Волны разобьются

      В матовой дымке потерялось восходящее солнце, фонари горели, окрашивали туман в желтый.       Феи спали. Дорога городка фей — района за разрушенной, покрытой крапивой и мхом каменной стеной, — проросла травой. Около маленьких, вросших в землю домов с выкрашенными вручную в буро-желтый стенами и бордовым — подоконниками, буйно цвели мокрые осенние цветы.       Дома стояли кругом, и каждая улица закручивалась вокруг центра — старинных, выложенных кругом каменных бесформенных изваяний. Эхри ступал тихо, зарылся подбородком во влажный колючий шарф, поднял воротник пальто.       Утренние птицы шуршали и чирикали в ветвях, маскировали стук его ботинок. Он не заглядывал в окна, избегал выставленных на воздух детских колыбелей.       Однажды он подошел к колыбели, увидел ребенка — маленького мальчика. Эхри наклонился к нему и спросил:       — Ты человек, или ты фея, а?       Ребенок только взглянул и заулыбался. Взгляд у ребенка был строгий и осознанный, понимающий.       Крадучись, Эхри добрался до каменного кольца. Это была танцевальная зала: с внутренней стороны камни были украшены травами и цветами, свисающими с верхушек, точно простыни. Кругом стояли фонари с лампами в виде цветов. В центре клубился туман. Легкий ветер сбрасывал росу с травы, и потому казалось, кто-то невидимый ходит по сухим листьям.       Эхри опустился на влажный, скользкий камень и достал из сумки блокнот. Здесь он любил писать стихи, подражая ирландским старинным поэтам. В последнее время они были об усталости. Эхри устал от страны, унылости офиса, нелюбви к больному делу, то, что мечется туда-сюда бесцельно, писал о своем бессилии и иногда — о коллизиях своих чувств.       Пальцы покрылись синими беспорядочными линиями чернил.       Мать ему вчера позвонила.       Он вчера навестил родителей. Разглядывал никогда не менявшуюся гостиную: африканские статуэтки на камине, блеклость стен из-за стучавшего по стеклу дождя, ряд классически написанных картин, купленных на еженедельных блошиных рынках, слушал шипение пластинки The Doors. Ему не о чем было говорить. В шкафу книги были расположены беспорядочно: библия стояла между словарем и сборником анекдотов, старые кроссворды лежали неровной стопкой на шкафу. На крупных листьях альпинии — бархатная мелкая пыль. Эхри протер их смоченной в воде салфеткой. Родители были еще молодыми, а обстановка — несуразно старинной. Отец читал газету, мать копошилась на кухне. Собака Эхри лежала под столом и грызла лапы.       Комната Эхри не изменилась, мать не сняла помятые и выцветшие музыкальные постеры. На столе — исписанные стихами тетради, даже совсем старые, детские. На подоконнике Эхри выложил подобранной на пляже галькой кольцо. Мать, протирая пыль, ставила гальку в ряд. Эхри приходил и снова делал круг.       — Феи детей похищают, — сказала мать. — Меняют на своих больных.       — Это древние сказки, зачем им это делать, — отвечал Эхри.       — Просто я думаю, что не бывает дыма без огня.       — Мы живем в современном мире, мама, а.       — Сказки — не сказки, но есть разница культур, — сказал отец.       Эхри ответил:       — Очень предсказуемо, то.       — А все-таки, к чему у них все эти тайны? — спросил отец, — Что не спрошу, ничего не знаешь.       — Потому что люди выдумывают про них сказки, то, в них верят, всякую чушь талдычат, как идиоты, вот и верь таким.       Отец обиделся и открыл было рот, чтобы начать возмущаться, но тут вошла с миской салата мать.       — А я возьму дочку Дороти к себе на выходные. Ты же хорош с детьми, повозишься с ней немножко? — спросила она.       — Кто это сказал?       — Что сказал?       — Что я хорош с детьми?..       Включили телевизор. Эхри отправился к шкафу — искать книгу. Взял перечитанный десятки раз сборник научно-фантастических рассказов, вернулся на диван. Реклама действовала ему на нервы, а мать привыкла — во время рекламы наводила порядок на кухне.       Отец комментировал, который раз он видит эту рекламу. Жаловался на то, что не работает и что ноги едва ходят, когда увидел рекламу нового телевизора. На рекламе пива вспомнил, что хотел пригласить Эхри в бар вечером.       Эхри ответил, что завтра.       — Может, хочешь посмотреть что-то конкретное? — спросил отец.       — Можно.       До ночи они смотрели малоизвестный детективный сериал. В двенадцать часов Эхри вспомнил, что ему утром на работу. Эхри думал, что как ни любил он обыкновенность, привычность и антикварную нелепость родного дома, у него перестало получаться писать здесь хорошие стихи. Раньше — редкие глухие разговоры родителей за стенкой, бормотание телевизора, сменяющиеся цвета стен во время рекламы, одновременно — тихо играющая музыка, заглушавший все каждые полчаса бой часов, казались ему обыденно поэтичными. А стало вселять утомленность, стало слишком беспорядочным, бесконечным и неопределенным. Эхри подумал — он все чаще нуждался в тишине.       Мать предложила постелить у него в комнате, Эхри отказался — он не знал, придет ли олень в родительский дом. Рассудил — если олень был феей, ему навряд ли захотелось бы явиться к тем, кто сомневался в выборе их сына.       И не хотел слушать до глубокой ночи рекламу, получасный бой часов...       Эхри писал стих про телевизор. Услышал шорох. Зазвенел колокол: феи просыпались. Эхри сгреб портфель и тетрадь, прижал их к груди, спрятался за камнем. Ручка упала, щелкнула, ударившись о землю. Камень был исписан древними стихами. Эхри прижался щекой к мокрой поверхности, закрыл глаза и слушал, пока шаги — хруст старой засохшей листвы — не прекратился.       Эхри понял, что хотел спать.