All that you are

Париж, Милан, Лондон, Чикаго. Зарубежные премии, интервью, вереница поездок и перелетов, вскруживших голову. Это одновременно вызывало восторг и непонимание. Прошло так много лет, и в ожидании головокружительного успеха должен был одолевать пожирающий изнутри голод, но Чан до сих не осознавал, что именно с ними происходило. Огромные площадки, наполненные до отказа и оглушающие обилием голосов, в прошлом могли им только сниться. Эмоции, бешеный энтузиазм, энергия и десятки тысяч лиц и душ, вторящих их песням словно эхо. Не только у сцен, в залах и под открытым небом, но и в социальных сетях. На видео в интернете. Цифрами на музыкальных сервисах и при подсчетах реализованных копий альбомов. Все это было здесь, сейчас. И в то же время оставалось где-то далеко. Все, что случалось за пределами его тела, головы, было будто с ним никак не связано. Чужеродно. Обволакивали фантомные, призрачные, ускользающие мурашками ощущения, никак не проникающие в мысли реальностью. Как после суток без сна виски тянуло упругими тросами, в любой момент готовыми сорваться, допуская падение в неизвестность. Пустоту в невесомости. Все, что касалось кожи, не просачиваясь внутрь, происходило будто в бреду. Разум осознавал, чувства подвергали сомнению. Принимать похвалу за заслуги было не трудно, зная, сколько бессонных ночей было вложено, пота пролито, ругательств обронено. Бан прекрасно осознавал свой вклад в общее дело, всю испытываемую тяжесть ответственности, порой даже там, где не требовалось. Четко определял степень участия, достигающего пиков вершин ощущения собственной важности. Но Чан, одумавшись, отдергивал себя, останавливаясь и погружаясь глубоко в самые сокровенные и темные комнаты души, стыдливо пятился, пока не упирался в угол, освобождая место. Замерев, как мрачная тень, переставал дышать, сохраняя кислород для всех остальных. Иногда это случалось не только в его воображении, но и наяву, когда Чан внезапно обнаруживал себя где-то поодаль, наблюдающим, молчаливо, едва заметно улыбающимся с полупрозрачной дымкой, застилающей глаза. В эгоистичных, тщеславных мыслях он терялся бурно, эмоционально, пока не приходил в себя, подчинившись правильно поставленному голосу справедливости. Будто облитый всплеском холодной воды со льдом. Прочь эти мысли, прочь эгоизм. Танцевальное трио справлялось с хореографией, наставляя остальных и помогая. Продюсерское - оттачивали материал, накапливаемый годами, не прекращая неутомимых поисков чего-то нового. И СынМин с ЧонИном принимали такое важное участие в общем движении вперед. Много времени утекло с момента, когда неуверенный в себе и напуганный Ян остался с ним вдвоем, готовый преодолевать. Глаза боялись, ладони прикрывали лицо, но он все шагал вперед, глядя сквозь пальцы, не позволяющие видеть больше, чем было нужно, чтобы не оступиться и не упасть слишком больно. А больно все равно было. И боль, и страх, и трудности, они сближали. Младшие вместе посещали уроки вокала, развиваясь, не прекращая учиться. Радуясь победам, но не останавливаясь даже после каждого достигнутого рубежа. Чан, наблюдавший за этим ростом и искренней самоотдачей, с распиранием в груди не скупился на похвалу. СынМин был ответственным, принимая роль старшего из них двоих. Оставаться хёном для макне, самому будучи одним из самых младших, говорило о выдержке и самоконтроле. Но в то же время не отдаляло, не меняло взаимоотношений, отбрасывая на ступень ниже и поднимая слишком высоко. Наоборот, между ними становилось только больше понимания. Вспыхивало все больше точек соприкосновения. СынМин стал хорошим слушателем и поддержкой не только среди ближайших по возрасту, но и для самых старших тоже. Ким, как помнилось Чану, еще подростком отличался сдержанностью, с годами ставшей только крепче. Это не говорило об отсутствии эмоций или их подавлении, это было о душевной стойкости, уверенном равновесии. Внутреннем стержне и спокойствии, которые помогали не только ему самому, но и убедительно действовали на окружающих. Ответственности СынМину было не занимать, и случалось, что Чану, неожиданно расчувствовавшись, становилось стыдно за трещины в собственной выдержке. Хруст зачастую ломал голову и нервы, а глаза наполнялись непрошенными резкими слезами. Изо рта срывались металлическими искрами слова. Напряжение становилось неподсильным, чувства с трудом находили выход сквозь тонкие прорехи в истончившейся скорлупе. Освобождались хрупкие внутренности души. Чан мог говорить, мог молчаливо вытирать покрасневшие раздраженные веки и нос салфетками, тяжело и влажно дышать. Мог высказать за раз так много, будто упавший с крыши снег, тяжело осевший после ночной метели. И любой другой оглушился бы таким большим количеством откровений, но только не СынМин, выступающий немым свидетелем, осознающим границы понимания, доверия, необходимости участия или его отсутствия. Он стал весьма проницательным, думал Крис каждый раз, после шока от эмоционально поглотившей волны успокаиваясь и возвращаясь в реальность более ровную, более приземленную. Из той, что несколько минут назад казалась слишком громкой, резкой, невыносимой. На дающей возможности жить как прежде. Но все вновь возвращалось на круги своя. Не следовало ни единой издевки или задорной шутки, которые мог услышать в других, повседневных ситуациях. Не было ни единого прикосновения, ведь этого не требовалось. СынМин точно прожил с МинХо слишком долго. Даже в поддержке, общей в своей врожденной внимательности, подпитываемой поразительной интуицией, они были такими разными и будто бы очень похожими одновременно. Крис так и не выяснил, как это работало в их исключительном случае. Прошли годы, общежитие макне во главе с МинХо прекрасно сплотилось. У всех четверых сформировалось много общего, на фундаменте чего и было построено их собственное безопасное место, своя зона комфорта, где удалось научиться сосуществовать в идеальном для всех балансе. Дружба, схожие интересы, совместные прогулки, ужины. Общежитие, так не похожее на то, где царил хаос, шум, не становилось безлюдно и спокойно даже ночью, когда гасли окна в соседних домах напротив. Когда ХёнДжин все также сновал из стороны в сторону с чашкой кофе, полностью погруженный в себя, ДжиСон наигрывал мелодии