(не)известное

— И который это раз за неделю, Степанова? Тихонов хмурится, ровняя стопку отчётов. До окончания смены ещё около полутора часов, и остатки какого-никакого хорошего настроения сейчас исчезают совсем уж бесследно. — Всего второй, Константин Владимирович. Света безразлично пожимает плечами, слегка выпячивая нижнюю губу, обхватила себя руками, стучит пальцами по предплечью. На него не смотрит, изучая доску с фотографиями. Выглядит так, будто не своровала в очередной раз мешок конфет в местном ларьке. Ногой притоптывает. — Света, Света… Ты же девушка умная, сообразительная. Вон, слышал, учёбу в городе закончила. Так зачем ты сейчас этим цирком занимаешься? То конфеты, то хлеб, то сода… Тихонов устало трёт виски, откладывая отчёты в сторону — на самой верхушке знакомое лицо, и лучше бы он его не видел, в самом деле. Ни так, ни в живую. Смотрит на девчушку. Практически отличница, насколько он помнил, тихая, скромная, сейчас стоит ощерившись, словно раздраженный щенок или… — А тебе я что говорил, Пятифан? Ещё раз попадёшься — точно в обезьянник посажу. Иди давай. Мальчишка за оконными стёклами привычно рычит, огрызаясь, на Иванова, когда — Тихонов уверен — тот его снова подначивает. — И пример плохой подаёшь. Ромка и сам не подарок, а тут ещё… Вот чего ты добиваешься, Степанова? Уже МарьИванну до заявления довела. Но Света молчит, и совершенно бессовестно надувает шарик из жвачки, последней каплей терпения лопнувший в мерном гуле полицейского участка. — Впрочем, не моё это дело. Зачем тебе нужно каждый раз…цитирую: «смотря прямо в глаза!»…воровать хлеб и соду… Просто предупреждаю: ещё одно подобное заявление, и я завожу дело. Потому что это уже не шутки, Степанова. — А что, если я хочу быть Тихоновой, Константин Владимирович? Спрашивает она и поднимает на него выжидающий взгляд серых глаз. Смысл вопроса доходит до него не сразу — он мужчина рослый, многое повидал, и додуматься до такого объяснения смог бы только после тщательного разбора поведения девчонки — на которое ему было почти также всё равно, как на почти загубленное пятифаново будущее. — Прекрати шутить, Степанова. — А я и не шучу. Знаете, зачем я вернулась сюда, в маленький посёлок, когда могла спокойно жить в городе?.. — Нет, Степанова, и не хочу этого знать. — Ради вас. Только ради вас, Константин Владимирович… — Хватит. Она гаснет так стремительно, будто не распалялась совсем. Отводит взгляд, сильнее выпячивает нижнюю губу. Но продолжает упираться руками о его стол. Тихонов замечает мелькнувшие золотые кольца-серьги среди светло-русых растрепанных волос. Вздыхает тяжело. Смотрит на часы. — Моя смена заканчивается через… час. Мы можем поговорить… — Можем. Спасибо, Константин Владимирович. -… после того, как я закончу. Он закатывает глаза, всовывая лист с улыбчивым лицом куда-то в середину стопки. Один наедине с головной болью.

