Волны разобьются

      Шифра оставила ему лесные цветы на пороге, перевязанные кружевной лентой. Запах сырости.       Эхри наступил на них, когда выходил с собакой перед работой.       Быстро поставил цветы в вазу, не развязав ленту. Погладил собаку, уронил ключи, они звякнули — будто что-то разбилось.       Чуть не опоздал на автобус. Побежал. Вцепился в ручку, пытался отдышаться, скользнул билетом… Свободное место у окна. Поправил наушники. Проехали мимо автобусной станции. Люди там часто бежали, опаздывали, теряли зонтики.       В мыслях — пугающая пустота. В наушниках — музыка, Эхри пытался ею заглушить тревогу: страх перед заурядностью. Реже пишет стихи.       За окном из-за тумана не видно моря. Блестели окна домов. «Опасно ли было водить в такой туман?» — думал Эхри. Свет автомобильных фар путался в водяной пыли.        Старички — куда они направлялись в такую рань? Каждую среду. Из интересного была дама с большим комнатным растением на коленях, Шивон — работала три раза в неделю в спортзале. Листья дрожали. Земля просыпалась на край сидения.       Был и старик, муж «наблюдательницы». Сидел у окна, выглядел живописно. Обнимал длинный зонтик двумя руками. В сапогах — старых, помятых, с желтыми царапинами. Одет в верблюжий коричневый свитер, рубашку синюю и плотные шерстяные брюки, и всегда коричневый толстый ремень. И выглядел он так, будто всю жизнь сидел на одном месте, у окна, обнимал портфели и зонтики, в этом же «верблюде».       Потом — высокое здание офиса, скучные лица у рецепции. Тесный офис, шкафы неаккуратно заполнены бумагами и папками, дождь в окне — серо.       Эхри поздоровался с Генри и Салли, взял кофе из автомата. Кофе шипел, брызнул на столешницу. Эхри отправился на место.       — Какие новости? — спросила Сара на рецепции. — Что-то совсем тоска.       Эхри ответил, что никаких новостей у него нет, все по-прежнему. Подошла Салли.       — Мэри выложила фотографию с её новым триумфом. Страшный, как не знаю что.       Малознакомые Эхри имена, отрывки подробностей жизней — все без контекста, контекст Эхри прослушал. Островки жизней, маленькие, одинаковые.       Во время обеда — стоял в очереди в ларек. Голодный. Много людей. Много голубей. Голуби были наглые, скользили между ногами, едва на ботинки не лезли. Эхри наблюдал за ними, а голуби наблюдали за людьми. С бутербродом подсел к Гарри и Салли, но большую часть разговоров молчал. Думал о голубях. Как те почему-то знали, что заходить в ларек нельзя, а могли бы. Люди не умеют летать. У голубей потому было преимущество. Путались под ногами, как и люди постоянно путались. Все возле ларька с одной целью, и все так же одинаково ждали чего-то и одинаково ходили кругами.       Эхри все время мысленно искал возможность уйти от любого диалога, чтобы потом чувствовать легкие уколы совести. Бутерброд был предсказуемый. Вспомнил невольно, насколько жизнь была легче, если он пил, и насколько симпатичнее и открытее казались люди, и эта мысль сильно расстроила — мысли алкоголика так и начинаются. В его семье алкоголиков нет, может, дед? От деда всего можно было ожидать. Эхри вроде бы даже помнил бутылки в углу коридора — старые, пыльные.       По дороге обратно думал о Шифре. Дождь закончился, свет фонарей отражался на мокром асфальте, в лужах. Шифра опасно вписывалась в рутину, становилась очередным знакомым действием, даже если приносила цветы к дверям. И остров, город, маленький, затыканный — и городом не назвать. Не убежать от скуки. И сам Эхри — был абсолютно бесполезный, такой же, как его жизнь, игры, стихи и отчеты.       Выгуливая собаку, ушел ближе к морю. Жухлая трава в песке, синее и красное по краям небо. Грязь, все штаны измазал.       На мокром поле встретил коров. С пастухом не поздоровался, только кивнул ему, а пастух будто сказал, как говорил однажды: ты изменился, другой какой-то. Эхри подумал — хотел бы быть другим.