Бегство

1. Михаил открыл глаза и тут же подскочил. Где он? Почему так пахнет собачьей шерстью, откуда этот ужасный ковёр на стене? Осознание пришло, когда он перевёл взгляд со стеклянных листьев люстры на приоткрытую балконную дверь. «А, точно. Взрыв. Газовая проводка» Надежда Ивановна — цветастое пятно в маленькой кухне — увидела его то ли увитым бигуди затылком, то ли рыжая пухлая псина подсказала. — Morning, Michael! — Морнинг, — буркнул Миша. Надежда Ивановна преподавала английский. Потом ушла из школы и устроилась продавщицей. Она норовила рассказать эту краткую биографическую сводку каждому встречному. — Спасибо, что приняли в вашем доме. Надежда прыснула и махнула кулинарной лопаточкой. По кухне плыл жирный запах котлет. Михаил содрогнулся. — Что там! Вы присаживайтесь, голодные небось. — Нет-нет. Работа! В его квартире осталась нетронутой ванная. Разглядывать остальные комнаты, чёрные, хрустящие пластиком и стеклом, Миша не стал. На работу он прибыл запыхавшимся и вызвал у фельдшера испуг. Антонина Игнатьевна икнула, когда он влетел в приёмное отделение. — А чего вы? Вы же в отпуске должны быть, Михаил Акимович! Синицын так и застыл. — Какой ещё отпуск? — после внушительной паузы спросил он. — Я не брал отпуск. Не надо мне отпусков! Антонина Игнатьевна подлетела на своём кресле, ойкнув. — Да чего же вы кричите! — возмутилась она и оглянулась. — Простите. Густо покраснев, Михаил отвернулся и вышел в коридор. В голове нарастал звон, какой бывает после многочасовых операций. Сначала ты его не замечаешь, а потом он размазывает тебя по стенке. На ходу Миша бросался приветствиями, пробираясь к ординаторской. Он хотел увидеть расписание дежурств. Что за чёрт! Он развернулся и вновь выскочил прочь. Катерина Морозова не выразила никакого удивления, когда он ворвался к ней. — Сядь, Миш, — попросила она. Садиться Миша не хотел, но занял краешек стула, прямой и ощетинившийся. Упрямиться по пустякам было незачем. — За дурака меня держите? — холодно спросил он. Морозова предложила ему коньяк. Михаил поджал губы. — Не пью, вы же знаете. — Сейчас-то можно. — Девять утра, — напомнил Михаил, скосив взгляд на круглые часы в розовом ободке. Катерина пожала острыми плечами. — Скучный ты. «Я не обязан быть весёлым. Не клоун», — лезло на язык, но Синицын воздержался. — Я хочу узнать, зачем вы выдали мне отпуск. Без моего ведома. Морозова погоняла спиртное во рту. Её острый взгляд раскосых глаз вызвал у Михаила нехорошие мурашки. — Ты, Миш, переработал. — Чепуха. — Вчера ночью ты явился с требованием дать тебе отпуск, — проговорила Морозова и тонко улыбнулась раскрасневшимися губами. — Не веришь? Она открыла ящик и вытащила бумагу. Сердце заплясало, топча зародыши разумных мыслей. Михаил вкрадчиво изучил протянутое заявление. В горле засвербило и он с трудом сглотнул вязкую слюну. — Не понимаю. Я не помню...? Не помню этого. — Ещё бы! — Морозова кивнула. — На тебя вчера много свалилось. На стол попал практически не жилец, — она цокнула языком и бесстрастно подметила: — Ужасная авария. Потом квартира. Ты хоть спал? Тебе есть где жить? Михаил потряс головой и поднялся. Морозова продолжала что-то говорить, но он ничего не слышал. Взрыв. Разговор с безумной женщиной. Антихрист? Да, он начал припоминать детали той странной беседы. Конечно! По его коже расползлись мурашки. Всё подстроено. Аккуратный взрыв, заявление, которое он точно не подавал. Он помнит, что после разговора с... Эллой! — безумную женщину звали Элла — его подобрала соседка, и он почти сразу уснул на разложенном в гостиной диване. — Поезжай на дачу! Покопайся в грядках, свежий воздух и умеренная физическая нагрузка лучшее лекарство — напутствовала Морозова, подливая себе ещё стопку. Михаил слабо усмехнулся. — Да нет у меня дачи. В кармане пальто лежало письмо. Почерк Яна — неровный, полный излишеств.

Я женюсь. Будет здорово, если ты приедешь. Я хочу, чтобы ты был рядом. Но пойму, если ты откажешься.

Только дай ответ, хорошо? Не оставляй меня вариться в незнании.

Целую,

Ян.