***

Выходя из участка по прошествии времени, Тихонов, честно говоря, надеется не увидеть никого, но понимает — Степанова вряд ли отступиться, если правду говорила про причину возвращения. И поэтому видит двоих — саму Свету, курящую недалеко от его машины и… смолящего рядом Пятифана. — Убери сигареты! Шепчет она спешно. — Поздно. Он останавливается напротив них, протягивает руку. Пятифан с раздраженным видом протягивает пачку и топчет окурок ногой. Тихонов выжидающе смотрит. — Ты тоже. — Я совершеннолетняя, паспорт имею. — И хулиганством занимаешься, молодёжь портишь. Отдавай сигареты. Света куксится, но отдаёт. Пятифан смотрит на него злобным волчонком. — Я тебе что говорил, Пятифан? Чтобы ты домой шёл. Скоро стемнеет совсем. — Я и в темноте дойду. — Не упрямься, Ром. И не волнуйся. Всё в порядке будет. Он скалится и хмурится, глядит на Степанову в ответ. Но послушно уходит, провожаемый пару минут взглядами в спину. Света юркой лисицей оказывается у самой машины. — Итак… Начинает она, садясь на заднее сидение, и Тихонов в очередной раз убеждается — она ещё ребёнок. -… Ты, в добавок ко всему, покупаешь Пятифану сигареты. — Это к делу не относится. Уязвлено, вперив взгляд в окно. — Смотря к какому. Не может сдержать улыбки Тихонов.

***

Останавливает машину во дворе своего дома и поворачивается, опережая поток колкостей. — Мы всё обсудим, и ты пойдёшь домой. Насколько я знаю, ты живёшь недалеко. — Вы смотрели моё досье? Кокетливо спрашивает она. — Да. Усталым голосом усталого человека. — Здесь… довольно уютно. Я не ожидала. Ой, а что это за маленькая прелесть?! Пока Тихонов закрывает дверь, снимает куртку и разувается, мимоходом осматривая собственное жилище, успевшая снять верхнюю одежду раньше Степанова сюсюкается с собакой — небольшой чёрной дворняжкой, прибившейся к его дому где-то два года назад. — Моська. — Привет, Моська. Мо-о-осенька. Где у вас здесь ванная, Константин Владимирович? — Вторая дверь справа по коридору. — О, нашла. А мыло? Полотенце? — Мыло с краю, полотенце на двери. Пока Степанова моет руки, Тихонов поправляет свитер, отмечая едва заметный животик, ещё раз осматривает… приемлемый дом и… вполне приемлемую Моську, энтузиазм коей легко перекрывает растрепанную шерсть. Итак… разговор, который он абсолютно не знает, как вести. Но который провести нужно, чтобы девчушка перестала витать в облаках, и вернулась к перспективам жизни в городе. — Кухня там? — Да. В холодильнике картошка, если ты проголодалась. — Хорошо. Спасибо, Константин Владимирович. Итак, разговор.

***

Глядя, как Степанова по-хозяйски невозмутимо режет огурцы (предположительно, в салат, если судить по кастрюле и помидорам на столе), Тихонов невольно вспоминает слова и упрёки коллег: «Жениться тебе надо, Тихонов» «А то один бобылём ходишь» «А ведь лейтенант» «Ты даже не представляешь, какое это счастье, иметь рядом ту, что всегда приготовит что-нибудь вкусное» «Или поцелует в щеку утром, когда на работу пойдёт провожать. Это, между прочим, не важнее еды!» «Заработаешься, не заметишь, как жизнь пройдёт. И останешься в старости один» «Да… хех… в постели холодной спать тоже удовольствия мало» Понимая, что раньше не задумывался о браке. Были, конечно, мысли по типу «однажды женюсь и детей заведу», но где мысли, а где размышления. Ну, а когда задумываться? Зачем? Готовит он сам для себя, тем более, что любит это делать, для утренних провожаний есть Мосенька, а для постели всегда найдётся женщина, связь с которой ни к чему его (и её) не обяжет. Во-первых: не до обязательств. Во-вторых: найдётся именно женщина, а не девчонка лет двадцати отроду. — Итак, Константин Владимирович, как вы к этому относитесь? Спрашивает Света пытливо, заканчивая с помидорами. Не верит своему счастью, втихаря подкармливая собаку и наблюдая за задумчиво достающим из шкафа вазочку конфет мужчиной. — К тому, что ты самолично вызвалась делать салат, Степанова? Или к чему? — И к салату тоже, конечно, но, в основном, к… этому. К тому, что я ради вас приехала и ради вас… воровала. — А как ты думаешь, я должен к этому относиться? — Не знаю. Света пожимает плечами. Чайник кипит, салат готовится, картошка разогревается, и только радостная Моська топотом своих лапок нарушает повисшую тишину.

