Волны разобьются

      Дома — темные, колыбели — пустые, в центре — смех и музыка на скрипках. Фонари горели слабее обычного. Звезд не было, лишь темно-синий кусок неба над стеной.       Эхри знал, что в городе никого не было: Шифра вечером не пришла, а задерживался возле домов, прислушивался.       Вдохновляло: цветы на клумбах, герань на окнах, лужи на дорогах, деревья, укрытые туманом, отрешенность от внешнего мира. Но он думал — ведь так тут, только когда никого нет, а тайна накрывает пустоту в любом месте. В другой час тут так же шумно, как и везде, и сейчас музыка ему казалась красивой, а если он пошел бы вглубь их празднества — она неприятно бы ударила в уши. Зато можно молчать.       Эхри сел на скамью, глядел на дома, попытался представить, что он тут жил. И дикий, незнакомый — это его городишко, а морские волны и леса воспринимались понятными и прирученными. Он попытался представить, какого это — считать других людей загадкой и не знать, что от них ожидать, любой — чужеземец. Это удалось представить хорошо.       Эхри достал блокнот и начал писать.       Поступь, тень, в ухо — вздох. Эхри резко встал, сжал ручку, судорожно в разуме подбирал извинения и придумывал мотивы. Поискал глазами — среди тумана на него смотрел олень.       Улыбнулся, положил тетрадь и ручку на скамью, протянул руку. Олень оперся мордой об его ладонь. Эхри погладил его.       «Значит, ты мне не привиделся».       Шерсть оленя была теплой и влажной, гладкой, чистой. Эхри чесал его вдоль носа, за ухом, между маленькими рогами.       Олень мотнул головой, отошел.       Подобрал блокнот и ручку. Олень исчез в тумане. Эхри постоял немного, послушал фейскую музыку и отправился назад, в город.       А городок, с его ленивой суетой, пивными кабаками, людьми и электрическим светом чужим не показался.