Скажем бабочкам нет

Антон выскакивает в холод сбитый с толку. Нервно кусает губы, оборачивается единственный раз на чуть покосившийся старый дом, на скрипучую входную дверь в сени, на криво подвешенную подкову рядышком с полкой и старое радио. Там, у окна, его провожает зареванными глазами Полина — она выскочила в коридор за считанные мгновения до того, как он разъебался с замком куртки и, брякнув что-то, не успела даже попрощаться — Антон уже скользнул на мороз. Полина милая. Нет, правда, очень уж она мила в своем легком черном платье, с аккуратным носиком и пушистыми ресницами. Она сладкая. Умная, приятная и глоток колодезной воды после ржавчины из-под крана, она спасение в этом тухлом месте, в убийственной тиши поселка. Антон пальцами стирает с губ улыбку, стирает чужой поцелуй и мотает головой, выскакивая за высокую шаткую калитку. Хлопает дверца и он не смеет оглядываться, бросаясь в темень до следующего фонаря. Руки в карманы куртки, рюкзак на правое плечо и весь из себя он насупленный воробушек. Весь из себя он бойкий и растрепанный. Юркает на протоптанную в сугробах тропинку, пиная пред собой одинокую ледышку. Шаг. Подбегает. Тропа узкая, извивается меж выглядывающего местами остатка гравия, битых кирпичей и Антон спотыкается, пока добирается до укатившейся льдины. Все это очень странно. Все это очень спорно. Если так подумать — он предал Ромку. Рассказал Полине про его умысел со спектаклем, смеясь вместе с ней, почти радуясь тому, как она задиристо на его слова фыркает. Он слышал, видел пред собой картину, сидя около тумбы посреди тесного коридора: вот Полина накручивает черный гладкий локон на палец, вот смеется и на щеках ее — еле заметные ямочки, вот она морщит аккуратный вздернутый носик. На лице ее хоровод слов, мыслей, эмоций. В ледяных глазах — шалость. Антон промахивается. Запинается о собственные ноги и чертыхается. Нет, если подумать, то есть причины на его поведение. Это ведь бесчеловечно — напугать девчонку, кинуть ей под ноги маньяка. Он, Ромка, сам бы обделался, не так ли? Так… Хотя и Антон не мог себе представить, как оправдывался потом перед Морозовой за свой поистине гадкий проступок, бегая за ней до самого дома. Он бы таскал за ней футляр? Искал ночами вместе с Алисой подснежники? И как вообще объяснить ей, что он, Антон, пытается извиниться за проступок перед девочкой? — Прости, проебался. — Буркает себе под нос Петров и сильнее пинает лед. Он катится пару метров волчком и застывает. Антон, на секундочку, тоже. И снова подбирает шаг. Нет, это глупо. Зачем ему вообще извиняться за все это? Полина вряд ли обидится настолько сильно, что ему придется выкупать ее вину всякими милостями. Но… Он ведь ей нравится. Она ведь его поцеловала. Антон смущенно зарывается носом в ворот куртки и под ней облизывается. Это конечно круто, кто ж спорит. Папа говорил, что впервые поцеловал девушку в четырнадцать, два года отсюда. Получается он даже круче папы? Или это с Полиной так повезло? Ей ведь одиноко… Он прекрасно помнит, как она перекатывалась с носка на пятку, спрятав руки за спиной, стоит ей заговорить про Вену. Так самозабвенно и увлеченно, что она забывала держать строгое лицо и шикать на проворную кошку на шкафу. В такие моменты уж очень хочется взять карандаш, лист бумаги — хоть из тетради в клеточку — и запечатлить. Если не он запомнит до конца, так этот заведемо святой клочок бумаги. Полина мечтала о Вене. Вдруг она вправду зацепилась за первого, кто вправду ее услышал? Он ведь стоял чуть ли не разинув рот, стоит ей только лукаво блеснуть глазами и заговорить про якобы дорогую скрипку. Да что там дорогую? В руках музыканта