Волны разобьются

      Все короче становились дни. Деревья стояли голые. На прогулках коровы встречались реже, а собака просилась домой быстрее: не хотела резвиться в холодной траве. Дождь лил каждый день, серый и угрюмый, прилипли листья к грязной земле. Ветер разрывал облака и красил небо в неприятный мутно-синий оттенок. На фоне неба — встопорщенный скелет моста. Теперь на главную землю попасть трудно. И люди плывут на маленьких лодках. Осень, говорит старина Деклан, дожди и ветра, опасно. Надо ждать весны.              Жена Стива — маленькая, шустрая, волосы длинные и черные, глаза маленькие, она была похожа на фею, все время смеялась. Сидела во время видеозвонка на коленях мужа и гордо рассказывала:              — А я в группе Стива на гитаре играю. Шумно. И на компьютере… Говорят, в компьютерной музыке нет души, а я так не думаю. Это в ИИ нет души, имитация. А в компьютер ее надо вкладывать. Иначе нельзя.              Любить такую, наверное, легко, — думал Эхри. Заходил в комнату и обнимал Шифру. Тепло все еще жило и рвалось наружу. Но его хоронила осень. А Шифра молчала. И не уходила, лепила в его комнате стеклянные мозаики и витражи. Весь дом пропах клеем. А ее руки — холодом.              — Почему ты молчишь? — спросил Эхри.              — Потому что я виновата, — ответила Шифра.              Они сидели на диване, она — у него на коленях, и ее забирала к себе неведомая бездна. За окном хлестал дождь. Тень капель — на ее лице. Катится вниз, к шее.              — Чем виновата, а, сестрица?              — Тем, что ты мне не рассказал. А я сама это из тебя вырвала.              — А я этого-то и не помню.              — Не помнишь, это да.              — Значит, и не должна ты быть виновата, — рассудил Эхри.              Поцеловал ее в висок.              — А мне почему ты сам не рассказываешь? — спросила она тихо.              — Потому что не хочу быть слабым.              — Но ты слабым не будешь. Разве сила не в том, чтобы посмотреть страху в глаза?              — Значит, я не хочу быть сильным, — Эхри откинул голову на спинку дивана, смотрел в потолок. — Жаль-то, заката сегодня не видно.              — Почему?              — Когда день-то заканчивается, веришь, что у тебя есть завтра.              — И завтра ты станешь сильнее?              — Наверное, грустить буду, что пропустил рассвет, или наоборот, что увидел. Значит, завтра наступило, а надежды-то не сбылись.              — А какие у тебя надежды?              — На существование завтра. А мост еще не построили. А у тебя, а, Шифра?              — На то, что будет так же, как вчера.              — А разве вчера было хорошо? — удивился Эхри.              — Была надежда на завтра.              — А сейчас ее нет?              — Есть, но ее все меньше.              — Почему?              — Потому что ты ускользаешь.              — Но я же тебя держу.              Шифра вздохнула. Сжала кисть его руки.              — Говорю: я сама в этом виновата. Вся кровь с сердца утекла. Я слишком сильно его сжала, когда причиняла ему боль. Как губка — высушила… Оно становится холоднее.              — Давай вместе убежим, когда мост достроят. И больше не будем об этом думать.              — Не могу, я к месту привязана. А тебя море заберет. Мне это передали птицы. Они прилетели из Калифорнии.              — Неужели заберет?              — Заберет, потому что ты не давал обещаний. Я их вырвала у тебя.              — Не говори так, Шифра. Я сам тебе все отдал, — он прижал ее к себе, на мгновение зарылся лицом в ее волосы.              — Ты боишься искренности, — сказала она грустно.              — А почему ты-то меня боишься? Моей неискренности?              — Придешь на танцы и навсегда станешь моим. И я перестану бояться.              — А имя мне свое назовешь тогда, а, Шифра?              — Назову…              — Я не хочу тонуть в море.              — Хочешь, ты это сам рассказал птицам.              Эхри группу Стивена слушал и восхищался. Музыка ревела, а голос Стивена — приятно льется. «Где твои манеры?» Слушал в наушниках, глядел на улицу — а там, как и в сердце, волновалось.              — А мне бы так хотелось уехать куда-нибудь-то. Например, во Францию. В Париж, — сказал Эхри.              — Все почему-то хотят в Париж, — вздыхал Стив в трубку.              — После Парижа можно поехать куда-то в глубинку.              — В Париже много путешественников, но ненастоящих.              — Туристы.              — Да.              Стоял посреди улицы маленького города. Немногочисленные прохожие кутались в плащи. Ругались на погоду. Собака вырывала поводок из рук. Тканевый ремешок резал пальцы, оставлял красные полоски.              — Почему ты уехал из Шотландии?              — Я не планировал, — отвечал Стивен. — Так получилось.              — Я тоже хочу уехать.              — Еще бы. Ты туда вообще не вписываешься.              — А ты вписывался?              — Я всюду могу вписаться. Это ты нет.              Темнота съедала радость. Шифра спала в другой комнате, а Эхри глядел во мглу потолка. Ловил себя на всяких гнусных мыслях. Что он на самом деле никого не любит, даже себя, а не любят себя только крайне эгоистичные люди. Садился на кровати и понимал, что ждет Оленя. И в голове гремела музыка. И слова стихов — злые. «Где твои манеры?» А он все хотел спросить, почему Олень плакал в тот день, что именно он, Эхри, забыл и в чем они оба с Шифрой виноваты. Эхри надеялся или даже догадывался, что забыл он что-то очень паршивое. А Олень не приходил. А он слишком часто начал созваниваться со Стивеном. Перестал идти к феям. Оправдывал напавшей честностью.              По видеозвонку жена Стива, — а звали ее каким-то очень диковинным именем и она просила называть ее Рейч, — показывала их дом, а сам Стив расхаживал в своем дизайнерском пиджаке и рассказывал. В каждой комнате был телевизор. Все они были старые, деревянные, с круглыми пузырями-экранами. Только в гостиной стоял современный — черный, плоский и большой. Весь дом их был полон богатой эксцентричности — только, по утверждению Стивена, большинство картин и скульптур были созданы его знакомыми, а все настоящие художники — бедные. И он просто любит экспрессионизм с постмодернизмом — вот и ищет такие шкафы, в том числе в винтажных магазинах, триста долларов за книжную полку, а это настоящий «Мемфис». У продавших не было знаний. Поэтому не в богатстве дело, а во вкусе и связях. Настоящий ли художник Стивен?              — Нет, — отвечала Рейч, — потому что нам хочется имени.              — Большинству творческим хочется имя-то. Главное-то не гнаться ради этого за трендами.              — Все равно ненастоящий, — отвечал Стивен. — Потому что я хочу стать знаменитым вопреки трендам.              Стивен ухаживал за ногтями, иногда красил их в красный, и оба с женой носили одинаковый макияж. Иногда Рейч ходила без макияжа, но носил его Стивен. Почему-то в голове Эхри это крайне совпадало с желанием Стивена прославиться.              — У тебя-то телевизор в каждой комнате. Почему так? — спросил он.              — Мне было интересно, какого это — жить не одним, а постоянно что-то видеть или слышать, — улыбнулся Стивен.              Музыка Стивена с его образом и аккуратными ногтями плохо совпадала. Стивен иногда выглядел почти неискренне, а музыка отзывалась правдой.              — И как? —спросил Эхри.              — И я их не выбрасываю. Только звук иногда отключал, чтобы не слышать.              — Ну да, люди-то тоже умеют молчать.              — А потом появилась Рейч, и мы поняли, что если в каждой комнате телевизор, то это похоже на концептуальное искусство. И можно их всех поставить вряд и сделать фотографии.              — Я не люблю телевизор-то. Шумно.              — Тут много шума. Привыкаешь.              — Слова иногда мешают друг другу. Ведь люди и телевизоры любят врать. А молчание — нет.              — Ты говоришь так, потому что сам часто врешь? — спросила Рейч.              — Как называется то, когда обман от правды отличить не можешь? — спросил Эхри.              — Самообман, — ответил Стивен.              — Наивность, — ответила Рейч.              