Two souls

Рампо был невероятно разговорчивым молодым человеком. У его бедных соседей по комнате уже в ушах звенело от непрерывной болтовни, а не привыкшие к такому незнакомцы просто сходили с ума. Эдогаву не заботило то, что он докучает окружающим, разговоры — его любимое занятие, так было всегда. Парень любил делиться историями из жизни, коих очень много. Все знакомые в какой-то момент просто отворачивались от него и прекращали общение, потому что не могли больше этого терпеть. Рампо на них не обижался, скорее презирал. Как можно отказаться внимать истории кого-то столь гениального, как он? Несмотря на стойкость самооценки, осадок в душе остался. Юноше хотелось иметь человека, кто стал бы с трепетом выслушивать его рассказы. Того, кто мог бы поддержать диалог и что-то спросить, а не просто молча кивать, чтобы это «поскорее закончилось». И, как не странно, такой человек появился. В один прекрасный зимний вечер Рампо позвонил своему знакомому. С этого дня он почти каждый вечер созванивался с неизвестным Осаму человеком, которого Эдогава ласково называл «Эдгар». Рампо делился со своим другом всем сокровенным и не очень. Если ему хотелось рассказать что-то личное, то он выходил на общий балкон, где обычно нет никого из студентов. На деле третьекурсник был хорошим собеседником. Если у него появляется интерес к тому, с кем ведется диалог, то он совсем не прочь послушать человека и даже задать вопрос. Эдгар был и в правду хорошим другом. Он слушал все истории и интересовался подробностями, нередко рассказывая что-то с искренним восхищением. Парниша был студентом и учился на художника, а иногда писал короткие рассказики, которые всегда давал прочесть Рампо. Тот, в свою очередь, высказывал критику, конечно же не забывая хвалить за проделанную работу, но это было только если фрагмент текста получался чересчур хорошо. Жили юноши в одном городе и не очень далеко друг от друга, однако возможности встретиться все никак не было, ведь свободное время появлялось только вечером чтобы поболтать. Фотографиями они также не обменивались, потому что не видели в этом смысла.

***

День, как обычно, скучный до ужаса. Очередная нудная пара, с которой Рампо благополучно сбежал. Преподаватели уже привыкли к такому отношению, поэтому перестали высказывать претензии. Погода на улице довольно хорошая, даже жаркая. В голову пришла идея — прокатиться на автобусе до центра и, возможно, позвать кого-нибудь погулять. Запрыгнув в общественный транспорт, юноша случайно врезался в молодого человека, после чего, кинув грубое «Извиняюсь», сел на свободное место у окна. К нему подсел незнакомец. Эдогава не обратил на него внимания, лишь кинул быстрый взгляд и для себя понял, что это студент (по студенческому, который сидящий рядом человек убрал в карман), причем тот, кто по предположениям как-то связан с художественным направлением. Рука была исчиркана ручкой и карандашом, образуя какие-то узоры в виде зигзагов и цветочков. На одежде маленькое пятно от краски, а сами пальцы изящные, как у пианиста. Не исключено, что незнакомец связан с музыкой. Отвернувшись, Рампо осознал, что не взял с собой деньги и расплатиться за проезд у него не получится. Как назло, мимо проходила женщина-кондуктор. Она проверяла билеты. Сделав максимально непринужденный вид, Эдогава осмотрел ее и поспешно отвернулся. Вдруг кто-то сзади ударил парня по макушке, отчего пришлось повернулся к заднему сидению. Там был юноша с длинными белыми волосами, который прикрывал рот рукой, чтобы сдержать смех. Внезапно Рампо похлопали по плечу, и пришлось повернуться обратно, только уже к человеку, который сидел рядом с ним. — Только не говори, что не узнал. — Неужели у тебя настолько плохая память на лица? — Светловолосый продолжал хихикать, пока не получил по голове. — Ну Федя-я, за что? — Зачем спрашивать очевидные вещи, дурень. — Вообще-то у меня нормальная память на лица, просто всяких фриков не запоминаю, — без злобы в голосе промолвил третьекурсник и отмахнулся от обвинения, повернувшись к юношам полубоком, чтобы было удобно говорить. Достоевский томно вздохнул, а Гоголь уже не мог сдерживаться, поэтому рассмеялся так громко, что сидящие рядом люди оборачивались в недоумении. Он начал трепать Федора по голове, хихикая, на что тот просто промолчал. — А ты куда едешь-то? У вас вообще-то пары заканчиваются часа через три. — А разве не очевидно? Великий Эдогава Рампо прогуливает пару, потому что делать мне там абсолютно нечего, — он скучающе оглядел сидение. — Я это все и