Бегство

1. Я наблюдаю. У Миши Синицына всё разложено по полочкам. Рубашки, тетради со времён учёбы, даже книги, которые если вытащить и сложить стопкой, получится колонна до потолка. Мысли Миши холодные и строго нормированные. Ему почти не снятся сны. Только иногда посещают кошмары. Он просыпается и начинает проверять ладони — ему снится, что те превращаются в желе, ломаются кости, что вместо пальцев у него обрубки. Миша пьёт по утрам чай с чабрецом и лишь спустя сорок минут готовит себе завтрак. Он сразу моет посуду, следит, чтобы все краны, вентили были плотно закручены, и уходит собираться. У Синицына всегда идеально уложенные волосы. Он пользуется увлажняющим кремом для рук и следит за ногтями. Профессиональный бзик? Возможно. Миша считает ступеньки лестницы, игнорируя лифт — из раза в раз. И в этой считалочке есть что-то детское. Ему двадцать семь, и по некоторым меркам он уже слишком зрел, по другим — безобразно юн. Поэтому коллеги любят тыкать его в недостаток очков опыта. Мол, недавно окончил ординантуру, сиди молчи. Он всегда приходит на работу раньше на целый час. Моет руки, наносит крем, надевает хрустящий от чистоты халат и идёт в приёмное отделение, откуда выскакивает с веером бумажек. Его движения во время операций точны и уверенны. Но в мыслях комок волнения, иногда даже мольба вперемежку с бранью. Бывают дни хорошие и плохие. В хорошие Мише удаётся спасти всех. В плохие — он выходит из операционной мокрый от пота и крови, и во рту у него протухший крик. О, он ненавидит проигрывать. Ненавидит смерть. У него мало друзей. Те, кого он называет друзьями, его воспринимают как — хорошего парня — свободные уши — возможность попасть к докторам без очереди — некого звать, давайте позовём Михана. В выходные, которые у него бывают редко, Миша ездит к маме. Он приносит ей жёлтые розы. Всегда двенадцать, вероятно подчёркивая день и месяц её рождения. Миша курит, глядя на надгробие, единственное, где он позволяет себе подобную слабость. Делая затяжку, он морщит нос. И его тёмные волосы не выглядят так, словно их укладывали. — А братца ты всё равно больше любила, — произносит он и усмехается. В зелёных глазах рождается ласковый свет. Солнце, забежавшее на изгиб листа. И в мыслях у Миши в такие минуты всё раскурочено. 2. Я выбрал идеальный день. Лучший из лучших. Плохой день. Отвратительный. Такие хочется зачеркнуть, вырвать и сжечь. Сгорает только квартира. Всего одна. Ба-бах! Выносит груду стекла, горячий язык пламени оставляет на стене чёрный налёт. Люди в болотистых куртках говорят что-то про газ. Миша возвращается, когда и догорать больше нечему. Никого не слушает. Сидит на скамейке, мнёт в руках пачку сигарет. «Книги жалко. Чёрт с ними с книгами. Фотографии...» — я слышу его мысли. Усаживаюсь рядом. Простой наблюдатель, прохожий, никто. Пахнет гарью. И нотками грядущего отчаяния. Миша предлагает мне сигарету и я не отказываюсь. И, видя что терять нечего, Миша впервые закуривает не на кладбище. — Сколько ей было? — Кому? Квартире? — Синицын усмехается. Я подхватываю его смешинку. — Нет же. Девочке. Авария. Черепно-мозговая... Миша поднимает на меня взгляд. О! Я вижу себя со стороны. Женщина, с треугольным лицом, и полными улыбчивыми губами. — Откуда? — Миша не докуривая, избавляется от сигареты. — Кто вы? Его взгляд как щипцы для сахара. Хе-хе! Было бы забавно, попробуй он вытащить ими мои глазные яблоки. Какие они, кстати, на вкус? — Элла, — я говорю первое имя, пришедшее в голову. Будь я мужчиной, назвалась бы чуть привычнее. Я выдуваю струйку дыма и улыбаюсь. Миша видит мои зубы. — Вы не поняли, Элла, — он хмурится. — Кто вы? Пресса? Адвокат? — Да бросьте! — я расхохоталась. — Какая из меня пресса? Какой адвокат? — я вытерла свободной рукой глаза и довольно ухнула. — Я бог. Синицын уставился пристальнее. Он, конечно, неверующий. Мой любимый сорт. Не ходит в церковь, не празднует эти глупые праздники. Не молится, если не считать тех редких моментов, когда, к примеру, обнаруживается аневризма на сосуде. И это «Господи, помоги» редкая птичка в его мыслях. — Ага. Значит, вы — бог, — сдержанная улыбка на тонких губах показалась мне снисходительной и при этом ласковой. Он уселся поудобнее, закинув ногу на ногу. — Расскажите тогда, что вас привело ко мне? Я долго, со вкусом затянулась. Горло