и деревяшка будет петь, только умей. И она умела. Антон вправду разинул рот: от красоты ее, от ласки со скрипкой, от бегающих по грифу пальцев и музыки. И пронзившей ногу боли тоже рот раскрыл в немом крике. Только вот… Он бы не отвлекся, если бы почувствовал искру, да? Так часто говорят про искры, химию, толчок и сдавленную грудь, спертое дыхание. А Антон просто смутился, стоит только девочке податься вперед. Это было невинно. Наверное. Совсем не так, как в маминых фильмах и не так, как он видел между родителями раньше. Она просто ласково касалась из раза в раз, поклевывая диковинной птичкой, оставляя на губах сладкий ягодный блеск. Кажется малина. Это смущало, но никак не будоражило. Антон тогда растерянно прикрыл глаза, пряча за ресницами собственную глупость и мысли укрывая темнотой. Прочь, пока руки находят место на тонкой спинке и покоятся меж лопаток. Он обнимает, придерживает, где-то там огонек заботы, но… Все. Иначе он не перевел бы взгляд на дверной проем, иначе не увидел бы эту кривоватую, в чем-то даже кровожадную улыбку. Ледышка под носком ботинка раскалывается втрое. Почему три? Всегда три. Трое пропавших, трое ищущих подростков, три часа дня и три сыграют в предстоящем страшном спектакле. И подснежников у Ромки было тринадцать, их в этом круге трое. Ромка… Перед Ромкой было откровенно стыдно. Он-то рассчитывает на товарища, а товарищ слизывает с губ Полинин блеск. Еще страшно. Антон помнил слишком хорошо, как под их ногами кряхтел Сви- Семен, лежа в снегу и собачьем говне. И тогда он боялся их всех, помимо Бяши. Себя, Семена, Рому… Рому особенно боялся, когда кривая его ухмылка сменилась гримасой удовольствия, когда он совсем по взрослому нахмурился и оскалился, когда матом залился на лежащего пацана. Его наверное можно оправдать, у него там вроде батя сидит, страх в доме, но… Он-то, Антон, зачем с ним тогда связался? Зацепился за что? За то, как ему без вопросов протянули руку и помогли собрать тетради. Несправедливо это, но тогда так польстило казалось бы погубленному самолюбию. Тогда такая смена на хуй не падала, мнение ее не ебало, если зубы остались целы и только щеку саднило малость. Антон ее тогда снегом потер под Ромкин одобрительный взгляд, криво улыбнулся силуэту Бяши чуть вдалеке, прямо на поле его слепоты. Ромка необычный. Вставший за свои принципы и вцепившийся зубами за них, как волчонок за кусочек аппетитного зайца. Товарищ значит товарищ, должен значит должен, помог значит помог. И он искренне ожидал того же от других, пока другие, и Петров в том числе, доверие его предавали. Антон отпинывает несчастный кусок льдинки и подцепляет ботинком новую. Вот так он же сделал с дружбой — или ее подобием — с Ромой. Разбил и нашел новую, с Полиной. Или Полина была первой?.. Все это такая суматоха… Сейчас вечереет. Солнце он в последний раз видел, как шел к Полине и из ее окна, мельком, пока следил за обесевшей Джоанной. Потом — только его прощальные краски где-то на самом горизонте. Закат давно скрылся за небосводом и вокруг только злобная, кромешная темнота. Антон бы с радостью сейчас прижался спиной к спине с Алисой, только с ней и другими зверятами темень становилось спасительной. А с перспективой быть пойманным маньяком она доводила до дрожи в острых коленках. Антон опускает глаза на растянутые на коленях штаны, протертые там же. Холодновато в них. Из темноты изредка выглядывают деревья цветущих летом яблонь, груш, жасминов и случайных березок. Темные их полосы в ночи казались озлобленными оскалами. От них Антон спешил к следующим светящимся окнам и фонарям, задирая к ним голову. Красиво падал мохнатый снег, изредко долетая