Мир сквозь косую чёлку

…Но когда он увидел толпу, скопившуюся возле сцены, то почувствовал, как ком встаёт в горле. Конечно, он понимал, что эти люди просто проходимцы, которые пришли поглазеть на что-нибудь интересное. И что, если они облажаются по полной, то над ними, может, и посмеется народ, но как только он уйдет из парка, то сразу забудет об этом, увлечённый своими заботами. Никому и дела до них нет. Но всё равно было страшно. Прохор не слышал, что говорил Миша в микрофон, как представлял их группу. В ушах была словно то ли вата, то ли вода. Но когда заслышались первые аккорды песни, всё развеялось. Руки все ещё тряслись, но хотя бы он не ощущал сильного спазма в горле. Он глубоко вздохнул, радуясь, что его партия начинается после небольшого вступления и можно подготовиться хотя бы морально. Он поднёс микрофон поближе. На удивление первая фраза вышла идеальной. Он чувствовал, что связки расслабились, а звук спокойно выливался изо рта, не ощущая никаких препятствий. Он чувствовал себя легко. Что-то внутри будто выталкивало все его возможности наружу, выкручивая всё до максимума. Его настолько переполняло энергией, что он выхватил микрофон из стойки. Зачем, непонятно, но Прохор считал, что так было лучше и круче. Окончил он песню, хватаясь за стойку, будто он готов был вот-вот упасть. Нет, конечно, до этого было далеко, он ещё не настолько устал. Но он сделал это, не задумываясь. Просто по какому-то странному желанию изнутри. Раздались аплодисменты. Прохор сомневался, что людям реально понравилось, он тоже часто хлопал в ладоши только из вежливости. Но значит, это было не так уж и плохо. Он уже хотел поклониться, по привычке, но вовремя остановился. Это было бы очень странно. Следующие песни прошли куда лучше. Он чувствовал, как голос наполняется дополнительной силой, как он и вправду ощущает ярость, что его переполняла. И непонятно, то ли просто от смысла песни, то ли от того, что он был зол на отца. Почему именно когда ему предстояло серьёзное мероприятие, то тот решил наказать его? Причём и не желая выслушивать его. Ещё и сказал, что ничего он не добьётся. Добьётся! Ещё как! Он ещё покажет отцу, что он достигнет высот. Он будет выступать на сцене. И кто знает, может, на мировой. И он понимал, что в песне поётся про другое. Про несправедливость в мире, про господство капиталистов, но… и в случае с отцом это тоже несправедливость? Просто в частном случае. Да, и если у него получается передать злость и тихую затаённую обиду, которая может в любой момент вырваться наружу, накрыв всё, то какая разница? Конец сопровождался аплодисментами, и Прохор удивился. Неужели кому-то понравились их собственно придуманные песни? Кому-то так же близки эти темы? Но Прохор не успел, как следует насладиться этим моментом, ведь следовало уходить со сцены. Всё прошло так быстро. Словно просто моргнул и всё, уже они выступили. Он ожидал чего-то большего, если честно. А чего большего? Букеты цветов, вешание фанаток на шею и крики на бис? Это же их первое выступление! Спасибо должен сказать, что хотя бы не освистали. Он был счастлив. Словно выпустил всё, что у него было в душе, на сцене и сейчас он полностью опустошен. Если бы сейчас его попросили спеть ещё, то он бы не смог, в нём не осталось ничего. Певец умер. Зато теперь он не чувствовал ничего. И это было превосходно, с ним никогда такого раньше не случалось. Больше не было ни липкого страха перед отцом, ни волнения, что он какой-то не такой, ни тревоги из-за Кати. Он даже позабыл думать о том, что надо держать лицо, надо контролировать каждое своё движение, лишь бы что-то лишнее про него не подумали. Он полностью отдался свободе. И получил штиль. — А и я подумать не мог, что ты можешь так классно петь, — сказал Дима, снимая бандану. — Специально скрывал от нас свои таланты, да? Ах, ты, мелкий, — он