протестующе сжалось и я закашлялась. На глазах выступили слёзы. — Наверное, крепковаты для вас. На небесах подобной дряни не водится. Миша похлопал меня по коленке. — На небесах? — выдавила я, передавая ему сигарету. Он и не заметил, что та ничуть не истлела. — Разве бог не правит небом? — К сожалению, бог ничем не правит. Или к счастью... — Чем же вы тогда занимаетесь? Миша отвернулся, чтобы отпустить дым в другую сторону. — Путешествую. Существую. Делаю всё, чтобы мир не схлопнулся, — я понизила голос. — Вот почему я здесь. Миру грозит кирдык. Надо бы это остановить. Я зарыскала по карманам. Никогда не запоминаю, что куда положено. Миша помолчал немного, а потом рассыпал по тишине свой мягкий, пушистый смех. Я вскинула на него круглый взгляд, полный недоумения. Миша покачал головой. — Что же вы за бог такой, если только сейчас это заметили? — он затянулся. — Мир дошёл до тупиковой ветви. Век информации! Потребление. Бессмысленность. Постмодерн. Он резко замолчал и бросил взгляд на сигарету. Нахмурился. — Что за фокусы? — Теперь вы меня и к фокусникам причислили? — обиженно воскликнула я и вытащила из кармана книгу. В воздухе запахло грядущим дождём. — Не важно, — отсёк Миша и выбросил сигарету. — Что это у вас? Я протянула ему книгу. Уже темнело, и Мише пришлось отклониться, чтобы свет стоящего позади фонаря осветил заголовок. Он прочёл вслух: — Ян Синица. «Бритва». В его голосе лопнуло терпение. Он резко посмотрел на меня. Глаза сузились. — Чего вы добиваетесь? — практически прошипел, но вежливость никуда не делась. — Эту книгу написал ваш брат. — О, я вижу. И что? — Читали? — Не довелось. Я уловила в его мыслях пухлые тетрадки. Страницы исписанные крупными неровными буквами. Некоторые слова перечёркнуты. Под каждой страницей сочащиеся цветом картинки. Вот с чего начинал Ян. Трогательно. — Это своеобразная исповедь от антихриста. — Я видел аннотацию, — процедил Миша. — Не понимаю, чего вы от меня хотите. Это сложно. Сложнее чем я думала. — Вы думаете, это очередная писательская выдумка? — спросила я, кивнув без лишней необходимости на книгу. Жилистые пальцы стиснули корешок. На губах Миши растянулась вымученная полуулыбка. — А разве это не так? Вы думаете иначе? — Я знаю, — мой голос прогремел как выстрел из пушки. Но слышал меня сейчас только Миша. Мне пришлось рассказать ему правду. О своём сбежавшем сыне и о том, какие гнусности он учинил, желая мне насолить. Под конец мой голос дрожал, а глаза жглись. — Ну что вы... — Миша протягивал мне носовой платок. — Дети могут быть настоящими подонками. — Да уж, — я промокнула глаза. — Спасибо... Я смогла вас убедить? Миша махнул рукой на протянутый платок, отказываясь принимать его обратно. Я звучно высморкалась. Ожидание ответа держало меня в плену. — Давайте по порядку, — тихо начал он. — Вы утверждаете, что мой брат, Ян, спутался с антихристом, чтобы написать книгу? — Точнее антихрист его нашёл. — Зачем? Или... как такое возможно? — Случайно, — я пожала плечами. — Шиврово — маленький город. Антихрист оказался там по воле случая. Его должны были привлекать подобные места. Вот и... — Угу-у... — Миша обвёл взглядом детскую площадку на углу. — И что же? Он сейчас живёт с моим братом? — У Яна доброе сердце. — Вот это доброта, — Миша усмехнулся. — Приютить антихриста. Я заговорщицки наклонилась ближе и прошептала: — Он организовывает свадьбу вашего брата. Миша лишь фыркнул. — Чушь. Я вытащила из другого кармана конверт. — Удалось спасти. Он не верил. Атеист во всём. Скептик до дна черепной коробки. Бросал на меня насмешливые взгляды, распечатывая конверт. Его кривая улыбка медленно увядала. На лбу возникла трещинка. — Это... — он задохнулся. — Не понимаю. Какая ещё свадьба? Он ведь... — Был женат. — Был! — Думаю, он сам вам всё расскажет, — я сцапала книгу и поднялась. — Увы, мне пора. Надеюсь, вы всё-таки поедете в Шиврово, — я скривилась. — Мне бы не хотелось тревожить детей. Начнутся упрёки. Да и шумные они. Очень шумные. Я открыла первую страницу. Может, это и гадость гадостью, но заполнить ожидание — самое оно. Глаза у него как скарабеи. Или чернильные кляксы. Чёрные-чёрные. И я никогда так не смеялась. В самом деле! Это очень забавно... Только концовка, я её уже знаю. Сахара маловато. Ян не из тех писателей-кондитеров. Не жалует счастливые.