на гитаре из-за стены, бормоча едва слышно, а ЧанБин только приходил с тренировки и готовил быстрый, простой ужин. Никто не жаждал компании, глубоко завязнув в собственных делах. Они также проводили время вместе, и с тем же будто теперь существовали порознь. Не было речи о пропаже близости, разрыве многолетних связей. Хотелось тишины не только в собственной комнате, но и везде, куда бы ни пошел. Хотелось понимания, молчаливой поддержки, не требующей никаких больших жестов или широких фраз. Так продолжалось много лет. А теперь каждый жаждал отгородиться, провести вечер или ранний завтрак наедине с собой, и это было объяснимо. Однако грусть менее горькой не становилась. Сколько бы Чан ни старался привыкнуть, он так и не смог до конца. Смирился, принял, записал в голове, чтобы не забыть, вечное напоминание: они такие разные, и всегда были, только теперь окончательно выросли. И вместе с взрослением расширялась и зона вокруг них, ограждающая и останавливающая неожиданное проникновение. Заметнее стали границы личного, нерушимого, свободного для дыхания пространства. Может, для Чана эта квартира перестала быть местом, куда действительно хотелось возвращаться. Но это были люди, с которыми чувствовал себя в безопасности. В любой семье бывали взлеты, случались падения. Не испытывать друг к другу постоянной любви не означало окончание близости. Не символизировало разлада, раскола. Они могли не видеться в отпусках, проводя их раздельно, уезжать на редких выходных, но связь при этом не пропадала. Не становилась тоньше, не ограничивалась лишь работой и совместным проживанием. Крис знал, что всегда мог обратиться и получить ответ. Может, не всегда с распростертыми руками и душой, но любой из них отвлечется от привычных дел и, прислушавшись, посмотрит в глаза. Несмотря на дискомфорт, временами одолевающий его, он хотел быть рядом с ними. Рядом с теми, где чувствовал себя как дома. *** Год был удивительным. Предыдущий стал поистине прорывным, а текущий только укреплялся и рос в своей успешности. Оказаться на самых больших площадках и фестивалях - очень достойная награда. Посетить самое большое событие в мире моды всей группой - так волнительно, что дрожали руки и голос, приветствуя профессионалов, с которыми предстояло тесно работать. Они были первыми, кто посетил бал полным составом. Приятно билось сердце в ожидании, особенно вспоминая, как несколько лет назад никто даже подумать не мог, что группа, не находящая настоящего успеха даже в родной стране, станет так известна за ее пределами. Так много людей ждало их появления. Столько заголовков и статей было написано еще до появления перед камерами. И каково было удивление, смешанное со злостью, когда за вспышками, будто за мышиной возней в кустах, шуршали взбитым ворохом листьев слова, звуча с каждым разом все громче и громче. Растерянность, которую Чан как смог собрал словно опавшие с ветвей поутру плоды, напуганные неожиданно морозной ночью, несколькими отрезвляющими хлопками ладоней превратилась в расправленные плечи и ослепшие к провокации глаза. Глухие к оскорблениям уши. Мир сжался до пределов восьмерых и пронизывающей их незримой связи. После, наблюдая за известными личностями на мероприятии, отдыхающими под громкую и изысканный ужин, заводящими полезные беседы, Чан размышлял: так ли они нужны здесь? Так ли они этого заслужили? Их ли это место? И тут же, мотнув головой, отбрасывал из нее лишнее. Никогда не будет так, что где-то их ждут. Приходилось действовать вопреки, с внутренним, давящим чувством, будто даже назло. Назло всем им. Пока они не придут и не заявят о себе сами. Бывали люди хорошие, бывали те, кто не заслуживал и крупицы внимания. Не был достоин ответа, но Чан был уверен, что однажды он случится. Так или иначе ответ прозвучит таким, как он может, как умеет делать. Его способ озвучивать мысли - его песни, - то немногое, что все еще оставалось подвластным. Говорить вслух слишком многое просто не было возможности. Теперь, зная это и поступая внимательнее, он больше не был так искренен перед аудиторией и собой. Не так, как прежде мог. Совсем не так. Дни, проведенные в Нью-Йорке, запомнились надолго и осели глубоко внутри, отдаваясь неприятным привкусом на языке. Когда Феликс и ХёнДжин первыми получили крупные контракты практически в одно время, Чан был счастлив. Очень рад, поддерживая смутившегося Хвана, неуверенно рассказавшего об этом сразу же и по-первой застеснявшегося такой чести. Феликс держался достойно, принимая новый статус спокойно, так, как должен был, понимая, чего заслуживает. Постепенно уверенность росла и крепла, ХёнДжин, открыв себя с новой стороны, стал более свободным. Он менялся понемногу, сначала едва заметными мелочами, а затем, в какой-то момент, резко, словно нырнув очень глубоко одним заходом и научившись дышать под водой. Приспособившись. Он пробовал все больше нового, для себя нетипичного, раскрываясь иначе. Смелее, намного более дерзко вырываясь вперед. Он изменился. Тогда как Феликс будто остался все тем же, двигаясь в другом темпе. Темпе, который вместо ускорения только замедлялся. Не по своей воле. Контраст удивлял, вызывая беспокойство, натянутое ощущение разрыва. И теперь, спустя год Бан осознал, присмотревшись внимательнее, насколько сильно отставал. Как туго опаздывал. Если прежде он возглавлял, ведя за собой с опытом, наработанным годами, то теперь участники постепенно, почти незаметно на первый взгляд, начинали разбредаться. Пока что не хаотично, не дальше, чем позволяли рамки компании, но делали первые шаги в иных направлениях. Кто-то шагал быстрее, кто-то медленнее, но это происходило необратимо. Это отличный шанс, уверял Чан себя, продвигать их имена глобально. Но на деле чувство потери, охватывающее в страхе, становилось только сильнее. И не собиралось останавливаться, подпитываемое новостями о все новых сотрудничествах, кампаниях. Его личная поездка в Милан нисколько не помогла избавиться от этого. Странствуя в Европе в одиночку Чан старался в большей степени быть собой. Не строить гримас, демонстрируя непривычные для здешнего менталитета ужимки. И чувствовал себя не в своей тарелке. Чужим, безымянным, лишним. Никому не нужным как Бан Чан, но интересный как лидер группы, той, громкой толпой