потрепал Прохора по волосам, из-за чего они стали топорщиться в разные стороны. — Да, блондиночка, это было классно! — Миша приобнял его за шею. — Вообще, мы классно выступили! Надо это дело отметить! И пока Миша спорил с Димой, на что лучше разориться: портвейн или виски, Бен лишь сказал: — Ты улыбаешься, — с немного удивлённой интонацией. И с Прохора тут же спала вся эйфория. Улыбка быстро сползла с лица, не оставляя и тени намёка о ней. — О, нет, нет, улыбайся дальше. Это тебе к лицу. Но он больше не мог. На него будто обратно навалились все те проблемы. И он стал Прохором. Обычным привычным Прохором. К тому же возле ступенек стояла Катя, сложив руки за спиной и злостно зыркая на всех тех, кто кидал пошлые взгляды в стороны её пятой точки. — О-о-о, блондиночка, это к тебе, — Миша подтолкнул его вперёд. Дима присвистнул: — Ну, ничего себе. Ты у нас получается Ромео? — Э-это не совсем то, что вы подумали! — Прохор икнул. Всё теперь ему шуток точно не избежать. — Да ладно тебе, Ромео, мы всё понимаем. Иди верши любовные дела, а мы где-нибудь будем тут на лавочке. Если у тебя, конечно, потом останется время на нас, хе-хе. И он остался один на один с Катей. Они, молча, дошли до ближайшей скамейки, и она предложила присесть. Он согласился. В воздухе витало напряжение. Или только он так считал? Ведь Катя оставалась совершенно спокойной, лишь поправляя чуть задравшуюся юбку. И он невольно смотрел на её ноги, вспоминая, как его рука когда-то гладила их. Жуть. Решив, что раз он мужчина, то должен первым начать разговор. Он кашлянул. — Почему ты пропадала? — А? — она сделала вид, будто не расслышала вопрос. — Почему ты перестала ходить в библиотеку? — Ах, ты про это. Родители увезли в деревню к бабушке, чтобы я ей помогала и отвлеклась от гулянок. А ты чего не звонил? Прохор замялся. Не отвечать же ей, что на деле он надеялся, что своим молчанием он отвяжет её от себя. Что она разлюбит его и перестанет общаться. Что поймёт, что ей тут ничего не светит, и он её не любит. Нет, как друга — да, но в более глубоком смысле… — Я боялся тебя потревожить. И к тому же мы в последний раз расстались на довольно странной ноте, и я подумал, что ты на меня обиделась, — эта была частично правда. — Ох, господи, — Катя тяжело вздохнула, а он и не понял с чего. На языке крутился главный вопрос, который бы расставил все точки. Но задавать его не хотелось. Он не знал, как отреагирует Катя: вновь отвильнёт от ответа, заплачет, впадёт в бешенство или, самое страшное, скажет «да, я люблю тебя». В любом случае он был уверен, что ничего хорошего с этим не выйдет. Поэтому старался тянуть с этим вопросом, как можно дольше, хоть и понимая его необходимость. — Кстати, круто поёшь, — сказала сухо Катя, будто в качестве приличия. — С-спасибо. — Но я не думала, что тебе… такое нравится. — Я и не скажу, что мне особо нравится. Нет, конечно, есть несколько классных моментов, но… — А зачем тогда ты состоишь в группе, если тебе не нравятся, что они играют? — по-настоящему удивилась она, вскидывая брови. — Потому что ни в какую другую меня бы не взяли. — И, правда, кому он сдался? Если до недавнего времени у него и друзей не было. — Ну, не знаю, у нас полно эмо групп и музыкантов. Думаю, куда-нибудь ты бы смог пристроиться. — Катя нахмурилась, — уж всяко лучше, чем с этими странными тусоваться. — Не, те тупые. — Ему и той компании хватило, где ничего стоящего не обсуждали. Обычные школьные проблемы, ведь какая трагедия, что Марья Ивановна поставила двойку, ах, нужно непременно поплакать, поныть всем вокруг, написать трагичную песню, а потом и вскрыть вены! Если они так бытовые трудности воспринимают, то он боялся представить, что с ними будет, когда они осознают весь масштаб мировой несправедливости. — А ты как будто шибко умный! — фыркнула Катя. Он отвёл взгляд. Ну, он-то о своих проблемах