до него и опадая ему на нос, оставаясь каплями на стеклах очков. Когда только успел пойти и захрустеть свежо под школьными ботинками? Еще и ноги промокнут, пока он до дома дойдет… Оля наверное волнуется, мама будет злиться. А Ромку он все-таки предал. И это ему грозит последствиями, так или иначе. А если он сейчас сидит дома, в таком же теплом и светлом окне, и хочет его избить? Или того хуже — убить? Крутит нож бабочку меж ловких пальцев, как его учил батя, рычит зверенком на мать свою и шапка валяется на столе. Или лежит на диване, закинув ноги на спинку, ступнями к стене и руки сложив на груди. Тогда ежик его оказался бы невинно растрепан и только насупленная фигура кричала бы миру о его намерениях. Тогда Антон рад, что оградил Полину от влюбленности в этого чокнутого человека. Он ведь этот ножик с собой таскает постоянно, каждый день, куда угодно. Даже в школу. Подумать страшно. Бяша вряд ли пошел бы. Он хоть послушный, но трусливый, раз его Черный Гараж довел до того, что он мямлит так. Да и в зубах уже есть промежутки, куда ему еще? Специально или случайно — не суть. — За такие шутки в зубах бывают промежутки… — тихо чеканит Антон себе под нос и едко хмыкает. Наконец поднимает глаза на дорогу. Доходит до следующего фонаря и замирает, подслеповато щурясь куда-то вдаль, к импровизированному жителями перекрестку двух основных улиц. На одной — жилые дома, а на другой — выход к кладбищу, магазин, дорога в лес и полицейский участок. Короче, организовали себе участки и не тужили особо. На повороте стоит фигура. Фигура курит и плечи ее содрогаются. Фигуру Антон знает. Фигуры Антон опасался. Шел он неуверенно, по другой стороне, в надежде проскользнуть и жалел, что не пошел дворами, как посоветовала напоследок Полина, утирая о кулачок слезы. Так было бы быстрее и будто бы безопаснее, если совсем слететь с катушек от паники и забыть про маньяка. Почему он посчитал трясущиеся плечики Ромкиными?.. Он маленький, тонкий и весь из себя ребяческий. И три полоски на плечах олимпийки не узнать очень-очень сложно. Фигур- он обернулся. Шагнул в свет фонаря и теплое сияние озарило его влажные щеки, оставаясь на них блеском. Зареванные глаза. Мокрый и красный нос. Пушистые ресницы — Антон видел, стоя уже шагах в трех от него — слиплись от слез и казались куда невиннее. Сжатые кулаки были жестом отчаяния. Антон нахмурился. Пятифанов плакал, прячась в темноте улиц и ловя снежинки лицом. Плакал, почти ревел, задыхаясь в своей же горести и теперь спешно утирал кулаком слезы, всхлипывая. Глаза от рыданий светятся потаенным светом и у Антона неуместно восторженно дергается уголок губ. Зарисовать бы. Запечатлить. Живописные у местного хулигана глаза. И он молится этим живописным глазам, когда не рассуждая лишний раз шагает навстречу и обеспокоенно спрашивает, надеясь сыграть на расплохе вопреки собственным надеждам проскользнуть: — Ром, ты чего тут? Еще и без кожанки… Что случилось? — Антон хмурится и того сильнее, опуская руку на чужое плечо. Рома дрожит. — Ну, — Рома стряхивает руку и отступает на шаг, шмыгает и прячет глаза. — Привет. — Что ты тут делаешь, Ром? — повторяет Антон, протягивая руку. Останавливается, стоит только Роме как-то шибко резко поднять на нее глаза и одергивает обратно. От греха подальше. Пятифан вновь утирает рукавом кофты нос. — Ты не пришел на наш спектакль и, — он заикается, задыхается. — И я волновался. Что что-то с тобой случилось. Как с Семеном и Катей, как с… — заикается вновь. — Вовчиком. Глаза его вновь опасно близко к слезами блестят. Он повторил, путаясь в словах. — Я волновался… Волновался, что случилось с тобой что-то и ты, ты