пробежавшейся со своим именем по миру. Улыбка яркая, но скованная, приглушенная ладонями, и такие же закрытые позы, выдающие шаткость состояния. Привыкнув быть среди большинства, Чан как мог держался один, вдали от всех, вдали от знакомого окружения. Он вернулся домой вымотанным и опустошенным, что заметил даже обычно не внимательный к такому ДжиСон. Ничего больше не будет как прежде. Разговаривая когда-то о расписании МинХо в Лондоне, после тяжелых долгих перелетов, Чан удивлялся, как тот справлялся. Ни разу не показав неловкости, испытывая некоторые сложности в языковом барьере, окруженный людьми, тонной внимания, обращенного к нему пристально, оживленно. МинХо лишь пожал плечами, и ответил, что ни о чем не думал. Просто плыл по течению, ведь он уже, так или иначе, был там, и этого было не изменить. Там был он, а не кто-либо другой. Бан в который раз поражался и пропадал, видя перед собой умиротворенный профиль, расслабленно подавшиеся вперед губы и лениво опущенные ресницы. Ли был очень красив и, зная это, нес эту красоту без заносчивости, отталкивающего себялюбия. Он был благороден, ненапорист и очень изящен. Очарователен. Чан погружался, затопленный такими глупыми, возникшими от внезапно осознанного им одиночества и мгновенно ударившими волной восхищения, чувствами. Снова. Чан не видел препятствий, влюбляясь в разных людей, но знал, что никто из них по-настоящему не вселял в него то, что так бурно закручивалось рядом с МинХо. С другими привязанность произрастала, зарождалась, но в какой-то момент останавливала свой рост, замерзала. И постепенно умирала. Он давал новой любви шанс зародиться раз за разом. Однажды даже получилось, и Чан действительно думал, что, наконец, излечился. Он не хотел считать свою любовь болезнью, ведь как любовь, такое красивое, хоть и не всегда счастливое чувство, могла быть недугом? Не имело значения. Счастье от общения, переписок, встреч, которые случались редко, но всегда были приятными. Крис встретил хорошего человека, который относился к такой непростой жизни с пониманием и никогда не требовал больше, чем он мог по тем или иным причинам. Чан всегда стремился найти это понимание, но, когда нашел, не смог удержать надолго. Период затишья закончился. Стоило произойти чему-то, что поселяло в нем веру на способность чувств к МинХо жить, как он вновь ушел. Без ссор, без драм, окончательно и честно отказавшись, не оставив шанса на возобновление отношений. Дело было не в том, с кем он был, а в том, с кем, по ряду причин, быть вместе не мог. “Я люблю тебя”. “Ты что, с ума сошел?”. Чан смеялся, даже получив кулаком в плечо. Было немного больно. Первая попытка записать голосовое сообщение для социальной сети не увенчалось успехом. МинХо согласился попробовать несколько раз, но лучше так и не получилось. В итоге Чан опубликовал самое первое, спонтанное, понравившееся ему больше всего. На других они много смеялись, пытаясь передать интонации иначе, создавая разное настроение, пока МинХо не надоело. На третью или четвертую попытку он принялся ворчать и отнекиваться, уворачиваясь от хёновых рук и повторяющихся обращений. “МинХо-я, МинХо-я, МинХо-я…”. Бан сохранил все записи до единой. Может, однажды он включит их для него, удивив тем, что они все еще существуют. Чан переживал, что демонстрировал свои чувства слишком часто, ярко, пусть и не напрямую, и теперь МинХо не придавал его признаниям никакого значения. Отмахиваясь и дразня. Важность слов будто окончательно растворилась в воздухе. Прячась в безопасности обесценившихся фраз Чан сожалел, что никогда не будет понят им по-настоящему. МинХо провел с ним немного времени в студии, стараясь отвлечь и поднять настроение, как часто делал, когда видел, что хёна чересчур поглощала работа и он терял связь с окружением. Наигравшись, Чан притих, привалившись к чужому боку плечом и оттесняя к углу дивана, в котором МинХо устроился с телефоном будто в норке. - Что пишут? - когда мобильный зашелся вибрацией несколько раз подряд, поинтересовался лидер лениво, прикрыв глаза. - СынМин спрашивает, где я. Нам скоро идти к хёну, - работа с тренером по вокалу над совместной с Кимом песней шла полным ходом. Возможно, она окажется в одном из будущих альбомов. Чан понимающе промычал, но ничего не сказал, только сложил руки на груди и устроился поудобнее. Было много песен, которые так никогда и не были выпущены. Огромное множество, покоящееся на носителях как в книгах, пока не прочитанных, но ожидающих своего часа. Сколько было таких композиций - не сосчитать. В разных комбинациях, с разными участниками, в разных жанрах. Какие-то совсем сырые, другие - без нескольких штрихов как законченные, готовые зазвучать на музыкальных площадках хоть завтра, хоть в эту же полночь. К самому Чану приходили с идеями, с просьбой о совете. Вкусы были разными, но, в конце концов, удавалось находить взаимопонимание. Больше всего интереса испытывал в подобных взаимодействиях ХёнДжин, обращавшийся с той или иной задумкой чаще остальных. Если работа с ДжиСоном и ЧанБином сквозь огромный совместный опыт стала привычной, складывающейся определенным знакомым образом, который однако не делал ее легче, с ХёнДжином все случалось как-то иначе. “- Я, порой, так ненавижу людей, - вздохнул Чан, от усталости ослабевший и выпустивший скопившиеся мысли наружу. Он чаще подавлял,скрывал и не показывал этого. Неправильные, злые, горькие эмоции прикрывались красивыми словами, складываясь в отходчивые, обтекаемые фразы. Когда в действительности хотелось пройтись по всему красноречиво, не утаивая самого мрачного, выплеснуть все как есть. Ненависть была разной, и жила по разным причинам. Из-за разных событий, разных людей: тех, кто преследовал; тех, кто оскорблял; тех, кто не принимал. Даже не пытался на секунду остановиться и прислушаться. Задуматься. - Это нормально, хён, - пожал плечами Хван, поднимаясь и готовясь к новому этапу записи вокала. - Испытывать чувства это нормально, какими бы они ни были. В конце концов, - он остановился на полпути и, опустив плечи, хмыкнул. - В конце концов, мы все - просто люди”. ХёнДжин знал как никто другой. Просто человек. Так раскрыться, с таких сторон, которые иначе бы никогда не было освещены, они могли, кажется, только друг с другом. Их