(не)известное

— А у меня одежды сменной нет. Говорит растерянно Света, осматривает джинсы и кофточку, хлопает рефлекторно по карманам. Поднимает на него серые глаза, хлопает ресницами. — Я дам… что-нибудь. Говорит Тихонов. — Постелю на диване. Узковатый он, конечно, но что есть. — Спасибо. Я пока… со стола уберу. Они оба в какой-то прострации, и только Моська живым чернильным пятнышком беспокойно носится от него, остановившегося в дверях, к Степановой. Хвостом виляет, и тявкает вопросительно, топоча когтистыми лапами. Тихонов загадывает, поворачиваясь спиной, вспоминая, осталось ли в шкафу более-менее приличное постельное. — Не вертись под ногами, Мосенька, а то посуду на тебя уроню! Хмыкает.

***

Постельное находится, и, расправляя диван, Тихонов все ещё переваривает произошедшее. То, что Степанова всё ещё влюблена в него ясно, как солнечный день. Потому что это видно и по её внешнему виду, и по голосу, и по повадкам. По взглядам, в конце концов, что она кидала на него. Таким тоскливым-тоскливым, болезненным, немного затравленным, и блестящим от теплящейся там надежды. Такой же взгляд был у Моськи, когда Тихонов наткнулся на неё зимним вечером… Нашёл, с кем сравнивать! Вот только… влюблена ли Степанова именно в него, а не в созданный девичьей фантазией образ? Ведь часто же бывает — увидели, пару фраз услышали, надумали невесть что, а потом в участке слёзы горькие льют. «Обманул!»… или того хуже. А если и правда в образ? Тихонов же в то время другой был, мыслил иначе, а сейчас и усталость, и спину порой ломит, и волосы скоро седые пойдут. Как такого любить? — Константин Владимирович, я… мы… посуду помыли. — Костя, Степанова. Здесь никого, кроме нас, да и после твоего рассказа как-то неправильно тебе меня по имени-отчеству называть. — Хорошо, Костя, мы с Мосенькой со стола убрали. А ты обещал вещи дать. Сменные. Он оглядывается на них. Света о косяк оперлась, рукава до локтей закатала, и волосы за шиворот убрала. Смотрит тепло, с мягкой, красивой полуулыбкой. Моська у ног её сидит, радостная, язык высунула. «Доходился бобылём», думает Тихонов, «Уже вон как сердце бьётся». — Да, сейчас. — Я пока в ванну схожу?.. — Конечно. Полотенце с верхней полки только возьми.

***

Моська на простынь заправленную прыгает, хвостом виляет, руку лижет, ластится, стелить мешая. — Понравилась она тебе? Хмыкает Тихонов весело. Мосенька восторженно тявкает, когда он её за ухом чешет. — Да, хорошая. Кое-как заканчивает: Моську сколько не сгоняй, всё равно под руку лезет, совсем разбаловал. Выпрямляется, к шкафу подходит. В зеркало, прикреплённое к дверце смотрит. И как такого любить можно? Взгляд усталый, морщины на лет десять старят, щетина почти недельная. Кошмар, а не мужик.