пропал тоже. А ты! Он завыл и темноте раздался щелчок, опасно сверкнуло что-то около его ноги и из тени медленно показался нож-бабочка. Ровно такой же, как Антон его помнил. До каждой зазубрины на лезвие, до каждой мелочи. Голову заполнила паника, чужие глаза — злые слезы. Не канает. Чужие губы растянулись, оголяя ряд неожиданно ровных зубов, обнажая два выступающих клыка. Теперь, с гримасой злости и безнадеги, рыча проклятия, пока слезы безостановочно лились по белым, как полотно, щекам, он был опасным. И антонов план, заведомо обреченный на провал, вправду провалился. Ему конец. Прямо тут. Прямо сейчас. Так или иначе. И нет волшебства в кармане, которое крикнет ему, мол, беги! Спасай шкуру, маленький зайчик, пока тебя за уши не подвесили! — Ром… — Антон поднимает руки в примиряющем жесте. — Я не уберу нож! — вскрикивает Рома предубеждая просьбу. На грани с овечьим отчаянным визгом. Хорош волк. — Как же я тогда вспорю тебе брюхо отсюда, — он тыкает чуть выше, видимо туда, где в его глазах было горло. — до туда? Я ведь не узнаю тогда, какие тонкие кишки внутри предателей! Губы его безобразно корчатся, сам он дрожит. Нож в руке перехватывает неуверенно и удобнее. — Ты ведь предатель! Ты предал меня! Был у нее дома, да? Она поила тебя чаем и играла на своей ебаной скрипке, да?! — Он поднимает руку выше. Антон отступает на шаг назад. Обернуться, пуститься наутек — никак. Иначе нож ему всадят прямо в спину, пока не передумали, и тогда не поможет ничего. — Правая рука Вольтрона, как слышно? — Он горько смеется и корчит рожу. Ненавидит. — Ты рисовал ее, Полину, сукин сын?! Я убью тебя! Рома качнулся вперед и отступил на шаг, будто желая сказать что-то еще. Антон не думал. Пока губы кривились, формируя слова, два слова, он скинул рюкзак и скинул куртку. Никогда так быстро он не избавлялся от одежды, и как только Рома дошипел «жалкий ублюдок» — он стоял в одной рубахе посреди мороза. За шиворот падали снежинки. Это — единственное спасение. — Убей меня. Антон раскинул руки в сторону. Его трясло. Его так блядски трясло, что он готов был упасть в этот сугроб сбоку прямо сейчас, но не холод тормошил — страх. Никогда в жизни Петров не боялся так сильно. За себя, за жизнь. За Олю. Но голова не на месте от единственного способа спастись, он о таком читал в книжках и детективах. Мол, если спровоцировать и сдаться, то убийца теряется и состояние аффекта спадает. Либо убийца оказывается чокнутым ублюдком и нож вставляли глубоко, прокручивая. На языке вертелась единственная знакомая ему молитва. — Ч-че?.. — растерянно выдыхает Ромка. Рука с ножом не расслабляется. А оскал по краям смягчается, слезы все льют на олимпийку проталинкой. — Я сказал: «убей меня». Я заслужил. — Антон отводит взгляд, чтобы шепнуть: — Я предал. — Не издевайся надо мной! — Рычит Пятифан, а былой злости в голосе уже нет. Он отчаянно просит вернуть все, как было. Чтобы убить. И зло, и с ненавистью, и пока всесильно от него отпираются. Пока бегут. Бабочку сжимает в ладонях, но уже не так уверенно, дергая чуть вниз в растерянности. — Я не издеваюсь. Но я предал тебя в надежде, что это исправит положение. — Антон видит краем глаза, как опускается все ниже нож. Голос его с каждым маленьким движением крепнет. — Я думал, что она имеет право выбрать сама. Что это страх, учитывая, что ее подругу только что украли. Я бы не хотел, чтобы так поступили с моей сестрой. — Антон, блять—! Антон перебивает жестом руки. — Я знаю. Все это знаю. Но она ведь девочка… И если нравиться, то по-человечески, а не со всякими спектаклями. Я пошел ее предупредить. Не в наше время так шутить, Ром. — Под очками мерцают