так знаю, да и сам преподаватель рассказывает не настолько интересно, чтобы мне хотелось слушать уже известную информацию повторно. — Резонно, — кивнул Достоевский. — Прогуливаю по той же причине. Ну и еще поэтому, — он указал рукой на Николая, который сразу заулыбался. Рампо ухмыльнулся и понимающе кивнул. Между этими двумя однозначно происходила какая-то химия, и все их знакомые были в курсе. Постоянные знаки внимания Гоголя и не сопротивляющийся сотым обнимашкам за день Федор говорили сами за себя, только вот сама парочка никак не могла осознать своих чувств. — А что такого, ты ведь сам согласился пойти со мной! — не без гордости ответил беловолосый. — Не отрицаю, — юноша слабо улыбнулся. — Молодые люди, предъявите, пожалуйста, билеты. — Ой, а я деньги забыл… Фе-е-едь? — Николай протянул имя друга, отчего тот поморщился и полез в карман. Сначала он показал студенческий, и кондуктор проверила прошла ли оплата. Убедившись, она взяла деньги юноши и выдала один бумажный билетик, который Достоевский протянул Гоголю. Женщина хотела обратиться к Рампо и попросить также предъявить билет, но он ее перебил. — Я считаю, что такой гений как я может проехать за бесплатно. Да и вообще, вам жалко, что-ли? Лучше обратите внимание на ту парочку, кто не заплатил и собирается нагло уйти, — он указал пальцем в сторону незнакомых парня и девушки, которые стояли у выхода. Они, услышав обвинение, начали неловко переглядываться и отворачиваться. Кондуктор тяжело вздохнула, но не отходила. Ее строгий взгляд говорил о том, что она ждет оплату. — Возьмите, — Достоевский протянул еще одну купюру женщине, и та молча дала ему сдачу, после чего направилась к тем самым «преступникам». Эдогава получил злополучный билетик, но не был особо рад тому, что кто-то за него заплатил. — Спасибо, но в долгу я у тебя оставаться не собираюсь, — парень недовольно хмыкнул. — Да пофиг, забей. — О-ой, Федечка, когда ты стал таким богачом, чтоб нищим проезд оплачивать? — С тебя долг никто не снимал. В ответ послышалось недовольное цоканье, но настроение Николая быстро поменялось обратно на веселое и он начал что-то активно рассказывать. Наверное, это единственный человек, кто мог бы посоревноваться с Рампо в разговорчивости… Пока два студента болтали и о чем-то активно спорили, Федор подумал, что может их даже не слушать. Вновь осматривая свои руки, на которых красовались различные узоры и надписи, оставленные Колей, в памяти всплывали события сегодняшнего дня. После того как Достоевский отсидел в кабинете ужасно скучную пару, выйдя из аудитории его встретил Гоголь. Второкурсник при виде друга радостно помахал и, недолго думая, взял несчастного абитуриента за руку, ведя в неизвестном направлении. Не то чтобы Федор был против, даже наоборот. Сбежать от этих нудных уроков хотелось ужасно, в лучшем случае не одному. Гоголь был для него очень необычным человеком. За два года общения они знатно привязались друг к другу, и если Николай это открыто показывал, то Достоевскому еще приходилось привыкать. У него никогда не было друзей, все окружение считало его странным и в какой-то степени страшным. Интеллект мальчика поражал, отчего у людей просто отпадало желание общаться. Не то чтобы Федора это волновало, одиночество было ему знакомо с самого детства. Родители на него не обращали абсолютно никакого внимания, им был важен лишь статус, а соответственно оценки сына. Больше ничего. Вдвоем всегда лучше. Коля остановился у одной из дверей на втором этаже. «Кабинет №208, Ректор: Юкичи Фукудзава» … Что? — Зачем мы пришли в кабинет директора? Гоголь повернулся к другу и приложил палец к губам, шикая. После этого он достал из кармана металлический ключ и открыл им дверь. Достоевский, немного недоумевая, смотрел на это, а после зашёл в кабинет за другом. Он не стал спрашивать откуда у него ключ, несложно догадаться. Тут довольно просторно. Прямо напротив двери находится окно, откуда виден парк. Справа стоял стол, а на нем монитор компьютера. Но все это не имело большого значения, потому что рядом со столом из красного дерева расположился большой черный рояль. Крышка закрыта, а на ней целая гора пыли вперемешку с документами. Корпус фортепиано в хорошем состоянии, даже блестел. Подойдя к инструменту поближе можно было заметить надпись «Красный октябрь». Сразу вспомнились фортепиано из музыкальной школы… Славные времена. Хоть основной специальностью Федора и была виолончель, но прекрасное звучание клавиш он будет любить всегда. Первоначально на фортепиано