не ноет! И никому не мешает ими. Ведь есть вещи куда более серьёзные. Когда вновь наступила тишина в разговоре, он всё же попытался задать главный вопрос: — А ты… — он не мог сказать «влюблена». Это слово застревало у него в горле, как кость, — …мы друзья? Катя внимательно на него посмотрела, и Прохор съёжился, елозя по скамейке. Он очень боялся услышать ответ: «нет, я люблю тебя». Или просто «нет». Потому что Катя была неплохим человеком. И он хотел с ней дружить и не желал разбивать сердце, только из-за того, что он какой-то не такой и не хочет отношений. Вообще. Никаких. — Да, — тихо ответила она. Кашлянув, сказала громче, — да, мы друзья. И накрыла его ладонь своей. Что-то это не очень дружеский жест… Неужели она сейчас опять положит его руку на ногу?! Но нет, Катя убрала ладонь и просто обняла его. Быстро, что он даже не успел почуять её привычный запах. — Думаю, мне пора, — сказала она, поднимаясь со скамейки. — Ты, если что, ещё зови на концерты. Мне понравилось. Но желательно сам, а не через посредников, — она хихикнула и ушла. Он ещё долго смотрел ей вслед, глядя, как на неё падает свет фонарей. И нет, он совсем не глядел на её покачивающуюся пятую точку! Прохор просто задумался, что как-то нелегко всё разрешилось. И вот они снова друзья. Тогда, получается, это и вправду была шутка? Он облегчённо вздохнул, а Миша ему уже наговорил. Нет, тот ничего не понимает в девушках. Ну, может и понимает, но с Катей он конкретно ошибся. Уже похолодало, и Прохор решил, что самое время идти к остальным. Только он достал телефон, чтобы позвонить и узнать, на какой именно лавочке они сидят, он заметил, что уже одиннадцать часов вечера. Но это было не самое страшное. У него было тринадцать пропущенных от отца. А как же он их не услышал? Вот чёрт! Холодок пробежался у него под футболкой. И это было отнюдь не от ветра. Прохор заплетающимся ногами потащился к остановке. Он осознавал, что уже всё равно, минуты ничего не значили. Отец уже зол. Прокралась мысль, что может и не идти домой вовсе? Где-нибудь скрыться? Нет, он сделает ещё хуже. К тому же не на вокзале же ему ночевать, как бомжу. Трамвай ехал, будто специально медленно, подолгу ожидая на остановках, и застревая чуть ли не на каждом светофоре. И это было хорошо. Ведь оттягивало неминуемое наказание и крик отца. Прохор даже представить боялся, что тот сделает. Скорее всего, опять наорет и запрёт в комнате, продлив его домашний арест на ещё одну неделю. Черт, он прислонился лбом к стеклу. Тогда он не сможет видеть ребят и репетировать целых две недели… а если их заметит какой-нибудь менеджер и предложит многомиллионный контракт? Или если рассуждать не так высокопарно, то вдруг придут ещё предложения насчёт выступлений где-нибудь? Но, с другой стороны, это было и плохо. Прохора тяготило это томительное ожидание неизбежного. Уж лучше получить и всё не мучиться. Выслушать утомительные нотации и пойти спать, а не сидеть, ощущая, как натягиваются до предела нервы, готовые вот-вот порваться как струна. Он видел, как ему названивает до сих пор отец. Но отвечать боялся. Потому что тогда бы крик отца тянулся бы до тех пор, пока Прохор не дойдёт домой, а там уже продолжится неизвестно сколько. Он вышел из трамвая, зябко поводя плечами. До дома было идти минут пять. Но он сделал лишний круг и шёл медленными шагами, стараясь ещё увеличить время. В итоге дошёл до двора минут за десять. И как только завернул за дом, то почувствовал, как его крепко схватили за руку. В темноте он и не успел разобрать, кто это, уже думал заорать, но услышал знакомый голос: — И где это мы шлялись?! Ты хоть представляешь, как мы волновались? У Прохора замерло сердце. Неужели отец переживал за него? Именно за него? За то, что с ним могло случиться что-то плохое? От этого стало тепло на душе. — Мелкая дрянь, ещё и пил небось, — отец