полные недовольства, еле собранного во все еще страшащейся душе, слезы. — Да мне плевать на Полину! — Рома замахивается, блестит над головой нож. «Оленька, прости…» Нож падает в сугроб рядом. Антон — на колени. Рома — следом. — Да мне плевать на Полину… — судорожно, тихо кричит Рома, будто не веря в свои же слова. Глаза его вновь наполняются чистыми слезами. Он моргает и они снова падают на щеки, стекая. Как красиво… — Я не хочу, чтобы ты ей нравился, — он корчится. — Не хочу, чтобы она нравилась тебе. Она не подходит тебе! Она глупая же совсем! Он машет в сторону ее дома рукой злобно. — Она же даже не сможет тебя защитить, уебок. — Ром, я… — Ебало завали! — он рявкает и Антон послушно замолкает. Коленки пробирает холодом. На нос падает снежинка. А Рома рыдает. Глупо так, совершенно некрасиво. Утирая слезы и потекший сморщенный нос. Больше его слова понять нельзя было. Только «я», «она», «ты» и емкое «сука». Антон отчаянно потянулся к его плечу, в надежде сжать, похлопать, а Рома подался вперед. И уткнулся лицом ему в грудь, растекаясь по нему растаявшим у батарее холодцом, который они всей семьей ели под Новый год. Грудь тут же промокла и Антон чувствовал, как Рома водил моськой по рубашке, утираясь. Противно не было. Он потянулся к нему руками, бережно опуская их на спину, с удивлением понимая, что она очень отличается от спины Полины. Под руками не лямки белья и шелковая ткань, а грубая ткань старой кофты олимпийки, под ней перекатываются мышцы, когда Рома тянется спрятать лицо у него на изгибе шеи, в вороте школьной рубашки. Сквозь чуть угомонившиеся всхлипы Рома шепчет: — Дело ведь в тебе… — и голос его неожиданно надломленный и тихий. — А? — Антон тоже звучит неожиданно. Тихо, ласково, будто с улыбкой. Рома не отвечает — бьет кулаками Петрова в грудь и заходится новой, заебавшей истерикой. Антон хватает его за плечи, встряхивая со всей дури. Его так встряхивала мать, Алиса, когда он засматривался, так родители встряхивали Олю, когда она тоже безостановочно рыдала из-за какой-то ерунды, сущей мелочи. Другого варианта Антон просто не знал, не понимал. — Угомонись, блять! В чем дело?! Пятифан рявкает ему в ответ: — В тебе! — он подтягивается на руках и лица их на одном уровне. Антон успевает только поразиться его глазам в очередной раз. — Как ты не понимаешь, уебок?! — он корчится зло, но злость его пустая. Усталая. — Я за тобой бегаю, как шавка, вытаскиваю из всякой параши и Семку для тебя прогнал, обезвредил блять. Я с тобой таскаюсь, сиганул за твоим папашей, как только ты свинтил от нас в лес, рыдал тут потому что думал, что ты сдох из-за какой-то телки! Ты вправду дебил? — Блять, да что происходит вообще? — злобно шипит Петров, хватаясь за чужие плечи и вновь встряхивая лежащего на нем и явно поехавшего крышей Пятифанова. А он подается вперед и жмется губами к его собственным. Солено так, холодно, слепо и сухо шарясь, сжимая в крепкой хватке плечо. Прихватывает в неловком жесте нижнюю и Антон не хочет думать, где он этой хуйни насмотрелся. Он тянется вперед, пока его затылок крепко сжимает вторая пятерня и чуть ли не вдавливает в себя. Рома прижимается грудью отчаянно, зарывается пальцами под шапку и Антон повторяет жест, обеими руками обхватывая его лицо в чашечку из ладоней. Щеки у него бледные, влажные и неожиданно теплые. Он ведет по ним большими пальцами, стирая соль, и Рома отстраняется первый. Сдавленно всхлипывает ему в губы, пока Антон утирает последние остатки слез. И буркает тихонько: — Ты мне нравишься, ублюдок. Антон тихо смеется, прикрывая глаза. — Та я понял… — он неловко пожимает плечами. И без лишних раздумий ляпает