Волны разобьются

      В пабе было непривычно шумно, мигал в середине красный и синий свет, гремела танцевальная музыка. Кто-то праздновал помолвку. Эхри почувствовал усталость. Он подумал о своей спальне, о странном не то сне, не то видении: посреди его спальни, возле шкафа — олень.       Новое пиво ему не понравилось.       — Ай, я слышал, что феи обидчивые, так, — сказал Генри, притом его голос звучал слишком весело для подобного вопроса. — Ты мне скажи-то, твоя Шифра как, истерики закатывает?       — Нет, все разные, как и люди, — отрезал Эхри.       — А с феями вообще как? — подхватила Салли. — Всегда было интересно.       — Так же, как и с людьми.       — А в физическом смысле? — полюбопытствовал Генри.       — Отстань, мне почем знать.       — Две ханжи нашли друг друга?       — А она где живет? — спросила Салли.       — В районе фей.       — А где это, знаешь-то?       — Знаю.       — Ты там был?       — Я не скажу, где это, Шифра не хочет.       — Иначе что?       — Ничего.       — Несговорчивый ты какой-то, Эхри, — обиделась Салли. — Я слышала где-то, что какая-то фея убила своего бывшего… Или даже двух.       — Люди тоже могут убить своих бывших.       — То есть феи, по-твоему, вообще ничем от людей не отличаются?       — Ничем особенно не отличаются. Мифов много просто, понимаешь?       — Отличаются, — засмеялся Генри. — Просто тот, кто с ними водится, заражается, видимо, загадочностью, то. И гордостью.       Эхри на это промолчал. Он снова думал об олене. Олень часто приходил во сне (или среди ночи). Впервые подошел так близко. Раньше он стоял в дверях, призрачно мелькал в зеркале. Лунный белый свет светил в окно, окрасив комнату в светло-голубой, жалюзи он не опустил, в окне ветер качал ветви кустарника и в комнате надувал занавески, и оленьи глаза — как черное стекло — блестели, и шерсть его казалась серой. Животное по-человечески вздыхало. Поступь его была негромкой и осторожной. От оленя пахло хорошо и спокойно — травой и свежей землей.       — Эхри с коллегами общался недостаточно часто, а с приходом Шифры стал нелюдимым, — критично сказала Салли.       — Я просто устал, — ответил Эхри.       — От чего?       — От хмурой погоды.       И иногда — от того, что нужно говорить, — подумал Эхри, — и придумывать, как сказать вслух то, что хорошо выходит только в написанном. Мысли стройные, слова — неловкие, и это влияет на работу с клиентами… Из-за этого наверняка уволят.       Шифра не просила его все время улыбаться, чтобы не выглядеть злым, или отрастить челку, чтобы смягчить черты лица, и потому Эхри её обманывал и уходил рано утром к феям — там люди не могли его найти.       Эхри заказал еще пива. Понаблюдал, опершись о стойку, за болтающими коллегами, с грустью вспомнил Дублин, колледж. Он надеялся, что Диего и Лори будут всегда в его жизни и они вместе будут заниматься тем, чем всем нравится.       Когда они в последний раз виделись, Эхри надеялся, что они действительно счастливы.       Вместо Диего и Лори пришли Генри и Салли.       Эхри к коллегам не вернулся, сел за отдельный столик и достал блокнот с продетой между пружинками ручкой.       Стихи, написанные в пабе, Эхри никогда не перечитывал, а Шифре говорил: не смотри, они дурные.