дернул его на себя. — Пойдём домой, не дай бог, ещё соседи увидят. Он затянул его в подъезд, не особо церемонясь, даже не обращая внимания, что Прохор спотыкался в темноте о ступени. И молчал. И это молчание нагнетало, будто большая темная фиолетовая туча, из которой вот-вот польется ливень и раздастся гром с молнией. Уже в квартире он увидел перекошенное от злобы лицо отца: брови опустились, крылья носа приподнялись, да и сами ноздри раздулись, губы стали кривой линией, из-под которой иногда можно было разглядеть сжатые зубы. И усы, что раньше были чуть завиты на конце, словно выпрямились, став похожим на острые бритвы. — Я погляжу, ты совсем совесть потерял, — он не кричал, но его голос рокотал, будто у какого-то хищного животного. — Я тебе что сказал? Сидеть дома. А ты?! Вылез через балкон, попутно заглянув на соседский. Замечательно. Мой сын ещё и домушник, — сказал он с ужасом в голосе. — Давно ты научился так? От этого гадкого Торчанова, да? — Я не… Договорить ему не дала хлёсткая пощечина. Прохор пошатнулся. Щека щипала. — Я не давал тебе право говорить! — Да ты никогда не даёшь мне это право! — выкрикнул Прохор, держась за щёку, потирая её. Он устал терпеть, устал постоянно молчать и лишь слушать, как на него выливают словесные помои. — Что ты сказал? Повтори, что ты сказал, дрянь? — он схватил его за лицо, не позволяя произнести ни звука. - Молчишь, да? Господи, и в кого ты пошел такой юродивый? За что мне такое наказание, а? Почему у всех дети, как дети, а ты… у меня даже слов нет, чтобы описать тебя. Живёшь за мой счёт, ешь мою еду, тратишь мои деньги, а в итоге не можешь даже выполнять мои требования. Считаешь, что ты самый умный, да? Что тебе можно всё, что так легко можно не повиноваться, нарушать обязанности, плевать на всё? Боюсь тебя разочаровать, но нет. Пока ты живёшь со мной, ты будешь жить по моим правилам. Ты будешь выглядеть, как нормальный человек, будешь общаться с нормальными людьми, будешь заниматься нужными делами. — Не буду, — промолчал Прохор. — Не будешь?! Не будешь?! — усмехнулся отец. Его лицо настолько исказилось в каком-то непонятном безумии, что пробежались мурашки по телу. Тот затащил Прохора в его комнату, бросая на кровать. Он ничего не понимал. Он приподнялся на локтях, оборачиваясь, и увидел у отца армейский ремень. Он сглотнул, руки затряслись. Нет, нет, нет… Сухим и холодным голосом отец сказал: — Ложись. И он лёг. Отец стянул джинсы. Первый удар пришёлся на ягодицы. Прохор сжал простынь, сдерживая писк. Сразу же стало жечь. Он сглотнул. За что ему это? Почему? За побег? За то, что позволил себе сказать хоть слово в сторону отца? Он не знал. Да, и, если честно, ответ вряд ли облегчил участь. Он повернул голову. На соседней кровати сидела сестра. Она вжималась в стенку, оленьими расширенными глазами, смотря на него. Рот был приоткрыт. Она готова была вот-вот расплакаться. Но вовремя подоспела мать, что прижала её к себе, не давая ничего видеть, и увела из комнаты, что-то говоря отцу. Прохор не расслышал, что именно. А, впрочем, было плевать. Он не считал удары. Хотя, наверное, следовало. Чтобы хоть как-то отвлечься от боли, потому что её уже невыносимо было терпеть. Он закусывал губы, чтобы не дай бог не издать ни звука. Тогда отец точно прибавит ещё несколько. Кажется, ягодиц уже не хватало, ведь тот перешёл на спину. И это ещё сильнее жгло, проходилось током, будто до каждой частички тела. Прохор уткнулся в кровать, засовывая в рот простыню. Он боялся, что отец увидит, как он корчиться. Костяшки уже на руках побелели, настолько сильно он их сжимал. В ушах ничего не было слышно, кроме хлесткого звука ремня, когда отец замахивался. Прохор ни о чём не думал. Просто хотел уже умереть. Здесь и сейчас. Ведь от болевого шока люди умирают, так почему он не может сделать то же самое? Пожалуйста? Отец тяжело