тоже: — И ты круче Полины. — Ты целовал Полину? — взвивается Ромка и утирает губы рукавом, гримасничая. — Фу, блин, Петров, вообще нахуй не подходи ко мне! Антон в ответ только застенчиво просит: — Не надо… Сделай так еще раз. — Как? — Рома прерывает цирк и выгибает брови. Смаргивает капли с влажных ресниц растерянно. Антон мнется. — Ну… поцелуй меня еще раз. Пожалуйста. Ромка не спешит. Шмыгает, неуверенно осматривая парня, наверняка спрашивает себя самого, насколько он поехал крышей от пробирающего до костей ветра. Тянется Антону за спину, нащупывая его куртку, бережно накидывает ему на плечи. Зачем-то поправляет ему шапку в нелепом жесте, ведет пальцами по щеке. Будто тепло что-то изменит и голова его внезапно встанет на место. И тянется вновь, на этот раз четко попадая. Прижимаясь губами тепло и ласково, ведя по щекам большими пальцами, как это только-только делал сам Антон. И ни один, ни второй не прикрывает глаза, отчего-то смотря в упор. И оба любуюся отражением себя напротив, блеском, ресницами. Всплеском эмоций и затаившихся слов. Смущением у Антона и сучностью у Ромки. Последний отстраняется. Молчит, будто ожидая какого-то вердикта, и Антон сам быстро клюет его в губы, проверяя. Понимая, что каждый раз живот стягивает в узел волнения, что где-то в глотке поселилась радость, доводя до тошноты, что сердце в груди трепетало. И искра не должна просто тупо быть. Она плясала на кончиках пальцев, на чужом дыхание на щеке, в светлых глазах, в подрагивающих ресницах. И будто бы удовлетворенный Рома укладывается на чужую грудь, растягивая затекшие ноги. Прячась от мира и не спрашивая разрешения. — А ты почему тогда спрашивал, пидор ли я? — Антон бережно оборачивает куртку вокруг собственных плечей. — Я проверял. — Неуверенно мямлит Пятифан. — Набить мне рожу сейчас или потом? — В голосе усмешка, но Рома на Антоновой груди неожиданно хорохорится. — Не… Вдруг мне повезло и ты, ну, это… — он секунду мнется. — Ты же мне сразу понравился. — То есть мы пидоры? — Антон шутливо пихается. — Нет! — Рома взвивается, хмурится. — Мы не пидоры. Мы эти… Он секундочку морщит нос, будто вспоминая, и Антону почему-то очень хочется его по нему щелкнуть. — Гомосексуалисты, во! — Вообще-то правильно гомосексуалы. — Ой, ебало завали, а. Антон хватается за нос — Ромка его щелкнул в игривой манере. Ого… — А я тебе нравлюсь? — тихонько шепчет Рома, поднимая глаза. Он, весь из себя котеночек или та самая собака Жулька, свернулся на нем комком и растерял всю свою напускную храбрость. Злая его натура пустила, ослабила тиски, и теперь он ластился к ладоням Антона на спине, будто никогда его в жизни не гладили. Сам он сиял, не требуя никаких подтверждений, никаких слов, задавая простой, будто между делом, вопрос. И почему-то он, Антон, был уверен, что даже если бы отмолчался тут — Ромка ничего бы не сделал ему. Сейчас его миг счастья и наслаждения, немножко для Антона, и ничей больше. Такая вот сладкая, наивная и медовая любовь. Или не любовь в принципе. Но ссылаясь на книги, ссылаясь на рассказы старших товарищей, ссылаясь на тысячи заданных Олей вопросов он точно мог сказать одно — если не любовь, значит он нравился, если не нравился, значит дышал он неровно точно. И сбитое дыхание, и улыбка от уха до уха, пусть и скромная, спрятанная в макушке Ромки, подтверждала от и до его собственные слова. — Ага… — Антон задирает глаза на небо, на пляшущие огоньки звезд. Ну нихуя себе, как все поменялось. Бежал до дома в надежде, что убитый горем Ромео его не замочит и внезапно оказался вольной Джульеттой. Как эти самые звезды неожиданно сошлись. И что делать с этим он разберется потом.