самые неприглядные черты, закрытые за десятками засовов. После первого совместного дуэта на альбоме, однако не первого в принципе, они много думали о том, чтобы повторить. Договорить, что хотели сказать уже давно. И постепенно пришли к этому. Спокойствие и задумчивость, царившие в студии, нарушил подошедший вскоре СынМин. - Держи, - протянув немного сонному Чану контейнер, завязанный в пакет, он замер с непроницаемым выражением лица, ожидая. - Что это? - Поешь, хён. Ты здесь с утра, уверен, что еще не ел. Приятно запахло свежей выпечкой. Предательски свело желудок, до того молчавший и не подававший признаков голода. - Феликс? - У нас оставалось немного, - объяснил Ким, пожав плечами. - Ты не думай, Чан-хён, было бы последнее - не отдал бы. Чан обернулся на МинХо, не отрывающегося от экрана. Тот подозрительно глухо игнорировал их присутствие, так увлеченно печатая, что телефон заходился перестрелкой звуков клавиатуры. - Другого и не ожидал, - усмехнулся лидер, приняв в руки шуршащий пакет. - Спасибо, СынМин-а. Бан не любил быть беспомощным, но перед ними сдавался безоговорочно, принимая заботу ненавязчивую, настолько незаметную в своем проявлении на фоне будней, что порой сам этого не замечал. Похоже, за столько лет, проведенных вместе, они действительно научились чувствовать и понимать друг друга без лишних слов. *** Чан, конечно, помнил о запланированной тренировке по боксу. Они переносили её несколько раз и переносить и на этот не хотелось. Тренер писал что-то шутливое на все извинения о каждом изменении в графике, а Бан все равно расстраивался. Это была одна из немногих возможностей проводить с МинХо больше времени. Уже несколько лет они занимались вдвоём, это стало особенным ритуалом, особенной частью их отношений. Она преследовала как и в тренировочном зале, так просто стоя рядом за кулисами или на сцене. В порыве настроения, чаще всего начинал Ли, а Чан подхватывал, принимая наступление и сразу же занимая позицию. Это был своеобразный способ перезагрузиться. В одно мгновение обнулиться, который понимался ими без слов. Телефон завибрировал, задребезжав по столешнице. Чан знал, что это МинХо, даже не смотря на экран. Он сделал музыку в наушниках громче и продолжил перебирать звуковые дорожки. Он не хотел видеть сообщений, знать, через сколько именно времени он придёт. Это так или иначе произошло бы вскоре, а внутреннее упрямство вынуждало сделать вид неосведомленности, удивления, будто совсем запамятовал. МинХо и правда появился быстро. Бан сделал наушники тише, вслушиваясь в окружение, в происходящее за стенами. ЧонИн впустил хёна в квартиру и они о чем-то не очень громко переговаривались за дверью, прежде чем танцор вошел к нему. Они совсем недавно переехали и жили в соседних жилых комплексах, но теперь пересечься было несколько сложнее чем раньше. Будучи прежде в тесной доступности, хватало нескольких шагов и перед глазами возникал порог соседнего жилища. На этот раз ближе всех к Чану и ЧонИну были ЧанБин и ХёнДжин, и если бы Чан по стечению обстоятельств жил с Ханом, то это почти ничем не отличалось бы от их компании в старом общежитии. Однако ДжиСон теперь поселился с МинХо. Возможно, в этом и крылись причины его внезапных исчезновений. Характер ДжиСона становился только тяжелее, что даже те, кто не находился с ним рядом постоянно, испытывали это на себе. МинХо не показывал ни при обсуждении, ни в процессе переезда ни единой эмоции по поводу подобного решения, будто смирившись с необходимостью - за Ханом нужно присматривать. Хану нужно на кого-то полагаться. И по мере возможностей, несмотря ни на что, танцор с этим отлично справлялся. Терпеливо и очень внимательно. С тех пор, как они расселились по двое, казалось, все должно было стать по-другому. Появиться больше приватности, больше возможности побыть в уединении, позвать к себе просто в гости, провести время. Но МинХо только чаще исчезал из поля зрения с наступлением выходных или стоило освободиться нескольким часам в расписании. МинХо быстро оказывался в Гимпо у родителей или сбегал на тренировки, ничего не сказав и не спросив о том, чтобы хён или кто-либо другой составил ему компанию. Чан понимал необходимость личного пространства для всех и каждого, но все равно расстраивался. Так случилось и днём ранее. Чан не знал, почему так сильно обижался. На что именно обижался. Но все равно испытывал это чувство до сих пор, переспав с этими мыслями ночь и проведя большую часть дня погруженным в дела, требующие полной концентрации и внимания. - Хён, сколько тебе времени еще нужно? - МинХо лежал на его кровати, не отрываясь от телефона. - Не знаю, минут пятнадцать. Может, двадцать. - Ладно, - они успевали, потому МинХо замолчал, погрузившись то ли в беззвучную игру, то ли в пролистывание социальных сетей. Вчера МинХо обедал с Ханом и ЧонИном, и Чан, чьим соседом являлся теперь Ян, ощущал давящую в груди обиду. Макне позже, вернувшись домой и застав хёна одного дома, пояснил, что не стали тревожить его, зная, что тот занят, но такое объяснение ни капли не успокоило. Чан чувствовал себя по-дурацки и не мог перестать утопать в этом. Он медлил как мог, уже ко времени прихода Ли закончив со всем, притворялся, что поглощен треком, не желая смотреть на него, разговаривать. Как-то выдавать свое настроение. Но оно, так или иначе, прорывалось наружу. - ЛиНо-я. - М. Чан не знал, зачем начал говорить, но неосознанно попытался заполнить момент тишины хоть чем-то. - Ты меня совсем не любишь, - не отрывая взгляда от монитора пробормотал он, с ворчаще-игривой, притворной интонацией. Отвлеченное молчание длилось недолго, окончившись за мычанием Ли. - М-м, нет. Бан резко обернулся, устроив руку на спинке стула. МинХо даже не смотрел на него, продолжая играть в телефоне. - Понятно, - старший вернулся к ноутбуку и, через короткую паузу, продолжил. - Я закончил. Можем идти. МинХо медленно поднялся с кровати и ненадолго задержался. Когда Чан закончил со сборами, его в комнате уже не было. Крис понимал, что вёл себя несуразно, но не мог с этим совладать. В ожидании лифта они переговаривались о чем-то простом, совсем неважном в своей рутинности. Репетиции, записи и прогоны номеров были их привычной жизнью. Камбек завершился быстро и шла усиленная подготовка