***

— Я была влюблена в вас с класса десятого. Если не девятого даже. Как сейчас помню: нас Ульяна Сергеевна собрала, мол, класс, сейчас придёт милиционер и побеседует с вами о вреде курения Наши тогда так заржали ещё, всё-таки почти выпускники, курил там каждый второй, а им лекцию читать собрались. Ну, и я тоже смеялась. А потом зашли вы. И… это глупо, что я назову вас самым красивым на свете?.. Да, наверное, глупо. Ну, вы меня тогда очень поразили. Я же в милицию тогда не попадала, и думала, что там только дядьки какие-то, как в боевиках, работают. А тут вы. У нас ещё вся школа, как на подбор, в прыщах ходила, страх и ужас, ругались все, матерились. А вы — мало, что красивый, так ещё и интеллигентный такой… С ума сойти можно. И голос у вас такой… ровный, уверенный, спокойный… Наши-то как гаркнут, так всё воронье разлетается… Можно, я покурю? Тихонов сидит перед ней, понимая, что совершено не помнит ни «русых волос», ни «пораженного взгляда», не помнит её, как человека, только как фотографию в личном деле. Кивает, на автомате обжигая язык крепким чаем. Моська чёрной юлой крутится у его ног. — В верхнем кармане. — Ну… Я никому об этом не рассказывала. Ленка бы обсмеяла, а мать… не поняла. Думала, пройдёт. На мальчишек постаралась внимание обращать — и куда им было до вас. В десятом классе с Витькой Копыловым поцеловалась — не зацепило. В городе, когда переехали, отвлеклась немного. Роман с одним сокурсником закрутила. Он на вас похож был… Света неловко смеётся, покраснела, сгорбилась и уставилась пустым взглядом через стекло полуопустевшей вазочки. Тихонов слушает, с каждым словом тяжело вздыхая. Это неправильно, пусть что-то внутри и ёкает от её исповеди. Хочется остановить, сказав «хватит, можешь не продолжать». Но… что он скажет после? Ей, которой нужно выговориться? -… Но и с ним не сложилось, как бы я ни старалась убедить себя, что подростковое — пройдёт. Не прошло, Константин Владимирович. Спустя почти десять лет — не прошло… На последнем курсе… пойму, если осудите, сама себя до сих пор сужу… закрутила роман с женатым. Был старше меня лет на двадцать. Подумала, может, дело в этом?.. Как психологи говорят…«отца не хватало»?.. Было похоже, да только эта паскуда такой сукой оказался… Столько вымотал нервов. И мне, и Наташке… А сколько она мне волос выдрала при встрече первой… Расстались. Учёбу закончила, диплом защитила. А забыть не могу… Как проклятье какое… Света открывает окно, впуская в комнату прохладный вечерний воздух. Садится на подоконник, закуривает. -… Вернулась вот. Дай, думаю, посмотрю. Может, поседели Вы, старик уже, и зубы все растеряли. — И как? Он легко улыбается, чувствуя что-то неясное, волнительное, щемящее. Давно забытое. — Как? Ещё красивее стали. Тогда несерьёзный всё равно какой-то были, молодой, а сейчас — опора. И морщины вам к лицу… и… пойду я, наверное. Света докуривает, оставляя окурок в пепельнице, слезает с подоконника. Усталая, смятенная. Тихонов замечает, что она сейчас в том самом возрасте, когда почти невозможно угадать — взрослый перед тобой человек или ещё подросток. Потому что имеются и те, и те черты. Моська к ней подскакивает, руку лижет непепельную. Света улыбается. — Темно уже… Говорит Тихонов, прокашливается, отводит взгляд. — …Оставайся.