***

Тихонов не удивляется, когда слышит тихий скрип половиц и открывающейся двери. Почему-то был уверен, что Света придёт. То ли невыяснившая ситуацию до конца, то ли непривыкшая к тишине деревенских домов, то ли захотевшая побыть с ним. — Кость… можно с тобой лягу? Холодно. Он не отвечает, но двигается к стене — еле слышный скрип кроватных пружин прекрасно озвучивает его мысли. — Спасибо. Света ложится рядом, поворачиваясь к нему лицом, прижимает руки к груди. На ней только футболка, и лунный свет скользит по светлой коже её ног. Очевидно, шорты оказались слишком большими, раз только футболка доходит до середины бедра. Тихонов накрывает Степанову одеялом, прижимает ближе, чтобы не спала на самом краю. — Если тебе неуютно, я… уйду. Шепчет она ему почти в адамово яблоко. — И будешь мёрзнуть на диване? Спи уж здесь, мне вполне… уютно. — Я… рада. Хихикает, обдавая кожу горячим дыханием, посылая мурашки по всему телу. Тихонов выдыхает, закрывая глаза, кладет одну руку под голову, другую — вдоль тела. Пытается уснуть, но сон не идёт. Мешает ли непривычное тепло рядом, или светлые волосы подбородок щекочут, или всё вместе и чужое неровное дыхание — непонятно. — Кость, а я тебе нравлюсь? Хоть чуть-чуть? — Нравишься. Иначе бы домой без зазрений совести отправил. — Чуть-чуть? Или… — Или. — Кость, я… на самом деле понимаю. Тебе ведь я, именно я, не нравлюсь. Тебе просто нужен кто-то рядом, чтобы готовил, стирал, любил. Призналась бы тебе на ночь глядя та же МарьИванна? … — Ей почти шестьдесят, Степанова. Спи. — Ну, хорошо. Какая-нибудь моя ровесница, может, года на два-три старше или младше? — Мне, что, поцеловать тебя, чтобы ты перестала вопросы задавать?.. — Да. Тихонов пытается разглядеть выражение её лица. Хитрое? Взволнованное? Решительное? Но видит в тусклом лунном свете лишь очертания фигуры, укрытой одеялом. Выдыхает, на локоть опирается, за подбородок лицо приподнимает, успевая разглядеть зажмуренные глаза. Целует. Губы у Светы мягкие, отдают немного шоколадными конфетами. Отвечает она нежно, отчего сердце сильнее прежнего ёкает. Руку на его щеку кладет, ласково гладит. Тихонов отстраняется, обратно ложится. Света к его груди льнёт, обнимает, ладони тёплые на спину кладёт. — Спи, Степанова. Говорит он устало, и целует её в кончик носа, отчего, ему кажется, Света расплывается в широкой радостной улыбке. Улыбается уголками губ сам, заражаясь, прижимает её к себе. Крепко так, как, наверное, давно уже никого не обнимал.

***

Утро встречает его яркими солнечными лучами, пустой половиной кровати, шорохами на кухне, и приятным запахом оладушек. Тихонов встаёт, подтягивается, заправляет постель. Идет на кухню, останавливается в дверях. Света в явно большой для неё футболке, спавшей с одного плеча, крутится у плиты, напевает песенку себе под нос, пополняет периодически тарелку с оладушками. Моська волчком крутится вокруг, безуспешно тянется, поднимаясь на задние лапки, к столу, принюхивается. — Жди, пока останет. Говорит ей Света и оборачивается, когда Моська, наконец, замечает его и спешит поприветствовать. — Не думал, что ты такая ранняя пташка. Улыбается он, чешет Мосеньку за ухом. До работы ещё целых два часа, если не больше, а Света уже успела приготовить почти целую гору. — Не спалось. Пожимает она плечиками. Красивыми, округлыми. И сама она тоже красивая, уютная. Родная. — Садись, почти готово. Доброе утро, кстати.

***

На работу его провожают поцелуем в щёку и вручением свёртка (что успела!) с оладушками. Тихонов тихо смеётся, обнимает в ответ, касается губ с явным вкусом шоколадных конфет. Минут пять не трогается с места, наблюдая за её уходящим силуэтом в боковое стекло. Обходит расспросы и хитрые взгляды в участке, отвечая односложно или не отвечая вовсе. Потому что ещё… сложно сказать, что между ними. Надолго ли. — Хорошая девчонка, эта Степанова. Говорит в обед болтун-Иванов. Тихонов поднимает на него взгляд. Сгорбленный Пятифан (в этот раз не я это! а мы проверим) тоже смотрит. — Добрая, красивая. Не была бы влюблена — приударил бы. — Ты женат. Говорит Люда, подходит к столу. — Действительно, Кость, хорошая девушка. Порядочная… неопытная только ещё, но это поправимо. В посёлок ради тебя вернулась… — И многие знают, что ради меня? — Да не, только мы. — Она мне рассказала, по секрету. С братом моим младшим училась, вот и доверилась. А этот подслушал… чёрт ушастый. — Но-но! Я просто мимо проходил. Тихонов вздыхает. Всё это теперь кажется идеей если не плохой, то точно не очень удачной. Она привыкла жить в городе, к быстрому темпу жизни, и вообще ещё молодая девушка. Он же предпочитает размеренность, и вообще практически старик. Опускает взгляд на свёрток. Оладьи ровные, пышные, вкусные. Вспоминает сегодняшнее утро, отчего тепло разливается на душе. Решает. Пусть всё идёт, как идёт. А там видно будет.