Эхри с собакой почаще выходил в центр их забытого городка. На улице было темно. Облака на мрачном небе были как будто бы ненастоящими, пролитыми на мокрую бумагу чернилами. По обеим бокам улицы стояли длинные четырехугольные идеально ровные дома, и всё, что их отличало друг от друга, — цвета дверей. Дома прерывались такими же ровными и длинными заборами разной высоты, потом внезапно и нелогично геометрия пропадала, и появлялась лужайка, магазин или площадка для игр. Расположение деревьев осталось верным математическим расчетам: все деревья росли на одном расстоянии друг от друга, были одинаково высокими и торчали из одинаковых квадратов с землей. Напротив заборов попадалось что-то из четырёх — желтая телефонная будка, белый знак остановки, красный почтовый ящик или темно-зелёный мусорный бак. На дорогах на почтительном расстоянии друг от друга стояли автомобили. Напротив улицы — дорога с автобусами, грузовиками и машинами, и устраивающими пробки тележки с ослами. А чуть отойдешь за дома — начинается поле, дикость, грязные коровы...              …Эхри крепко держался за скользкий поручень, а Шифра крепко держала его за плечо. Собака прижималась к ногам, на поворотах волновалось сердце, Эхри думал: взобраться бы и вовсе на крышу, ощутить себя другими, чужими, самопровозглашенными хулиганами, наплевать на правила, соответствия, и поэтому он улыбался. Эхри глядел в окно, посмотрел вслед голубям, фонтаном взмывшим словно из-под земли. Они летели над крышами, тонким лесом антенн, чёрные точки на сером. Люди, стоявшие на остановках, были бесцветные и скучные, в таких же серых и неинтересных одеждах. Эхри хотел, чтобы его замечали, раздражались и ностальгировали. И дети в строгих школьных формах, с треплющимися на их шеях полуразвязанными галстуками поворачивали свои головы, вытягивали шеи и щурились, когда Эхри махал им рукой.              Люди надеялись на абстрактное «завтра» и буквы в телефонах, потому что больше не на что было надеяться, Эхри подумал, что ему хотелось бы, чтобы ему это было безразлично. Все равно он сидит на одном месте. А начало или конец века, или всё вместе и одновременно — никогда ничего особенного не происходит, только глупости. А если убежать с Шифрой, то у фей и время относительно, «вчера» и «завтра» нет. А если убежать к Стивену, то он перестанет гнить и сливаться с серостью.              Но его держит — держат люди и присутствие понятий, правило о том, что желание быть хорошим человеком — уже по сути добродетель.              Автобус остановился в самом центре города. Центр казался местом очень просторным из-за того, что там была огромная круглая площадь с невысоким памятником, но все было залито бетоном и на площади не было ни одного дерева. Деревья прятались за домами, обнимая листвой углы крыш. Возле скамеек росли высокие кустарники с худыми ветками, а посередине были голые клумбы.              Шифра просунула руку под локоть Эхри, и они вместе неспешно стали гулять. Эхри больше всего нравилось наблюдать за взлетающими птицами. Несколько раз он отпускал собаку, и та бежала к стайкам голубей, разгоняя их и иногда подпрыгивая вслед за ними, силясь поймать. Он думал, что их взлёт напоминает фейерверк водных брызг.              Они вышли в маленький парк. Хмурый и мокрый. Они шли вдоль аллеи, и Эхри думал, что хорошо здесь гулять весной и летом, когда деревья отбрасывают пятнистые тени. Зеркальная гладь озёра переливается тогда, блики танцуют, разбегаются и складываются в ослепительные тропинки. На другом берегу казалось красивее — там никто не спешил и можно было иногда наткнуться на художника. Художник писал другой берег: для него он был красивее, там деревья и крыши домов позировали, как для старинных картин.              — Жаль мы здесь с тобой, сестрица, весной или летом не гуляли, — сказал Эхри. — Тут танцы. А я бы взглянул, как ты среди всех танцуешь.              — Ты успеешь посмотреть, как я танцую.              — А успею ли я взглянуть на тебя как на человека?              — Тебе не нравится, что я необычный человек?              — Я не о том. Ведь я-то могу уехать. А ты к месту-то привязана.              — Уехать куда?              — Хотя бы в Калифорнию, вот. К Стивену. Ты красиво поешь. Представь, если ты будешь петь-то на записях, а?              — Ты знаешь, что я не могу, — ответила Шифра печально.              — Ты здесь-то цветешь и расцветаешь, каждую весну, даже если твои глаза грустные. А я ведь порастаю-то здесь травой. Твои корни-то делают тебя сильной, а меня — искривленным. Ты не хотела бы уехать-то сама?              — Нет. Мы не люди. Нам не нужны имена, нам не нужно быть известными. Нам достаточно, если слышит нас один человек.              — Я просто тоже ненастоящий-то художник, — вздохнул Эхри. — Как говорит Стивен. Мне-то мало. Есть люди, которым, как и вам, одного доброго слова достаточно. А мне кажется, если не делишься тем, чем хочешь поделиться с миром, то оно будет тлеть и ты сгоришь изнутри, вот так.              — Тебе всегда тогда мало будет.              — И всегда я буду несчастным?              — В несчастье твое вдохновение.              — Вдохновение приходит, если несчастье отступает или знаешь, что оно отступит. А коль и надежды-то нету, то и вдохновение слабое. Должно-то быть что-то кроме тоски, хотя бы злость. А злость от надежды и существует. Ведь раз человек злится, то надеется, что по-другому-то будет.              — Но Калифорнии ты не принадлежишь. Ты там чужим будешь.              — А зачем мне-то принадлежать? Ведь нужно дышать. Чтобы было много места, куда песне-то литься.              — Если ты кому-то принадлежишь, а тебе принадлежат в ответ, то мир оказывается не таким широким.              — Поэтому-то и тоскую, Шифра, что если что, то со мной поехать не сможешь.              — А ты очень хочешь?              — Всякое может быть.              Собака перестала бегать вокруг и теперь близко вертелась возле обоих, и норовила попасть под ноги. Шифра крепче сжала руку Эхри: она едва об нее не споткнулась.              — Это плохо-то, наверное, — сказал Эхри. — Что я хочу-то творить, чтобы иметь контроль. Контроль над своими мечтами, вот. Что до сих пор думаю о Диего и Лори. Что мне нравится идея могущества. А не самого творчества.              — Жизнь непредсказуема.              — Я-то не хочу спешить и предсказуемости хочу. Но только в событиях-то определенных. И эгоистично это. Предсказуемым в плане того, что мои планы, вот, сбываются, а не что жизнь идет одинаково.              — Слишком многого желаешь, — улыбнулась Шифра.              — Тебе-то легко говорить. Ты могущественна.              А потом вечер. Эхри румяный после холода. В доме тепло. Пахнет свечами. Желтый свет лампы. Окна домика напротив тоже горят, где живет банши с ее мужем, и будь Эхри счастливее, думала Шифра, он бы понял, что счастье состоит в таких моментах, в спокойном уюте, тепле, когда грустная осень обволакивает ласково маленькие дома и жизнь хочется ценить за ее простоту. И что желают люди покоя и уюта, а Эхри молодой и этого не понимает. А может, и она, Шифра, правде в глаза не смотрит: что и выставки, выступления хочется в одни дни и такое умиротворение — в другие. В парке городском ей не понравилось: слабое зеленое пятно на фоне бетона. Другое дело — родные леса… А люди летом и весной прячут прозрачность и тривиальность этой зелени под танцевальными туфлями. А осенью и зимой даже убегают в темные шумные ночные клубы. А Шифра грустила. Ждала, когда заварится чайник.              А Эхри переписывался со Стивеном. И больно было Шифре думать, что Стивен со своей энергией и сбывшимися мечтами вскружит Эхри голову, и птицы правы окажутся.               — А кем ты работал? — спросил Стивен в сообщении.              — Клерком. И назад пути нет, — напечатал Эхри.              — Почему? Тебе не нравится?              — Не нравится. Я хоть и внимателен, но могу ведь что-то не понять и сделать всё точно, но в точности неправильно.              — А кем бы ты хотел быть?              — Кем-то творческим.              — А почему не стал?              — Жизнь не изменилась, когда я этого хотел.