Волны разобьются

      Шифра отправила длинное сообщение с извинениями, с беспомощными попытками оправдаться, а Эхри смог только ответить: «Мне нужно побыть одному».       Чтобы избавиться от отвращения, Эхри убирался. Ревностно, заглядывая во все углы, тщательно, с фанатизмом. Дом пропах мокрой пылью, горьким лимонным запахом дешевого средства. Вспотев и преисполнившись еще большей брезгливости, отправился надолго в душ.       Стрелка часов продвигалась к пяти, когда Эхри вышел на улицу. Прошел дождь. Соль пропитала запах мокрой травы и песка. Эхри глядел вперед, воспоминания его мучили. Собака гулять не хотела — останавливалась, тоскливо оборачивалась, дергала поводок вбок и упиралась лапами. Пришлось отвести её в дом.       Из-за туч на улице было намного темнее, чем обычно. Вот-вот, казалось, должны вспыхнуть фонарики.       На крыльце «банши» никого не было. Она была в окне. Глядела грустно, возможно, и за Эхри наблюдала. Эхри кивнул ей, а та коротко улыбнулась.       Шулебан же был тут как тут. В расстегнутой куртке. Эхри ему тоже кивнул. Сам он отправлялся не зная куда. Фей в глаза видеть не хотел… Наверное, думал Эхри, к морю. Там и поле есть. Можно лечь в поле, и его долго не смогут найти.       Ухмыляясь в усы, старик поравнялся с Эхри.       — Куда путь держишь, ай? — спросил.       — Чего тебе надо-то? — отмахнулся Эхри.       — Ай, все-таки, куда идешь, ась?       Эхри подавил вздох.       — Куда глаза глядят.       — Ай да грустный ты стал, сынок.       — А ты наблюдательный, — ответил Эхри и ускорил шаг.       — С феечкой поссорился, думаешь, секрет? — Шулебан не отставал.— Знаю я их, фей этих, тьфу. Сердце возьмут и делают, что вздумается. В мозги заглядывают.       — Откуда-то ты фей знаешь, а? — недоверчиво спросил Эхри.       — А так, нету сердца у меня, — заявил внезапно Шулебан. — Отобрали мое, потом и свое. У меня там совсем другое что-то теперь. Послушай — не стучит.       Эхри остановился и посмотрел на Шулебана во все глаза. Тот усмехнулся. Сделал шаг вперед, расстегнул пуговицу на рубашке.       Неуверенно Эхри положил ладонь ему на грудь. Под пальцами ощущалось — щелк-щелк, будто кто-то ломал сухие ветки.       — Тикает, — сказал Шулебан немного горько. — Не стучит. А иногда и не тикает даже.       — И как ты живешь-то? — пораженно спросил Эхри.       — Так и живу. А люди сумасшедшим кличут.       — Никто тебя так не называет.       — Называют за спиной, будто я не знаю.       — Не называют, — упрямо повторил Эхри, не скрывая раздражения. — Что случилось-то у тебя, лучше расскажи, а не на жалость дави, а.       Шулебан взглянул на него насмешливо.       — Ай тебе-то все знать надо.       — Надо. Я к этому непосредственное отношение имею-то, между прочим. Если стоять рассказывать не хочешь, можем зайти куда-то. Выпить. Тогда и расскажешь.       — Пьяницей считаешь?       — А ты и не пьяница? — удивился Эхри.       — Пьяница, — ответил Шулебан. — Но пить с тобой не хочу.       — Это почему еще? — обиделся Эхри.       — Знаю я вас, вы над выпивкой плачете. Особенно такие, как ты, сердца отдаете.       — Ага, сам, значит, слезы-то лить склоняешься, вот и не хочешь, — Эхри прищурился. — Или и рассказывать-то тебе нечего, а?       — Есть чего.       — Так рассказывай-то, а не голову мне морочь.       — Ишь ты. Может, я не хочу рассказывать. А предупредить и пожалеть хочу, ай. Молодость я свою тоже отдал. И вижу, что ты, ай, тоже тратишь.       — Я, может, и трачу, но сердце мое к этому не при чем, — хмуро ответил Эхри. — Тут делать нечего, и все-то гниют: и ты, и я. Раз родился в дыре, где податься некуда…       — То и сердце тогда зачем отдаешь? Раз оставаться здесь не хочешь?       — Счастливым в одном месте не быть, значит, не быть и в другом.       — И думаешь, что кто-то тебе другой это счастье сделает? Я тоже отдал, думал, счастье…       — Нет, я ничего такого не думаю, — перебил Эхри. — Я её счастливой сделал, тем, что сердце отдал.       — А она тебя в ответ обидела?       — Тебе-то знать это незачем. Может, и я с ней плохо поступил. Не все сказал.       — А почему это?       — Такой я человек, скрытный. Только так близко я к ней никогда не подходил. А она ворвалась, — тут Эхри спохватился. — Ты мне тут никто, чтобы я тебе распинался. А у тебя что?       — Раз ты распинаться не хочешь, то и мне тогда с чего?       — Значит, это ты виноват был, что у тебя сердце забрали, — Эхри отвернулся и продолжил путь. — Я это уже понял, иначе ты бы все рассказал.       — Да, именно, — спокойно ответил Шулебан, поравнявшись с ним. — Я сам был виноват. Была тут такая, тебя еще не было, Марго…       Эхри тут же Шулебан противен стал.       — Ясно, кобель ты старый, — разозлился он. — Только я не такой. Я на других не смотрю и не буду. Поэтому и предупреждения мне твои-то не нужны.       — Ты б послушал уже, — обиделся Шулебан. — Будто сам тут не…       — Я же то думал, ты толковое мне что-то расскажешь. А ты просто… Твоя фея забрала то, что ей принадлежало. А у меня внутри холодно. Поэтому и банши тебя не любит, знает, что ты за человек такой…       — А сам-то свою фею не обманываешь, ась? Сам же сказал.       — Я в душу ей не плюю. Я ищу свое место. Она сама меня зовет.       Больше Эхри говорить не хотел. Повернулся и пошел прочь от Шулебана, чувствуя, как злится на него, на Шифру, на жизнь, на себя, а злость все силы выжигает.       В пабе напротив окна, где обычно сидел Эхри, была Салли. Она пила пиво, но перед ней стояла пустая пинта. Гарри нигде не было. Увидев Эхри, она там же встала и помахала рукой. Разговаривать с ней Эхри особо не желал, но чувствовал, что она его ждала. И ждала со всей ответственностью, пила аккуратно.       Эхри заказал и себе пиво и сел напротив нее.       — Чего ждала меня? Надо тебе чего, а? — хмуро спросил он.       — Тебя увидеть, — ответила Салли. — Что еще? И не все я тебе рассказала.       — Думаешь, что раз в любви призналась, так и право за мной таскаться имеешь? Я тебя уже поцеловал, а еще чего надо?       — Бесстыжий ты.       — Ну, извини, — Эхри кивнул официанту, принесшему пиво. — Извини. Просто достали меня все, сам не свой второй, а то и третий день хожу.       — Та ты давно сам не свой, — тоже уже примирительно сказала Салли. — С тех пор, как с феей той гуляешь.       — И злой я. Шулебана встретил. Ты знала, что у него сердца нет, а?       — У него и мозгов нет.       — Я серьезно, феи сердце-то отобрали. Заслуженно. Там теперь часы.       — Никто не любит Шулебана.       — Мне было его жалко.       — А сейчас?       — Не знаю, — признался Эхри. — Трудно-то жить без сердца. И теперь, получается-то, я тоже могу лишиться даже машинки и получить часы, и всегда ощущать холод.       — А сейчас что? — спросила Салли.       — Что сейчас?       — Что ощущаешь?       — Боль.       — Я не слепая, тут приглядываться не надо. А почему?       — Я право-то говорить об этом и не имею будто, — вздохнул Эхри и сделал несколько глотков из пинты.       — Почему это? Мне можешь сказать.       Эхри сощурился. Поглядел на Салли, а та спокойно смотрела, открыто, ждала.       — Не нравится мне это-то, Салли. Преднамеренно-то будто ко мне пригреваешься, как только худо случилось.       — Я тебя дольше, чем она, знаю-то. И не бойся, отбивать тебя не собираюсь. Ты мне не нужен такой. Просто любовь не выбирают. Она случается, даже если тебе не нужно.       — Я нарушал её границы, заходил. Она меня не пускала в селение. А я заходил. Почти каждый день. Вот она и зашла в мой мир.       Салли хмыкнула.       — Феи это хотят, — сказала она. — Вот они и рассказали. Они сами тебя пускают. Пуку послали. Вот так. Не хотели бы видеть тебя, навели бы туману, в болото завели или еще что выдумали. Она сама и хочет, чтобы ты к ним пошел. Медальон носишь, сердце отдал. Где принадлежишь, там и околачиваешься. А она ранила тебя.       — Ранила, — сказал Эхри. — Я в дом ей не заглядывал, но и честен с ней не был. Вот она и мою честность сама вырвала из сердца и мозгов.       Он опустил голову и стал смотреть на свои пальцы. Короткие, криво стриженные ногти. И все стало таким мрачным и тяжелым, тесным, душным, что хотелось сломаться. Еще больше сломаться.       Салли вздохнула. Накрыла его ладонь своей, а Эхри тут же руку убрал.       — Я согреть тебя хочу, — сказала она. — Ни к тебе пригреться, а тебя. Лихо ты наше, — вздохнула она. — Будто подменыш. Может, и не было никогда подменышей… А это сердца феи отбирали.       — Может, — буркнул Эхри.       — Ко мне феи давно ходят, — сказала Салли. — Я их боялась, а с детства моего они ко мне ходят. Буренка была у нас. Глаза золотые, умные. Человеческие будто, всегда мне страшно было. Мамаша меня все время коров водить заставляла. И все коровы как коровы. Воняют, мухи их облепляют. А буренка та не пахла, как корова. Всегда будто полем цветочным. Или свежей землей. И слепней на ней не было. Все хвостами по бокам бьют, а она стоит и просто смотрит. Поговорить будто хочет. А потом просто сбежала. А по ночам ко мне в окно заглядывала, но не буренка, а фея. Красивая, но я боялась её. И потом несколько раз снились мне их балы, но я то думала: сон это, а не я сама с ней к ним хожу. Я очень их всех боялась. А потом, когда ты стал с ними водиться, и они стали наведываться. Зайца вижу, а глаза золотые и умные. В поле, то в саду. А потом, недавно, начали со мной разговаривать. Я ночью выходила. Кто-то стучал. Тут ко мне и подошли… Как люди, не зверье. И сказали, что… Что худо тебе совсем и ты можешь умереть, утонуть. Что случилось что-то, между тобой и твоей феей, вот ты и в море кинешься. Сердце, наверное, на твое глядят. Вот и поняла я, что нужно мне тут рядом быть. Не хочу, чтобы ты в море кидался.       — А я и не буду, — ответил Эхри. — В детстве случилось что-то со мной, от Доменека. И я это похоронил, а отец знал, а человек он слабый и ничего не сделал. А потом я из-за нее все вспомнил и понял, почему забыл-то. Слишком больно. И слишком несправедливо. Я хотел бы забыть, чтобы все было-то… Как раньше. Но не будет теперь, я у фей в плену за то, что сердце им отдал. Но и море меня не похоронит. Потому что глупо-то это все. А ты-ка, Салли, шла бы лучше. Ничего тебе со мной не сделать и никак не помочь. И я лучше бы тебя не видел-то, чтобы не знал, что по-другому могло все быть.       Салли поглядела на него внимательно, хотела будто прикоснуться, но не смогла.       — Значит, не хочешь говорить со мной? — сказала она расстроенно.       — Нет, — сказал Эхри. — И тебе не нужно говорить со мной. Тебе же больнее. Я тебя обижаю и не могу иначе, и не знаю, как еще тебя оттолкнуть, чтобы нам с тобой не было больно допытываться, если бы да кабы.       — Ты был бы со мной, если б не было Шифры? — спросила она прямо.       — Я не знаю, — сказал Эхри. — И знать не хочу. И любить больше я тоже не хочу.       Он не заметил, как Салли ушла, и вдруг стало тихо. Он глядел в окно, почти что отсутствующим взглядом. И было две галки, они ходили кругами, черные на белом. Наблюдали, как смерть, и где-то вдали было море, сине-серая стена, твердая, холодная. Галки бродили молча, то расходуясь, то кружась, взлетали, на пару секунд и снова садились на песок. Эхри думал: это могут быть феи. Феи часто врут. Люди врут. Феи и люди — одно и то же. А люди хотят верить, что есть что-то другое. Более возвышенное и менее понятное. А на самом деле все вокруг одинаково, одинаково тоскливо, и везде ему будет сыро, даже у фей. И феи одинаково, как и люди, бесчестны, скрытны, эгоистичны. А боль будет жить, вырвалась, окропила кровью. Разве для этого ему нужна была любовь?       Он почувствовал запах Оленя. В нос ударил запах мокрой земли и травы. Он понял, что тот подошел сзади и обнял его со спины. Он почувствовал холодное, из-за дождя, прикосновение кожи к своей щеке. Эхри не обернулся, так же глядел в окно. Он увидел краем глаза — стоит виски. Олень был с виски, но не пах алкоголем.       — Зачем ты здесь, а? — спросил он. — Зачем ты со мной играешься?       — Мне очень жаль, — сказал Олень. — Мне очень жаль, что все так сложилось.       — А ничего-то не сделаешь.       — Сделаешь.       — Тебя Шифра прислала?       — Я сам пришел, — голос Оленя был меланхоличный, тихий, почти шепотом на ухо. — Я знаю, что не должен, но ты ко мне привязался, я к тебе привязался. И я хочу помочь.       Эхри вытер подбородок и понял, что он плачет.       Олень поцеловал его в висок. Поцелуй был таким же холодным, как дождь. Галок все так же было двое. Порой птицы просто птицы — думал Эхри. Эхри прикрыл глаза. Он не думал, что Олень так близко, и слишком долго длится это прикосновение, а потом и не давал отчета своим мыслям больше.       Но боль уходила. Уходила память. Но Эхри этого не знал.       Олень плакал. А Эхри нет.