«Не оставляй меня вариться в незнании» — перед глазами Миши поплыли чёрные пятна. Ян. Грёбаный-чёрт-возьми-лицемер. 2. Может, ему всё-таки показаться кому следует? Михаил крутил между пальцев оставленную официантом ручку. Рисовал на салфетке рожицы. Но какие у него есть причины считать себя спятившим? Его эмоции не изменились. Он хочет знать, что за хренотень такая творится с братом, и это потому что тот ему небезразличен. Его голову кружит, когда он пытается вникнуть в суть произошедшего. Кем была эта Элла? Может, это происки спецслужб? А как объяснить то, что у главврача не возникло ни единого вопроса? Морозова уверена, — она помнит, — что именно он явился среди ночи и написал заявление. Может ли это быть подлогом? Двойником? Михаил опустил голову на ладонь и зажмурился. Галлюцинаций у него тоже нет. Лёгкая спутанность сознания — следствие стресса. У него тахикардия. Пульс учащённый, резвый. От избытка адреналина подрагивают пальцы. Рожицы выходят кривыми. Михаил мнёт салфетку. — Ваш чай, — гремит голос официанта. Михаил вздрагивает и бросает корявые слова благодарности. За окном накрапывает майский изнеженный дождь. Цветущая сирень раскачивается, превращаясь в лиловое пятно. Михаил противостоит желанию протереть стекло рукавом. Он уже принимается за вторую чашку, когда раздаётся звонок. Номер неизвестный. Миша допускает мысль, что это с работы. Коллеги или родители Тани Петуховой. Если его засудят, это будет не так уж и плохо. Когда он берёт трубку, его голос звучит так, будто по нему проехались горячим утюгом. — Миш, это ты? Из груди вырывается вздох. — Ян? — Д-да. Ты приед-дешь? Михаил хмурится. Когда это Ян успел стать заикой? — Что произошло? — Много чего. Миша теснится поближе к окну — Шесть лет от тебя ни слуху ни духу, пропал с концами, и тут на тебе! Сначала письмо это дурацкое, теперь ты мне звонишь. Куда ты исчез? В самом деле! Знаешь, сколько раз я пытался связаться с тобой? — Не по т-телефону. Приезжай, л-ладно? — Почему ты заикаешься, чёрт подери?! — Это сложно, — Ян говорит тише. — Б-буду ждать. Он обрывает связь, Мише остаётся лишь грязно выругаться сквозь зубы и, заметив заинтересованное лицо старушки напротив, прикрыть пылающее лицо меню. Минуту спустя телефон коротко жужжит. Это Ян присылает расписание ближайших поездов. Ну и наглец! Миша допивает чай. Всучивает официанту чаевые и, подхватив пальто, выходит на улицу. Дождь превратился в мягкий перебор капель. Тук-тук. Тук-тук. Через час уже выстукивали колёса. Ещё пять — и он увидит брата. Желудок скручивался. С каждым часом Миша всё сильнее вяз в опустошении. Что, если он бредит? Ничего не реально. Пластиковая поверхность столика, девочка напротив, скрипящие по бумаге фломастеры. — Мам, раскрась туфельки. Женщина в очках берёт из руки девочки синий фломастер. Клацает колпачок, впуская воздух. Ян тоже любил раскраски. Миша предпочитал рисовать на стенах. В памяти гудит голос брата. Ещё тот, шестилетней давности, ровный и чистый: «Мы переезжаем. Мейз будет полезен свежий воздух». Мейз. Девочка хохочет и закрывает лицо руками. А где Мейз? В проходе появляется проводница. Её тоненький голосок объявляет: — Подъезжаем к Шиврово. Миша бросает взгляд в окно. Густые леса сменяются пятнами озёр. Тянутся цепочки частных секторов. Два. Миша считает полосатые столбы, пролетающие мимо. Три. Всё началось, когда Ян уехал. Пять. Поезд гудит. Они подъезжают к станции. Шесть! Миша поднимается. Девочка раскидывает фломастеры. Получается, что-то случилось в Шиврово. О чём Ян даже не мог рассказать. Сменил телефонный номер. Жёлтый падает на пол. Миша поднимает его. — Что нужно сказать? — шепчет женщина, гладя девочку по голове. Залёг на дно. — Спа-а-сибо! — она хлопает в ладоши и смеётся. Из её рта хлещет чёрная кровь. Пластиковая заколочка в виде бабочки вжалась в кровавое месиво. Черепно-мозговая. Проникающая. Мишу словно дёргает изнутри. Видение исчезает. В висках шумит пульс. Вровень с движением поезда. Тадам-дадам... Тадам-дадам. Когда Миша сходит на платформу, он не чувствует ног. И блестящее солнце режет глаза. Не греет. Кем, антихристом? — его пыталась запугать Элла? О нём Миша и не помнит. Взгляд цепляет у белой ограды знакомый до невралгии силуэт. И Миша хочет развернуться, броситься за уходящим поездом, исчезнуть. Но он спятил. Он идёт навстречу и приветливо улыбается. Чёрт подери! Чёрт...