к туру, который начинался очень скоро. - Чанни-хён, ты свободен сегодня вечером? Чан непонимающе моргнул - Минхо стоял рядом, чуть развернувшись к нему и оперевшись спиной на зеркальную стену лифта. - Просто я тут подумал… - часть лица Ли прикрывала маска, но большие блестящие глаза смотрели прямо, не колеблясь, ни разу не дернувшись длинными ресницами. Бан неуверенно отвел взгляд первым, ощутив, будто его просматривали насквозь. - Может, после тренировки поужинаем, хён? Попозже, я сначала схожу к себе, приму душ. Может, приготовим что-нибудь вместе? Если дождёшься, - лифт остановился, замерев, как и все внутри Чана в момент, когда металлический короб, в котором они находились, будто повис в невесомости. А потом он резко почувствовал слабость, когда звонок лифта взорвался в голове разбившимся стеклом. - Хорошая мысль, ЛиНо-я, - кивнул он, прикусив нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. - Эй, не смотри на меня так, - усмешка сорвалась сама. - “Так” это “как”, Чанни-хён? - но МинХо не дождался ответа и оживился, продолжив предшествующий этому разговор. Не обращая внимание на замешательство хёна взял его за запястье легким касанием и повел за собой сквозь распахнувшиеся раздвижные двери. Натягивая маску выше, МинХо шел вперёд, а Чан за ним, чуть позади. Козырек бейсболки опустился, пряча глаза и застывшую в уголках губ вздернутую галочку, обнажившую впадинку на щеке. Чан хотел перебрать пальцами и ненавязчиво обхватить его ладонь, но почему-то не решался, пока, не обращая внимания на консьержа, они не проскочили мимо, вырвавшись на улицу. Лето шло к своему завершению, потому темнело раньше. Зал был ближе к дому Чана, потому добирались они пешком. И только в тени деревьев на узкой аллее, через которую лежал путь, Бан все же исполнил свое маленькое, жадное желание, и заключил чужие пальцы в замок своих собственных. Младший, не заостряя внимание и отвечая тренеру на сообщение, твердо сжал руку в ответ. А Чан все думал, поглядывая то на него, то на дорогу под ногами. Он так и не смог одолеть чувства в бесконечной борьбе с самим собой. Не так давно согласившись сосуществовать с ними во временном перемирии, теперь подошедшем к концу, он, подчинившись в добровольном бессилии, так наивно и бессовестно проиграл. *** Впервые доводилось делать что-то такое масштабное одному. Им всем, на этот раз. Подготовка к съемкам сольного видео двигалась долго, намного дольше, чем пришлось на создание самой песни. От задумки до реализации, утверждения мест, декораций, образов, был пройден сложный этап обсуждений. Они начались намного раньше, чем он исполнил ее на сцене в рамках концертов. Они всегда творили на благо команды, общего дела, лишь изредка разделяясь и подготавливая композиции в разных комбинациях: по двое, трое, четверо. В совершенно разных стилях, разных оттенках, с новыми идеями. Теперь же фокус, направленный лишь на себя, вызывал волнение. Приходилось работать самостоятельно и прежде, но теперь это приобрело куда большие масштабы: запись, хореография, съемки, все двигалось поодиночке и оттого ужасно непривычно. Восторг захватывал, поднимал ввысь, даже если было страшно не справиться. Помогал накопленный опыт и желание, страсть быть кем-то, кого видел в фантазиях, будучи подростком и мечтая об успехе, славе. Известности. Чана поглотило глубоко, но он все также с интересом следил за остальными. Он видел, как ЧонИн старался и выходил за пределы всего, что делал прежде, волновался и тревожился, но не останавливался. Несколько раз застав его за репетицией с танцорами под демо-запись, Крис, стараясь не смущать, понаблюдал совсем немного и, также незаметно, как пришел, не отвлекая покинул зал. Каждый хотел сиять по-своему. По возвращению в студию он принимался работать снова. И снова, правя имеющееся, спотыкаясь на едва заметных фрагментах и, от усталости, слепо ко всему остальному, доводя до идеала едва заметные мелочи, в отрыве от общей картины. - Ох, хён, это хорошо, - оказавшись с ним одним вечером, чтобы вместе отправиться домой после, сказал ЧанБин. Чан долго не хотел, но все же включил несколько фрагментов вокала и инструментальной части. - Это очень на тебя похоже. И Бан старался, порой даже слишком, выводя себя из строя напряжением, давлением, которое оказывал из-за нетерпения и желания скорее увидеть конечный результат. Наступали дни пустоты, когда слов и идей не находилось совсем, и он принуждал себя работать. Вдохновение для творца - штука тонкая, не всегда оправданная, иногда требующая лишь труда, усидчивости и дисциплины. Полет фантазии был не о нём. Чан был про перфекционизм, порой зачинающийся в мелочах и разрастающийся до огромных масштабов. Внимание заострялось на аккордах, рваных фразах, приходивших в голову посреди нескончаемых размышлений и, сложившись в красивую метафору, незаметно развивались большую мысль. Таким он был и в жизни, замыкаясь на одном и прокручивая в голове раз за разом, нагнетая, усугубляя, смешивая самые темные краски на палитре. Сгущая атмосферу, как тучи перед штормом. Замедление роста МинХо и Феликса вызывало в нём негодование. Вернувшись в Нью-Йорк вдвоем, не оставалось никаких сомнений, какой интерес испытывали заголовки и статьи, люди, которые писали о них статьи. Делали потрясающие фотографии. Люди с любопытством присматривались к ним. Понимания, что происходило, со временем так не появилось. Ответов на многочисленные вопросы "как?" и "почему?" не последовало. При каждом большом шаге вперед случалось не меньше двух назад. Одолевало чувство несправедливости, желание уберечь от всех угроз, что могли преследовать и застать врасплох. Чан не был всесильным, не мог влиять на события, принятые кем-то выше решения. Он был таким же, как они все, тогда как общественность полагала, что в его руках имелись возможности и силы противостоять. Диктовать. Ставить условия, топая ногой. Чан хотел бы, но не мог, и невыносимо злился. Желая для них самого лучшего, не было способов оказать влияние. Он старался говорить, озвучивая когда уклончиво, когда прямо, но все это были только слова. Прав у него было не больше, чем у рядового наёмного сотрудника в большой компании. Все, что оставалось подвластно Чану, это их музыка, что создавалась ими самими. Их эмоции, страхи