Волны разобьются

      Диего приехал.       Эхри лежал, проснувшись, сжал руками край наволочки, глядел в потолок и кормил себя надеждами. Сквозь жалюзи падал свет и рисовал полоски на стене и на постере The Pogues в рамке над кроватью.       Эхри часто глядел на этот постер, вспоминал Диего и чувствовал себя отвратительно.       Когда-то он был на репетиции, сидел на тумбадоре, как на табуретке, наблюдал, как Диего настраивал гитару и рассказывал, что в Дублине ему не нравится и он переедет в Лондон или Париж.       Эхри ответил, что и там, и там грязно.       А сам завидовал, что Диего может очень легко себе позволить переехать. Для него это было как комнату в доме сменить.       Диего ответил:       — А тут чище, что ли?       — Я к тому, что переедь-то куда-нибудь поинтереснее. Хотя бы в Оксфорд-то, там поменьше туристов, понимаешь?       — Да ну, Оксфорд, что я там забыл.       — Или в деревню.       — Я родился в деревне и сейчас перееду в деревню. Не, спасибо.       — Место побольше-то будет. Купишь себе большущий дом, с садиком. А то будешь торчать в Лондоне или в Париже в какой-то мелочи за те же деньги.       — Ты в этом просто не шаришь. По глазам вижу, что тебе только предложи, мигом в Париже бы оказался. Город художников, поэтов, все дела.       — Я в Париж не впишусь, выдумал тоже.       — А куда ты впишешься?       — Та то в Нью-Йорк хотя бы. Или Южная Америка.       — Будто в Нью-Йорке мало туристов. А Южная — там же дыра.       — Я просто-то подальше хочу быть. Потом можно и обратно, если надоест.       — Америка такая себе страна.       — Зато далеко.       — Австралия тогда хотя бы, раз так далеко рвешься. И лучше не сиди на инструменте. Испортишь.       Эхри нехотя сел на пол. Диего дал ему пиво.       Потом началась репетиция. И Эхри подумал — никогда он не испытывал такого единства, общности, чистого творчества. А Диего каждый день это испытывал. Выглядел радостно, хоть занимался всем серьезно. Повезло: мозги, талант и внешность нормальная. Говорил хорошо, гладко. И одеваться всегда умел. Рядом с ним Эхри выглядел просто и грузно. Сразу на роже написано: деревня. И в одежде, и в манерах.       У Эхри слезы на глазах выступили. Представил — вставать каждый день, может, за окном светит солнце и видно красивое здание, облепленное пышными кронами, он, абсолютно счастливый пьет кофе, может, говорит утром с Шифрой, целует её в лицо и отправляется в ателье или студию, а там его ждет Диего, может, и Лори, и компания Диего — Карлос и два Коннора, настоящие коллеги, дружные, понимающие, воспринимающие Эхри таким, каким он есть. Пахнет краской, пахнет чернилами и свежей распечаткой, кто-то балуется на инструментах.       Диего опустился рядом снова, он вспотел. Эхри подвинулся ближе, хоть рука прикоснулась к влажной футболке.       — Очень красиво, — Эхри вытер глаза.       — Это тебе. У меня такая же. У тебя что, уши проколоты?       — Нет, это клипса. Я недостаточно еще бунтарен, — Эхри взял из рук бумажный мешочек и раскрыл его. — Да и иголки в уши пихать не очень-то хочется.       Это было короткое жемчужное ожерелье с кулоном-сердечком посередине.       — Красивое. Дорогое там, наверное. Буду как дама.       — Ничего не как дама. Нормально выглядит.       — А без сердечка не было? Якорь хотя бы для приличия.       — Носи, что дарят.       — Жаль, что не открывается, вставил бы твою фотографию, и все бы думали…       — Твоя мужественность от сердечек никуда не денется. К тому же, тебе нужно что-то помягче носить. А то выглядишь иногда опасно.       — Та знаю, что не денется. Спасибо. Буду теперь гламурным.       — Оно короткое, под джампер можно носить. И даже под поло.       — Надо было то мне в коробочке его преподнести. Как Ричард Гир. А то что за бедность.       Эхри посмотрел на часы. Была половина двенадцатого. Он вскочил, собака тоже вскочила, Эхри поднял ногу, чтобы не наступить ей на лапу и чуть не упал, запутавшись в одеяле.       Ворвавшись на кухню, он увидел Шифру. Она готовила кофе. Волосы собрала наверх, в большой бесформенной футболке — и тут Эхри заметил, что что-то было мальчишечье в ней, как бы она ни гордилась женскими прелестями. Как и все феи — были озорство и лукавость. Неловко держала кофейник, напрягла плечи, губу прикусила и оказалась совсем юной. Выставила лопоухие уши, и теперь сразу понятно, что фея. Такая и обмануть могла, и засмеять.       — Ты то тут со скольки?       — С половины девятого, — Шифра заулыбалась, увидев, что он в одних трусах. — Выспался?       — Вообще не слышал, как ты вошла.       Эхри помчался в душ, но оставил дверь приоткрытой, чтобы переговариваться.       — Заделай мне что-нибудь, сестрица, а то мне убегать скоро. Еще собаку выгуливать…       — А ты куда?       — С Диего договорился. Хочу попросить его о чем-то. Он сегодня выступает.       — О чем попросить? — Шифра, жуя бутерброд, оперлась плечом о косяк дверей.       На нее падало солнце.       — Песню там написать. На мои стихи.       — Ого, на какие?       — Выйду прочитаю. Или сама поищи, там, на прикроватной тумбочке. Я-то раньше так не делал, но чувствую чего-то сегодня, что надо как-то след оставить. Хотя бы так.       — Зачем?       — Ну как зачем. Попробовать жизнь ту, которой нету вот у меня.       — А мне нравится твоя жизнь. И моя жизнь нравится, потому что ты в ней такой, какой есть. Но это хорошее занятие — песню написать.       — Чего ты, Шифра, меня не поддерживаешь, а.       — Я поддерживаю. Я просто тебя хорошо знаю.       — Зря. Просто я эгоист еще тот. Эгоизм меня и толкает на всякое. Может, толкнет и на подвиг. Просто хочу, вот, чтобы меня услышали. Не меня, так от меня что-то.       — Я тебя слышу.       Эхри вышел из душа, вытираясь полотенцем, взглянул на Шифру. Она смотрела серьезно. Не улыбалась. Эхри вздохнул.       — Стихотворение я написал о том, как люди прячутся, а к ним ломятся, и штукатурка сыпется, окна разбиваются, а все из-за признаний.       Эхри пошел в спальню, натянул одежду на влажное тело. Застегнул ожерелье на шее и разглядывал себя в зеркале.       Шифра обняла его сзади.       — Откуда у тебя это?       — Диего подарил.       — Тебе идет. Эхри, помни, пожалуйста, — Шифра обошла его и взяла его руки. — Даже если Диего не возьмет твои стихи, ты для меня достаточен.