписи с похорон убитых. — Так, — фыркнул толстый полицейский, — Вась… Записи и правда очень странные. Голос одинаковый. У тебя есть хотя бы предположения, кто это может быть? — Э-э, Стёп, кто-то… из «Баркона»? В последнее время их группировка неожиданно воскресла и что-то… очень много они всякое творят. То магазин ограбят, то ещё что-то… — У «барконов» в составе никогда не было женщин. Может, это другие группировки? «Канавки», например? Там девушек полно. «Берёзкинск» тоже. — Все девки из «Канавок» и «Берёзкинска» уже давно сидят по тюрьмам. Пожизненное у многих, часть получили долгое лишение свободы. Это вряд ли они. Тем более на свободе после последних наших городских облав не осталось ни одной. Вряд ли они. А вот «Баркон» по-новому активничает. Странно как-то, ведь они раньше так не активничали. До поры, до времени, больше их подневольные хозяйничали, а теперь и главный состав много вытворяет гадостей. В комнату вошёл ещё один следователь поопытнее и постарше, несколько лысый и коренастый: — А как там Сизэр Хатману по кличке «Глушитель», не знаете? — пробурчал следователь, жуя конфету. — Может, это от него пошла вся мода на эти внезапные выходки и он себе голос подделал, а, Алексей Васильич? — Сизэр не может так говорить, — проворчал следователь постарше, — у него голос прокуренный и пропитый, ещё и с румынским акцентом. Дайте я вашу запись послушаю. После прослушивания записи следователь Алексей был в шоке, что голос не похож на Сизэра «от слова совсем». Голос новый, женский, не такой уж и знакомый и мало что напоминающий. — Дайте-ка прислушаюсь! Постойте, парни… Это очень и очень странно. Ещё некоторое время назад писали объявление, что пропала какая-то… Марина Ратова… — Марина Ратова, — процедил сквозь зубы Вася, — Стёп, прошерсти базы данных. Марина Ратова — это кто? Почему пропала? — Да это дочка заслуженного врача России, Арсения Ратова! Больше двух лет назад пропала. Даже объявления вешали! — и Степан протянул всем остальным объявления Хламидовны, — я пробил, сейчас что-то выдадут! — Стёп, ты слепой, да? — буркнул Алексей, отпихнув Степана от компьютера, — нет никакой Марины Ратовой, есть только Марина Хатману какая-то. Девичья фамилия — Ратова. 25 лет, прописана в Сартаровском районе. Замужем за… Та-ак… Сейчас очки надену и посмотрим, — и Алексей посмотрел поближе, — так она ж давно ж жена Сизэра «Глушителя», чего вы её пропавшей-то называете? Ну, пропала, и что? Пусть с ним живёт! Вот её страница в вконтакте: Ма-ри-лус Са-ба-тус… «Марилус Сабатус», как когда-то себя назвала в интернете Маришка, тем временем сладко спала в объятиях стареющего мужа. Когда-то она мечтала стать криминалисткой и писательницей, а также рассказывать о неожиданных преступлених другим людям в творчестве, а теперь она была сама скорее персонажем своих неслучившихся книг из прошлого: жена стареющего пахана ОПГ, домохозяйка и уборщица-чернорабочая, ещё и людей убивала, палёным шмотьём торговала да воровала из магазинов. Она видела сон, да такой удивительный и местами жутковатый, что не знавший всех её сторон человек бы оторопел, услышав все детали. Вот она стоит в пустоте, одевается, сверяет время. К ней скоро придёт Таня Мочникова, её подруга, которая в реальном мире уже к ней не придёт, пусть хоть во сне придёт к ней. Мариша ждала эту встречу с нетерпением и вдруг… Она слышит сзади голос, отдалённо похожий на голос подруги, но и какой-то более грубый: — Ты знаешь, что только я твоя подруга… Самая лучшая… Самая-самая… Мариша обрадовалась, ведь это Таня к ней шла, чтобы обнять и попросить прощения, повернулась даже, побежала обняиь, а там… Это был Сиз в окровавленной одежде Тани, которая местами даже украшала его волосатое смугловатое тело. Он прижал к себе Маришу, а сам мял её грудки и лапал под маечкой, да ещё и органом тёрся активно между ног любимой. У девушки тоже была окровавленная одежда, а Сиз продолжал стрёмно шептать: — А Танюши-то не-ет, ingerul meu**, мы с тобой её убили и расчленили… Вме-есте… И это я твоя лучшая подружка… Самая лучшая… Лу-учшая… На этом моменте Мариша проснулась, посмотрела в окно и чуть ли не заплакала. Сиз спал достаточно крепко и он даже и не собирался вставать, ведь было ещё слишком рано и он никогда не вставал, грубо говоря, в пять-семь утра. Перепуганная девушка быстро собиралась обратно заснуть, но она вспомнила. Дело а том, что её любимый муж научил говорить «Куда ночь, туда и сон», чтобы плохие сны уходили, и промямлила эту волшебную фразу сквозь сон, а потом легла под одеяло и начала сосать грудь мужа. Девушке ведь было очень страшно засыпать после такого сильного кошмара, от которого она могла и не пошевелиться, но она хотя бы немного смогла закричать. — Мариш, всё хорошо, милая? — пробубнил Сиз сквозь сон, — ты чего так, любимая?.. тебе страшно?.. бедняжка… — Угу-у… — Ч-ч-ч, ми-илая, — и они снова уснули в объятиях друг друга, пока Мариша кушала любимого. Они проснулись только через часа два-три, где-то в одиннадцать часов утра. Сиз проснулся первым и решил обнять молодую жену со спины, начав сжимать её сосочки своими пальцами и гладить под маечкой: — Доброе утро, Мари-иш, тебе как, лучше? — У-ву-у, — промямлила девушка, — вроде бы, папочка… — Ты так ночью сильно перепугалась, девочка моя. Тебе снилось что-то страшное… доченька?.. Сиз не привык называть Маришу «доченькой», потому что он очень сильно отторгался от этого слова по отношению к ней, ведь Марина была его прекраснейшей в мире женой, а инцест он не воспринимал нормой никогда. Хотя иногда он называл Маришу «доченькой», потому что она любила такое прозвище в свой адрес. В то время как Мариша называла любимого «папой» и «папочкой» всегда и местами даже слишком часто: для неё это было своеобразное выражение любви к нему и… всё-таки он действительно был её сильно старше, аж на целых тридцать лет. Местами он и правда ей был не только как любящий муж, но и как отец, нормальной версии которого ей не досталось. — Страшное, папочка… Я… я даже заплакала… И… Ты знаешь, — Марина продолжала плакать, — это был сон, как ты пришёл ко мне… в одежде Тани… и сказал, что мы… мы её вместе расчленили и только ты — моя подружка… — Я и правда для тебя теперь твоя подружка, прекрасно понимаю все твои страхи и даже знаю, каково это. Знаешь, тебе и так страшно, что ты теперь осталась совсем одна, что ты общаешься только со мной и у тебя нет больше реально близких людей, — и он обнял девушку и утёр слезинки, — я бы тоже боялся такого, честно, будь я на твоём месте. Но не бойся, я всегда буду рядом, милая… Моя девочка… Хоть ты и стала жёстче, хоть и стала шкирлёй* моей и алюрой*, но ты всё так же… моя маленькая девочка, которую я должен беречь как зеницу ока… Потому что я люблю тебя и знаю, что тебе никто не поможет… — Па-апочка, — и девушка вжалась в эти объятия, целуя его смугловатую, но несколько прыщавую и покрасневшую от не очень хорошего бритья шею, опускаясь к его груди — я так люблю тебя… — И я тебя, девочка моя, — и мужчина погладил уже посильнее округлившийся животик Мариши, — как там лягушонок наш? Чувствую, что уже начинает шевелиться, хочешь, послушаю? — Хорошо-о, пап, — и девушка покраснела, пока Сиз слушал первые шевеления их общего малыша, — как он там, наш лягушонок? — Лягушонок уже двигается. Ножками дёргает. Тебе не больно хоть от его толчков, ingerul**? — Не-е, не больно, хотя мама раньше рассказывала, — и Маришка посмеялась, — что я обычно о-очень больно толкалась в животе у неё… Я к врачу на днях ходила, он сказал, что это нормально. И вообще всё хорошо. — Я рад, что тебе не больно. Ты не голодна? — Кушать хотю, — улыбнулась Мариша, — о-очень. — Тогда иди умывайся, а я пока что завтрак сделаю, моя хорошая. Новая зубная паста, которую ты спёрла, уже стоит в стаканчике. — Хорошо, любимый, — на этих словах девушка пошла умываться и взяла с