и мечты, обращенные в тексты и ищущие отклик извне. Они сами. Те, кого он выбрал в прошлом и никогда бы не хотел этого решения изменить. Почему-то именно сейчас хотел, чтобы они были рядом. И не мог смолчать о том, как ждет обоих. Чан скучал не просто по присутствию, а желал держать их близко, на расстоянии руки, чтобы всегда иметь возможность дотронуться. Проверить, что они здесь, с ним. Как всегда были. “Эй, хён, это что такое?”, заметно позже пришло сообщение. “Котята? Жалкий, жалкий и такой одинокий волк-хён, тцк”. “Я сейчас расстроюсь и заплачу, ЛиНо-я. Вы уже приземлились?” “Пожалей окружающих, избавь их от этого зрелища, ха-ха. Да, мы скоро будем дома”. Секундное раздражение от его вредности быстро утихло, и Чан, посреди тренировки в нетерпении решив проверить телефон, посмеялся с совершенно дурацкой фотографии, которую только что опубликовал МинХо. Затих, но не перестал улыбаться едва заметно из-за приятно обволакивающего, урчащего тепла под ребрами. Может, он сможет однажды сказать о своих настоящих чувствах иначе, не скрывая под вуалью двойных смыслов. Чан не был так хорош в словах, сказанных вслух, напрямую, глядя в глаза неотрывно и открыто. Он был писателем, поэтом, артистом, который выносил испытываемое им в художественный слог. В рассказанную историю. Он создал их так много, и создаст еще. Крис никогда не молчал наедине с собой. В нем говорили сердце и разум, долго споря, временами приходя к компромиссу. Иногда замолкало сердце, иногда - разум, и этого диалога не случалось. В такие моменты, когда весы, определяющие будущие поступки, в его голове сходили с ума и перевешивали друг друга в дикой борьбе, чередуясь в первенстве слишком быстро, было сложнее всего. Чувства едва успевали опалить, снова и снова сменяясь другими. Как пламя, лижущее ладонь, когда проводишь рукой над свечой слишком быстро. Жар сменял холод, и наоборот, очень контрастно. Чан попытался принять. Сказать и сделать - трудно, но все было не так просто. Когда сердце брало верх, затапливая волной, после, отойдя, подкатывала тошнота, усугубляясь эмоциональным головокружением и недостатком кислорода. Чан знал, как выглядел на фотографиях и видео. Какими становились его глаза, улыбка, прикосновения. Какими жадным и всепоглощающим было присутствие, заполнявшее как в вакууме пространство вокруг них. И никак не мог это остановить. Лишь после, когда обстановка успокаивалась и становилась за кулисами тише, Чан, едва сдерживая подкатывающий к горлу ком, взывал к разуму. Никто не придаст значения. Никто не увидит границ игры и правды. Это - безопасное место. Безопасные жесты. И оправданий не требовалось. Он мог быть таким к любому из них, не только к МинХо, и кто придал бы подобному значение? Кто подумал бы, что Чан так избирателен в своих действиях? Так безнадежно увлечен. Не нужно было извинений. А он все равно искал. Самый большой страх - нанести вред окружающим. Сомнения, которым подвергалось любое неосторожное касание, ложились тяжким грузом. Чан беспокоился о других. Вскройся правда, смогли бы они быть вместе, как раньше, все также оставаясь приятелями, коллегами, братьями? Одна ошибка могла разобщить, посеять зерно непонимания. Расколоть неотвратимо. Может, не сломать, не разрушить, но прижать к земле тяжелым, густым туманом, не позволяющим дышать. А вдруг обрушится осуждение? Скрываемое, подавляемое, но все еще осязаемое. Обрушится ливнем, как в сезон дождей, с далекими раскатами грома и не щадящими ветрами. Они - группа. Восемь. И он обязан был считаться с этим. Вдох, выдох. Чан видел себя, видел МинХо, и, не выдерживая, закрывал социальные сети и блокировал телефон. Тот падал черным экраном вниз, хороня глубоко в номерах отелей, оставляя моменты погребенными под одеялами вместе с ним, молчаливым и отстраненным. На видео, на фотографиях, даже самых смазанных, в самом плохом качестве, засвеченных и покрытых рябью…. МинХо был поразительно расслаблен на одних, на других - улыбчиво и тепло смотрящим в ответ без тени раздражения. Когда не нравилось, не хотелось, Чан улавливал отказ будто вибрацию в воздухе и, смеясь, отступал, совершенно легко и без обиды, прекрасно все понимания. На лице расцветало отходчивое извинение, неловкость, глаза прятались за челкой в смущении. Но он продолжал впитывать в себя столько МинХо, сколько мог, пока не пьянел этими чувствами окончательно. Страшнее, куда страшнее было замечать, какими искренними были глаза напротив, сверкая теплотой. Как сокрушительно, проведя много лет на перепутье, это возрождало в душе мысли, такие глупые, наивные, от которых внутри тряслось в нетерпения перед, возможно, самым невероятным открытием, когда-либо им сделанным. Открытием, вселявшим может и мнимую, но все же надежду. *** К тому времени тур длился уже полгода. Усталость одолевала все сильнее и сильнее, и бороться с ней желания не оставалось. Чан желал хотя бы короткого покоя и тишины. Календарный год только начался, но предыдущий будто не заканчивался. Чан до сих пор находился в прошлом, и последние числа декабря так и не превратились в январь, продолжив странный отсчет - вместо первого, настало тридцать второе. За ним тридцать третье. Сорок второе. Пятидесятое. Бан затерялся в днях, ощущая, как болезнь проникает все глубже и глубже. Жуткая простуда и температура миновали, но тело боролось, расходуя силы вдвое больше, чем требовалось обычно на то, чтобы провести концерт. А потом, может быть, даже до середины ночи провести за играми без сна, с сознанием, никак не способным затихнуть. Он всегда спал плохо, а теперь особенно, страдая от плохого самочувствия и маясь на кровати после перелетов. Репетиция еще не началась, когда Чан тихо пристроился в углу дивана в гримерной. Шум переговаривающихся голосов персонала, телефонные звонки, периодически снующие рядом участники группы создавали приятный фон, располагающий задремать. Прикрыв глаза, Бан погрузился в звуки, отвлекаясь и полностью в них растворяясь, пока что-то монотонное не повело его за собой сквозь едва зачатое веяние сна. Диван примялся, скрипнув кожей. МинХо был рядом, перекусывая за столиком своим обычным приемом пищи, который, кажется, повторялся уже который месяц подряд: рис, тунец и листы водорослей. Чан был уверен, он ел их постоянно, на