world war F

Персонажи: Чунхон, Ёнгук Ключ: нога, солнце, огнедышащий дракон Они вообще-то завтракать собираются, когда Чунхон открывает холодильник и тут же отскакивает от него с громким "ой". Ёнгук отрывает взгляд от айпада, на котором ещё минуту назад проверял почту, и недовольно смотрит на Чунхона. — Что это? Тот не отвечает, только хлопает глазами беспомощно и прижимает к груди какую-то тёмно-зелёную штуковину. — Похоже на яйцо. Только не понимаю, зачем надо было пихать его в холодильник, — Чунхон вертит его в руках, разглядывая со всех сторон. — Классно сделано, хён. — Я-то тут при чём? Чунхон хмурится и кладёт яйцо на стол. — Я бы подумал, что настоящее. Тяжелое такое. — Страусиное разве что, — скептически бросает Ёнгук и возвращается к проверке почты. Чунхон хмыкает и постукивает ногтем по поверхности яйца. — Драконье тогда уж. Где-то в этот момент у них начинаются проблемы. Чунхон забирает яйцо к себе в комнату, ставит в пустой цветочный горшок на полку и забывает благополучно, только пыль протирает раз в два дня, может, реже, только за это ему от Ёнгука прилетает, что не круто совсем. Как-то ночью Чунхон слышит тихий стук, а следом за ним треск и пронзительный писк. Он сваливается мешком с кровати, шарит вокруг в поисках выключателя, а, когда комната озаряется мягким оранжевым светом настольной лампы, с трудом подавляет в себе желание заорать. За ним внимательно наблюдает пара ярко-жёлтых выпученных глаз. — Чунхон, чем ты тут занимаешься, — голос Ёнгука звучит сонно и недовольно, когда он появляется в дверном проёме. Он хочет ещё что-то добавить, только замечает обломки скорлупы на полу, ну и… — Хён, это дракон, — Чунхон не знает, чего в его голосе больше: паники или истеричного веселья. — Я вижу. — Хён, но это, блядь, дракон, — Чунхон вообще-то не привык так выражаться при Ёнгуке, но он на самом деле не знает, что ещё можно сказать, когда посреди твоей спальни сидит тридцатисантиметровая фэнтезийная ящерица: крылья, хвост, зубки крохотные. Тёмно-коричневый такой, со взглядом внимательным. Не мигает почти, только пялится на Чунхона, словно пытаясь загипнотизировать. А потом как-то резко вскрикивает и несётся на своих коротеньких лапках к Чунхону — тот от неожиданности дёргается неловко, плечом в стену въезжает и шипит сквозь зубы. Дракон — махонький совсем — устраивается у его ног и обвивает хвостом щиколотку. — Всегда мечтал о домашнем драконе, — посмеивается Ёнгук, только по лицу видно: ни хрена ему не смешно. Чунхон, впрочем, тоже всегда хотел какую-нибудь домашнюю животину, так почему бы и нет? Ни на какие имена дракон не отзывается — дракон и дракон; растёт быстро, жрёт, что дадут, ни на кого зубы не выпускает первые недели три, а потом как-то хватает Чунхона за ногу: тот его за крылья дёргает и разглядывает — крови много, конечно, но Чунхонн вроде как заслужил. Врач осматривает рану молча, принимает версию о тупой соседской собаке, только когда они из кабинета выходят, понижает голос и говорит, мол, опасно аллигатора дома держать: оттяпает что-нибудь обязательно. Чунхон потом весь день задумчивый ходит, гладит дракона ласково по чешуйчатой шее, а потом говорит ему — серьёзно так: — Ты же лучше крокодила какого-то. Дракон довольно жмурится и машет длинным хвостом. Растёт он на самом деле быстро — через месяц уже с хорошую собаку размером. Есть начинает совсем всё: мясо, фрукты, овощи, корм собачий, но чаще всего мебель. Ёнгук его за это запирает в чулане, а тот швабры в отместку грызёт. Так они и воют недели полторы, а потом Ёнгук притаскивает откуда-то табуретку и вручает дракону: — Жри уже, зверюга. Ёнгук, вообще-то, успел привязаться к нему, хотя отрицает это всеми правдами и неправдами. Только Чунхон замечает в его глазах едва ли не нежность, когда дракон семенит торопливо из кухни в гостиную. Правда, когда тот делает первые попытки взлететь и едва не сшибает новенький макбук, Ёнгук, кажется, готов поотрывать ему крылья. Окна в доме они зашторивают всё время, хорошо ещё загородом живут, так бы точно проблемы были: дракона так просто не спрячешь. Тот, правда, и не рвётся на улицу, предпочитает в ванной прятаться или у Чунхона под кроватью. Чунхон забывает зашторить окно в гостиной всего один раз: отвлекается то ли на звонок от Чоноп-хёна, то ли на сообщение в фейсбуке, а потом находит дракона замершим на подоконнике и зачарованно смотрящим на солнце. — Эй, брысь, дурак! — Чунхон пугается на самом деле, боится, что увидел кто-нибудь из соседей. Стаскивает дракона за хвост на пол, смотрит укоризненно, мол, думай, что делаешь, идиота кусок. Тот смотрит виновато как будто бы и, демонстративно отвернувшись, дефилирует Чунхону в комнату. Запах дыма тот чувствует не сразу: с работы возвращается Ёнгук и они болтают ни о чём, стоя на кухне, смеются вроде как. Только не до шуток становится, когда Чунхон забегает в комнату и видит горящую штору и дракона, который сидит, деловито в неё закутавшись. Кое-как они с Ёнгуком тушат злополучную штору, ну и дракона тоже, Ёнгук устало валится на кровать и таращится на дракона как на привидение какое-нибудь. — А я до последнего надеялся, что это просто динозавр какой-то. Чунхон валится на пол, тянет на себя динозавра своего доисторического и хохочет, хохочет, хохочет. — Он же не будет дальше расти, как думаешь? — Чунхон валяется на диване, положив голову Ёнгуку на колени. Тот пожимает плечами. — Надеюсь, что нет, или нам придётся купить для него ангар. — Это какая-то тупая идея была. Ну, оставить его. Ёнгук, кажется, веселится над чунхоновым вопросом. — Об этом раньше париться надо было, а что сейчас сделать. Вообще думать обо всём поздно. Тогда, как только яйцо увидели, надо было узнать, откуда оно взялось, чьё это яйцо, ну и всё такое прочее. А теперь радуйся, что зверь такой классный есть, — Ёнгук чешет дракона у основания крохотных рожек, и тот едва не урчит от удовольствия. Чунхон вздыхает устало и прикрывает глаза. Дракон — это всё-таки круто, круче, чем любая собака или единорог какой-нибудь. Дракон жизнерадостно хлопает крыльями.