собой сменную одежду: клетчатый чёрно-белый лифчик с подвязочкой в середине и широкие шортики. В последнее время, когда у Марины живот стал сильно больше, она перестала его скрывать и часто расхаживала по дому, показывая свой торчащий живот будущей мамы, и всегда в красивых топиках и маечках. В старых футболках мужа теперь Мариша обычно спала и они ей были заместо ночной рубашки или сорочки. Волосы девушка окончательно отстригла и теперь это были совсем коротенькие светлые кудряшки, которые она продолжала подвязывать лентой. Часто носила большие серьги нелепой формы и на шее всё так же красовалось подаренное Сизом колье. Сиз тем временем, наспех накинув голубую майку по типу «алкоголички» и поправив красные шорты, стоял и жарил им двоим с Маришей завтрак. Жарил он, как и всегда, яичницу с фасолью из банки и поджаренной колбасой, которая им обоим не надоедала, хотя другой семье одно блюдо бы точно надоело. Реже они ели гречневую кашу с молоком, а пили они только растворимый кофе без всего, разве что Марина разбавляла молоком и пересахаривала. Вообще жили они по меркам города М. неплохо, местами даже хорошо, хоть их заработок и был не совсем легальным, однако супругов Хатману это нисколько не смущало. Да, их иногда тревожило будущее их не родившегося пока общего малыша, ведь никто из них двоих не знал, посадят ли их или нет, но в остальном они были самой обычной семьёй, несмотря на преступный основной род деятельности у обоих и разницу в тридцать лет. Торговали ворованными вещами, совершали рейды и грабили вместе. Одновременно и любили, заботились и поддерживали в начинаниях, просто потому что они были уже половинками друг друга. После завтрака Марина пошла на работу мыть полы и ей дали поблажку в силу беременности: приходить только на полдня и не каждый день. Сиз же мыл посуду и вытирал со стола, а после развалился у телевизора и досыпал. Вообще если бы Хатману показал своё настоящее с Мариной, ожиданием малыша и простыми бытовыми радостями наравне с старением, себе из прошлого и где-то из девяностых-нулевых, то «прошлый Сиз» бы покрутил у виска, ведь он стал тем, кем становиться не собирался: относительно добрым главой семьи, мужем и будущим отцом, хоть и всё ещё остававшимся криминальным авторитетом с судимостью и почти что седой головой. С Маришкой бы случилось почти то же самое: «прошлая Маришка» бы возмущалась не по детски, увидев своё настоящее в Сартарке, с старым мужем-уголовником и беременным животом в двадцать, хотя нынешняя Марина знала и могла бы переубедить маленькую себя, что те возмущения ей навязали мама с папой и она сама не менее самодостаточная, чем с ними и в их мире… Тем временем в отделении полиции следователь Алексей вместе с помощниками, полицейскими помоложе Васей и Стёпой, пытался разобрать первую улику, запись с камер кладбища, и изучить профили Марины Хатману в Вконтакте. По ходу дела они успели пообедать, выйти покурить и подышать воздухом, а потом снова смотреть кассету и профили Марины и так не один раз по кругу. Получалась пока что очень мутная история: Марина вела полупустой фейк ровно с того времени, как познакомилась с Сизом, и зарегистрировала его в школе, а свой старый, якобы правильный профиль, просто забросила после переезда к супругу. На похоронах Лоскуткова и Хамидовой она выкрикивала какую-то ахинею и, вероятнее всего, убил кто-то или из «Баркона», или сама Марина, причём умышленно, но улик было ещё недостаточно. Нужны были записи с камер в домах Лоскуткова и Хамидовой, а также свидетели с очевидцами, но где их нужно было искать — вопрос на миллион… Под вечер все работники правопорядка уже расходились и всем, кто так или иначе узнал о первой полноценной улике, более-менее стало понятно: преступник точно в ОПГ «Баркон», но лучше найти ещё улик и доказательств, чтобы не ловить ложных подозреваемых раньше времени. Так что расследование с того дня вступило в активную фазу.