завтраки, обеды и ужины, будто ничего другого в мире не существовало. Часто смеялся с банок рыбы в его багаже по приезде в отели, когда, разобравшись со своим, заглядывал в гости в соседний номер. - Все хорошо, хён? Чан нехотя открыл глаза. - Да, просто хочу спать, - промычал он, стараясь сделать голос звонче, не таким низким. - Я буду в порядке. Он, наклонившись вперед, приземлился головой на ноги Ли, почти свернувшись в клубок. Лбом уткнувшись в предплечье, как в подушку, Чан несколько раз тяжело вздохнул. МинХо не возражал и положил свободную ладонь на капюшон его толстовки, накрыв затылок теплом руки. Сознание ускользало, как коньки на льду уводя в глубокий пышный сугроб. Чан перестал замечать, когда подобное между ними стало случаться чаще, перестал удивляться, как прежде, испытывать замирание сердца в ожидании, что Ли увернется. Отвергнет. Перестал бояться, что будет понят как-то неправильно, переживая об этом необоснованно сильно. Без видимых на то причин. Чан, с трудом пережив последние полгода, перестал корить себя за чувства, которые испытывал. Абсолютно все, хорошими ли они были, неправильными ли. Он просто человек. Чем упорнее он отрекался, тем труднее было с ними жить, ведь в сознательном лишении запретное становилось только более желаемым. Который позволил себе любить, как умел. Как мог. Снова. Просто так, не ожидая ничего в ответ. Ложь… Вскоре комната наполнилась шумом и разговорами, звуками распаковываемой лапши, газировок, энергетиков. Чан поднялся, не снимая с головы капюшона, слушал бессмысленные разговоры, споры. Кто-то вспоминал хореографию, бормоча под нос слова из песен. Кто-то обедал, наполнив помещение запахом специй и другим, очень сладким. - Спроси у ЛиНо-хёна! - возмутился ДжиСон, бурно реагируя на равнодушного СынМина. Тот закатил глаза и цыкнул. - Он точно нас рассудит. - Хён не будет на твоей стороне только потому, что это ты. - Эй! МинХо фыркнул. Чан с любопытством остановил свой взгляд на нём, в ожидании вскинув бровь. - Я говорю на языке фактов, и он утверждает, что ты неправ, Хан-и, - под смешок лидера и тычок в плечо, хмыкнул Ли. - Значит, ты, все-таки, знаешь не все, хён. - “Я знаю, ты знаешь, Ли знает”. Это утверждение неоспоримо. Я знаю все, - возразил МинХо, покачав головой. - Абсолютно все. Спор разгорелся с новой силой, подключился Феликс, вставший позади СынМина и разминающий его плечи как у спортсмена перед поединком. Чан совсем не следил за ходом обсуждения, глядя перед собой задумчиво, плавая в размышлениях и повторяющихся в голове фразах. “ЛиНо знает все”. Принимая добродушные заигрывания. Ловя крупицы чувств. Признаний. “ЛиНо знает все”. Ощущая прикосновения. Объятья. Поцелуи в край уха. “МинХо знает все?”. С самого начала, с того первого пойманного, впопыхах отведенного взгляда. “Всегда ли знал?”. *** Этот день случился через несколько после важного события. Дела группы шли слишком быстро, семимильными шагами и все ускорялись. Будто все происходящее раньше за неделю теперь умещалось двое или трое суток, прерываясь лишь на короткие отрывки сна, идущими сквозь них пунктирной линией. Все больше подключалось различных сторон, людей, порой неожиданных встреч, кое-как встраивающихся в их трудовые будни. Чан смотрел на него каждый день и вспоминал об огромном желании работать, совершенствоваться, стремиться к большему. И безумно сожалел, что горящая страсть МинХо подавлялась как распространяющийся пожар, прибитый песком и плотными одеялами. Погребенный под тоннами литров холодной воды. Чан как мог старался со своей стороны дать ему больше возможностей раскрыться, настаивал перед ассистентами на записи важность той или иной партии, чтобы она прозвучала голосом МинХо. Так, как он себе представлял. Это было меньшим, что он мог для него сделать. И делал он это не только для него, но и для других тоже, отстаивая желание продемонстрировать вкладываемые силы и напряженные труды. Необходимость обновления контрактов была очевидна всем, и участникам, и руководству, имеющему свои планы на дальнейшую работу группы. Индивидуальные дорогостоящие сотрудничества, высокие цифры продаж, новые концерты. Предстоящий тур решал многое, и обещал быть одной из самых масштабных вещей, когда-либо случавшихся со всеми ними. Десятки площадок, сотни тысяч зрителей. Невероятные прогнозы обязывали принять решение уже сейчас. Этим летом все участники подписались под своими именами. В прошлом, когда давно, до официального дебюта, до начала шоу, они с МинХо часто размышляли, лежа в кровати в темноте - что будет с ними через год? Потом, после, став группой - а что будет через три? После крышесносного успеха за рубежом - через пять? Где они будут через пять лет? Те и пройти не успели, пронеслись мимо как скорый поезд только четыре, продлившись в итоге еще на три на закате первого месяца лета. - Хён. Они остались вдвоем. - Что будет с нами через три года, хён? - совсем как тогда спросил он. Снова, и снова. И снова он спрашивал его об этом. - Ты ведь знаешь, что мне когда-то придется уйти. Надолго, хён. После Чана, старшего по возрасту и являющегося гражданином другой страны, МинХо был первым, кому предстояло пройти обязательную службу. - А впрочем, знаешь, это сейчас не столь важно, - отмахнулся Ли, помотав головой. - Ты ведь не пропадешь, МинХо-я. Никуда не исчезнешь. Эти слова глубоко задели, потому что Ли отвел взгляд от коробки с сэндвичами, лежащей перед ними на столе. Ее вручил Феликс после репетиции, оставив те, что были наполнены их любимыми начинками. В руках МинХо запотевала от контраста тепла и холода банка газировки без сахара. Глаза танцора снова поменялись в своей эмоции. Он не хотел садиться на соседний с хёном стул, потому продолжил стоять рядом, оперевшись спиной на стену. Чан понимал, что сказал, и как это прозвучало для самого МинХо. Последний год или, может, дольше, он чувствовал, будто исчезает. Размывается на фоне группы, на фоне их голосов, танцующих силуэтов, спрятанный с чужих глаз и объективов камер. “Как-будто я мечтал о том, чтобы снова стоять позади”, однажды, оборванным на середине танца из-за ошибок нескольких человек, в сторону и едва слышно раздраженно обронил ругательства МинХо, что не осталось незамеченным стоявшими рядом ЧонИном и Чаном. Те