удавалось поиграть лишь изредка, когда учитель выходил из кабинета. Один раз мальчишку даже застукали за игрой одной из симфоний и немедленно сообщили родителям о таланте их чада. Они не сильно удивились и молча приобрели фортепиано домой. Счастью не было предела, но Достоевский показал абсолютное безразличие к решению предков. С того момента почти каждый вечер квартиру наполняли мелодии пьес, сонат, сюит, фугетт и так далее. — Ты ведь ходил в музыкалку, вот я и подумал, может тебе захочется сыграть со мной дуэтом? Не знаю, рассказывал или нет, но у меня тоже среднее музыкальное есть, — Коля неловко улыбнулся. Возможно, для него эти воспоминания не такие уж и счастливые. Если, конечно, учеба в музыкальной школе считается ограничением свободы. — Ректор сейчас в отпуске, а кабинет я закрыл, так что проблем нет. — Что играть будем? Классика, современное? — Интересуясь спросил Федор. Кажется, такая реакция придала Гоголю уверенности. — Про «Вальс смерти» от Джона Стампа слышал? — А как же не слышать. — Давай его сыграем? В памяти всплыли ноты произведения и его сложность. Этот нереально-быстрый темп, эти пассажи… Насколько известно, полную версию человек попросту не сможет сыграть, слишком много нот. Однако была одна упрощенная версияс несколькими повторениями. Но даже так сыграть тяжело. — Либо ты считаешь, что у меня память лучше, чем у Моцарта, либо у тебя с собой ноты. — Скорее первое, — парень улыбнулся, — Думаю, у тебя не только память, но и интеллект лучше! Помнишь, что Амадей лет в пять первую симфонию написал? Ты бы тоже смог. — Я, конечно, польщен, но не возлагай на меня больших надежд. — Да забей, я так-то и сам ноты не особо помню, но вот импровизировать у меня всегда получалось отлично. Федор вздохнул, но понимающе кивнул и сел на банкетку. Николай открыл крышку рояля, пока Достоевский делал тоже самое с клапом, и убрав оттуда документы уселся с правой стороны. — Будешь аккомпанировать. — Как угодно, — устало улыбнулся Федор. Настроившись на нужную тональность, студенты переглянулись и кивнули друг другу в знак готовности. Николай играл правой рукой, а Федор, соответственно, левой. Музыка сразу была в быстром темпе. Тревожная мелодия сменяется чем-то веселым, но потом вновь мрачнеет. Партия правой руки была сложнее, однако Гоголь играл все верно, несмотря на то что быстрые скачки утомляли и иногда пальцы заплетались. Спустя пару мгновений атмосфера музыки стала нагнетать. Она медленно шла снизу вверх, а потом вновь сменилась главной темой произведения. Ноты в левой руке почти не менялись, но из-за активного темпа давались не легче. Под конец будто чувствуются эти самые пляски смерти. Атмосфера вновь тревожная, а в самом финале звучит глиссандо и финальный аккорд. Они и правда хорошо сыгрались. Этот момент показался чем-то очень важным, воспоминание точно останется надолго. Воодушевленный своей и чужой игрой Коля аж подпрыгивал от удовольствия, и эти ощущения Федор мог в полной мере понять и разделить. Гоголь встал и повернулся к другу лицом. — Ну вот, а говорил больших надежд не возлагать! Ты у нас скромняга, а, Федь? — Он потрепал третьекурсника по макушке, отчего тот слабо улыбнулся. — Получилось лучше, чем я предполагал. — Раз наш дуэт так хорош, то не хочешь в караоке сгонять? Споем что-нибудь, можем даж Сигму позвать, — недовольное выражение лица собеседника заставило встрепенуться. — Ну пожа-а-алуйста! Пару мгновений помолчав, Достоевский посмотрел на Николая. Скрыв легкий румянец шумным выдохом, он кивнул и встал с табуретки, на что его радостно обняли. Из воспоминаний вырвало звонкое: «Эй, уже наша остановка, вообще-то!». Третьекурсник молча встал и направился к выходу из автобуса. Он все-еще витал в облаках. Выйдя из транспорта, в нос ударил свежий воздух. Вдохнув полной грудью, Рампо на радостях пошел впереди своих знакомых. За время короткого диалога с экономистом парня успели пригласить в караоке, на что он охотно согласился. Все равно делать нечего. В какой-то момент Эдогава остановился посреди дороги и повернулся к сопровождающим. Их не было. Стоп… Что? Абитуриент осмотрелся по сторонам и точно убедился, что они куда-то пропали. А точнее — это он потерялся. Пошел непонятно куда, теперь вот стоит один в недоумении. Заблудиться для Рампо было сущим пустяком, и он это знал. Недолго думая, юноша подошёл к какому-то человеку и спросил, где находится ближайшее караоке. Тот, у кого спрашивали замешкался, а потом немного неловко сказал: — Прежде чем я отвечу… Ты же Рампо Эдогава, да?