задышал. Удары прекратились. Прохор опасливо приподнялся, чувствуя, как трясутся его руки. Он ощущал неимоверную слабость. И жжение. Вся его спина вместе с ягодицами горела адским огнём, прожигая его всего. Он обернулся, стараясь придать лицу обычный вид, хотя ощутил, как футболка стала липкой на спине. — Ты будешь делать всё, что я скажу, ведь ты живёшь в моём доме, — уже спокойным тоном, будто ничего и не произошло, сказал отец. — Тогда я не буду здесь жить, — процедил сквозь зубы Прохор. Он не знал, откуда у него ещё находились силы грубить, а главное смелость. Но он просто понял, что ему уже больше нечего терять. И не дожидаясь ответа отца, он подскочил, натягивая джинсы. Он поднял с пола рюкзак, вытряхивая оттуда учебники. Они рассыпались, раскрываясь. Страницы мялись и гнулись. Плевать. Прохор открыл шкаф, быстро закидывая туда одежду. Даже плевать какую. Главное, показать, что он и вправду собирается уйти из дома. Отец смотрел на это со скепсисом, даже с усмешкой. Мол, давай, давай, отличная шутка. Только вот он не шутил. Внутри его переполняла злость. Хотелось отобрать ремень у отца и самого его избить. А потом задушить. Чтобы вначале губы покрылись синевой, чтобы тот начал барахтаться, пытаясь спасти свою жалкую и никчёмную жизнь, а потом всё. И он бы так же на это смотрел с ухмылкой на губах, наслаждаясь каждым последним вздохом. Но, к сожалению, он не мог этого сделать, свидетелей полно, да и ещё отец был выше и сильнее. «Блядство». Он выскочил в коридор, пока отец не подумал его остановить. Наклоняться за обувью было больно, как и ощущать портфель на спине, но это были мелкие проблемы. — Прохор, ты куда? — обеспокоенно спросила мать. — Вася, сделай что-нибудь, что ты стоишь? — Пускай, пускай уходит, — расслабленно сказал он. — На следующий день приползёт, как миленький. В ногах будет ползать, прощения просить. Умолять взять его обратно. Прохор проигнорировал его слова и ушёл, даже не взяв ключи. Его встретила холодная ночь, что чуть остудила пыл. Он поплелся в первую попавшуюся сторону, желая только поскорее скрыться, надеясь, что отец не обманет его и не кинется за ним сейчас же в погоню. Ведь идти было тяжело. Всё жгло, и будто даже онемело. Это было такое странное ощущение. Но он старался не обращать на это внимания, главное сейчас скрыться, как можно дальше. Чтобы его точно никто не нашёл. Он никогда не ходил ночью по улице. Потому что, честно сказать, побаивался. Он был наслышан о том, какие кровавые преступления происходят под покровом темноты. Но сейчас он не испытывал никакого страха. Только одиночество. На улицах не было ни души, даже никаких собак или кошек не было видно. И это давило. Он ощущал себя брошенным в большом мире. Он никому не нужен. Он не знал, что делать. И как жить дальше. Доживет ли он до рассвета вообще? Одновременно хотелось и да, но и умереть тоже неплохой вариант. Проходя мимо оврага, он задумывался, а не броситься ли в него вниз? Наверное, он переломает себе пару костей, истечет кровью, и найдут его бездыханное тело только ближе к утру. Хорошая перспектива. Но он отбросил эти мысли. Это глупо. Он ничего не добьётся своей смертью. Ничего не изменит. Поэтому заковылял дальше. Он ощущал подступающие слёзы, но он приподнял голову, не давая им вытечь. Он выше этого. Он будет плакать. Возможно, отец только этого и добивался. Но Прохор сильный, он настоящий мужчина! Он всё стерпит и ничего не скажет. Никому-никому. Он зашёл в какой-то неизвестный ему двор и нашёл приличную лавочку. По крайней мере, на ней не виднелась блевота, а рядом не стояли бутылки. Прохор кинул рюкзак, делая из него подушку, и лёг на бок. «Никогда бы не подумал, что буду спать на лавочке, как какой-то бомж», — горько усмехнулся он. Прохор не знал, что ему делать дальше, но зато чётко знал одно. Домой он больше не вернётся. Никогда.