переглянулись, но ничего не сказали. Это не была лень, нежелание развиваться, в котором то и дело сыпались обвинения. Это были ростки, свежие листья и молодые зеленые веточки, обрезаемые беспощадно, так полностью и не раскрывшиеся под солнцем. Не напившиеся водой. Ему просто не давали шанса распуститься. Все, что смог сделать тогда Чан, это едва касаясь провести ладонью по спине, будто извиняясь, и кивнуть, когда МинХо обернулся. Все произошло секундно, вырвавшись на эмоциях и также быстро будучи подавленным. - Да, ты прав, - согласился он, перекладывая банку из одной руки в другую, а потом, опустив плечи, запрокинул голову. - Наверное, не время думать, что будет после. Еще слишком рано. Потому что цикл обнулился и только начался заново. - В любом случае, я думаю, что хотел бы, чтобы и через три года мы были рядом. МинХо задумался. Чан ощутил липнущие к коже сомнения, повисшие в воздухе, и, склонившись вперед и взяв за запястье, жестом попросил присесть. Младший нехотя согласился. О столешницу стукнуло жестяное донышко. - МинХо? - Ты правда этого хочешь, хён? Недоверие и вынужденная осторожность, одолевающие танцора, проникли внутрь словно иглы. Крис испугался. Покрылся холодным потом, став как банка газировки, вода с которой натекла каплями на поверхность стола. - Я тоже не хотел бы расставаться, хён. Не знаю, как, но… Я не знаю, - выдохнул он, произнося последнее лишь воздухом, едва слышно. На обсуждении контрактов МинХо был тем, кто остался немногословен. Поглощен размышлениями, скрывая свои настоящие мысли. Потом были юристы, бумаги. Новые принятые условия. МинХо почти не говорил тогда, но обрел голос именно сейчас, оставшись наедине, наконец-то все обдумав. Озвучив свое настоящее решение, отложенное на время. - Ты думаешь?.. - Не знаю, хотел бы ли я быть здесь к тому моменту. Речь не о вас, не о тебе. Не о нас. Я говорю об этом месте, хён, - он посмотрел Чану в глаза очень прямо. - Смогу ли я быть тем, кем хотел бы, оставаясь здесь? Нет, - покачав головой, он щелкнул языком. - Больше не уверен. “Не о вас. Не о тебе. Не о нас”. МинХо говорил о себе. Чан поджал губы. Давно подозревая, безнадежно желая спросить и о Феликсе, он остановил себя прежде, чем произнес хоть что-то - МинХо никогда не стал бы обсуждать с другими то, что предназначалось услышать только ему. Чуть подумав, вздохнув и улыбнувшись с легкой усмешкой, он пожал плечами. - Ну, значит, что-нибудь придумаем, да? Вместе. Когда придет время. - Но не сейчас. - Не сейчас, - смотря на ладонь МинХо, покоящуюся на колене, Чан медленно накрыл ее своей. Она была холодной и немного влажной. Слова порхали с губ с таким невесомым обещанием, которого могло никогда не исполниться. Они оба знали это, но благодаря этому отчего-то становилось легче. И даже если только на время, только как промежуточное решение, оно того стоило - вопрос так или иначе не решился бы сиюминутно, а воспрять духом было необходимо уже сейчас. - Мы сильные, и мы со всем справимся. - Да уж. В таком аду побывали, что кажется, перспектива опуститься в новый кипящий котел теперь почти не пугает, - он ворчал и хмурился. Вывернув руку, Минхо начал играться с ладонью хёна. - Помнишь, я предлагал сбежать вдвоём? Ты так и не ответил. А моё предложение все еще в силе, - он хмыкнул и буркнул себе под нос. - К чёрту все. Чан захихикал, толкая плечо своим. - С тобой куда угодно, ЛиНо-я. Поставим палатку, будем ловить рыбу заостренными палками, разжигать костер искрами из камней… Уголки губ скромно приподнялись. - Это вовсе не плохая идея, Чанни-хён, - взгляд был настолько искренним, что пробирал до костей. - Даже хорошая. Звучит отлично. Сердце замерло, как и пальцы МинХо вокруг его. - МинХо-я? - М? Чан замолчал, собираясь силами, прежде чем, наконец, сказать это. - Хён тебя очень любит, ты же знаешь? Что бы ни случилось. Танцор несколько раз моргнул, а затем нахмурился. Отвернулся и опустил взгляд на их соединенные руки. - Ага, - мягко ответил он. - Знаю. Надолго воцарилось молчание. Пока удалась возможность посидеть в тишине, они пообедали. МинХо долго смотрел на сэндвичи, прежде чем Чан, ничего не говоря, открыл один перед ним. Ли слышал слишком много о себе, и был стойким, чтобы позволять себе что-то, не оглядываясь на неприятные слова, но временами сдавался, ощущая усталость. И очень вскоре собирал сознание воедино, приходил в себя и преодолевал. Спокойно, без резких движений. Двигался прямо и в нужные моменты ловко уворачивался. Чан бы хотел уметь справляться со всем также, как он, и не переставал восхищаться. Не было возможности оставаться там, спрятавшись ото всех, надолго. Настало время нового раунда прогона танцев для очередного возвращения. Оно должно было состояться очень скоро, и месяц планировался насыщенным. Выступления, презентации, фан-встречи. Насыщенным, как весь будущий год и следующий после него. Забирая пустые упаковки и осматривая переговорную на предмет чего-то лишнего, что могло остаться забытым, Чан замешкался, как вдруг ощутил, что к нему приблизились. МинХо, идущий на шаг позади, едва коснулся ладонью его макушки, потеребив сбившиеся после танцев волосы. Он делал это столько раз, что такие прикосновения принимались совсем родными, такими необходимыми, что Бан часто скучал без них. Эти прикосновения тянулись красной ниточкой сквозь многие годы, объединяя. Напоминая, что что-то между ними так и не изменилось. Осталось прежним, первозданным, возвращающим к их девятнадцати и двадцати годам. Прошло ровно семь лет с тех пор, как МинХо протянул ему руку, согласившись присоединиться к группе. Семь лет с тех пор, как Чан с трепетом пожал ее в ответ, еще не зная, как много им предстоит пережить бок о бок. Семь лет, за которые Чан постепенно, от дружбы, которую ждал, кажется, всю жизнь, пришел к любви на всю оставшуюся. Ли, поймав на себе взгляд, кивнул, а Бан, открыв дверь, без колебаний двинулся вперед. МинХо - вслед за ним. Была ли эта дверь как новое начало? Он не знал, что будет ждать их дальше, но был уверен и с грустью благодарен хотя бы одному. Так благодарен, что не смог бы описать это никакими словами. Песочные часы перевернулись, сверкая сыпучим золотом. Таким бесценным богатством того времени, что для них еще оставалось, чтобы побыть вместе.