Мир сквозь косую чёлку

— Восхваляйте меня, — сказал Дима, заходя в гараж. Солнечные лучи, проникавшие из открытой двери, освещали его сзади, будто святую фигуру. — Это ещё с чего? — скептично спросил Миша, откладывая гитару. — Я договорился о том, чтобы мы выступили на одном из фестивалей, — он сложил руки на груди. — Ого! — Миша подскочил. — Чё правда? Правда?! Если ты врёшь, то я тебе врежу! — Побереги кулаки, — Дима усмехнулся. — Это правда. — Да! Да! Ура! Господи, как я тебя люблю! — он накинулся на того, крепко обнимая. — Э, э, вот давай без этого, хорошо? — он попытался отлепить от себя Мишу. — Ну, перестань, всё. Бен улыбнулся, а Прохор… Прохор испытывал такую радость, что и не знал, как выразить её. Он остался сидеть с непроницаемым лицом, но внутри у него всё бушевало. Неужели они будут выступать? Как самые настоящие музыканты на сцене? И у них будут слушатели? А вдруг они сразу обретут и поклонников. По телу пробежала слабая дрожь. А сколько людей на них будут смотреть? А вдруг никому не понравится? Их посчитают за бездарностей? Что-то он уже не был так рад этому… Пока Дима трепал Мишу за волосы кулаком, держа его в захвате, а тот что-то нечленораздельно визжал, Бен задал вопрос Прохору: — Что-то ты не выглядишь счастливым, — или скорее констатировал факт. — Нет, я счастлив, — ответил он. — Но просто… да, — он не смог ничего объяснять. — Ладно. Что-то для эмо ты больно безэмоциональный, — Бен усмехнулся собственному каламбуру. Прохор насупился. Будто бы он в этом виноват. — Извини, если задел. — Нет, нет, ничего, — пробормотал спешно Прохор. И они начали готовиться. Всё это сопровождалось лёгким трепетом внутри от ожидания. До их первого мини-концерта оставалась неделя, и это казалось так мало, чтобы ещё раз прогнать все песни и сделать их точно без ошибок, и так много, чтобы просто выждать этого момента. Они начали выбирать песни. Миша и Дима часто спорили, что именно добавить. Один хотел песни со сложными соло на гитаре, другой же выбирал те, что звучали очень агрессивно. А Прохор… А Прохора не спрашивали. Почему? Его мнение было настолько малозначительным? Он ничего не значил? Это только потому, что он был эмо или просто в целом никому не интересно, а что он думает? «А я ещё ради них стараюсь», — угрюмо подумал он. Теперь у них начались напряженные репетиции. И осложнялись они ещё тем, что давно уже шёл учебный год, а с этим и последующие проблемы в виде того, что приходилось ходить школу, делать домашнее задание и возвращаться домой, куда раньше обычного. Ведь началась школа, а значит и надо ложиться раньше, так рассуждал отец. И эти рассуждения уж очень мешали Прохору. Возвращаться в семь часов вечера — было очень рано! Поэтому приходилось уходить с Мишей с последних уроков и молиться, что классная руководительница не будет звонить отцу. И она не звонила. Вроде. Пока что. Зато на репетиции приходилось ещё как вкалывать. То Мише, то Диме постоянно не нравилось, как он поёт. Миша жаловался, что Прохор слишком не «драйфово» поёт, а Дима, что нужно добавить больше агрессии и ярости в песню. Прохору так и хотелось сказать, что, если не нравится, так пускай поют сами. Но он молчал, послушно пытаясь исправиться и сделать всё, как они говорят. Зато, у него получался скрим, и он был им доволен. Не зря учился его делать по эмо песням. А они ещё и гнали на них. В день концерта (они решили ещё раз порепетировать перед ним, чтобы не переживать) Дима внезапно пришёл с чёрным платком и белой наволочкой от подушки в руках. И Прохор, как и Миша, в замешательстве на него посмотрели. — Ко мне пришла в голову замечательная идея, — Дима повязал чёрный платок на лицо, закрывая рот и нос, и получилась бандана. — Та-да! Это мы с Беном вчера придумали. Классный же образ для концерта? — А наволочка зачем? — Миша наклонил голову. — Если в ней прорезать дырки для глаз, то будет своего рода балаклава, — и кинул её Бену. — Это будет выглядеть странно, — несмело подал голос Прохор. — Странно выглядишь ты, а это охуенно, — ответил Дима, доставая складной нож из берц. — Ну-ка, примерь, Бен, ща прицелим, где нужны дырки. — О, о, а мне можно тоже так! Хочу бандану! — Миша закрутился вокруг Димы. — Я так и думал, что ты это скажешь, — он достал из кармана ещё одну тёмную ткань. — Держи. — Класс, спасибо! А краски не найдётся? — Посмотри в шкафчиках, может там есть. Пока Дима с помощью карандаша отмечал, где нужно сделать разрез на глазах, Миша шарился по полкам в поисках краски. И нашёл старую, немного засохшую гуашь. Но не успел Прохор предложить бутылку воды (он всегда носил её с собой, ведь горло ужасно сушило во время репетиций), чтобы размочить её, тот плюнул в красную краску, перемешал её пальцем, и, усевшись на пол, стал пальцем рисовать на ней знак анархии. Прохор брезгливо поморщился. После того как Миша криво нарисовал, он вытер палец о футболку. — Хей, а у тебя нет такого! Ты выбиваешься из общего вида! — воскликнул он. — Обойдусь. Уж лучше арафатку надену, — ответил Прохор. — И мне нельзя рот всё равно закрывать, я ж пою. — Блин, ну, и ладно, — фыркнул Миша, пытаясь самостоятельно завязать бандану. — А, кстати, ты девчонке своей сказал, что у тебя концерт? Прохор давно перестал общаться с Катей. Точнее, как. Он-то и не хотел прекращать видеться с ней, но она резко перестала ходить в библиотеку. Он и задерживался, и приходил чуть раньше, ожидая, что, может, она просто опаздывает или не дожидается его и уходит. Но нет. Она не появлялась. А звонить он ей страшился. Во-первых, а что говорить? Во-вторых, вдруг она была влюблена в него и, поняв, что это безответно, решила прекратить бессмысленные попытки? Это, конечно, печально, но было неплохо. Ведь ему самому не придётся объяснять и говорить, что между ними ничего невозможно. А так как-то всё само разрешилось. — Нет, не говорил. — Скажи! — спохватился Миша. — Обязательно скажи. Она ж просто потечёт от такого! Девочки очень любят музыкантов, особенно, если эти музыканты ещё и выступают. Правда, они тогда могут начать ревновать, ведь начинаешь пользоваться популярностью у девочек, но с этим можно легко бороться. Просто ищешь другую, что не будет ебать тебе мозг этим, а будет просто ебаться с тобой. — Я не хочу говорить, — честно признался Прохор. — Ой, блондиночка, не стесняйся так! Надо уметь себя показывать с выгодной стороны. Позвони ей прямо сейчас. — Нет, — твёрдо произнёс он. — Да! Позвони. Или иначе я сейчас отберу телефон и сам позвоню, понял? Прохор тяжело вздохнул, но достал телефон, пролистывая контакты до Кати. Он замешкался, не особо желая жать на кнопку «вызов», может всё-таки не надо? Она же опять начнёт приставать к нему и… вообще. Но, а может, она не влюблена? Нет, уже глупо себя так обманывать, всё уже ясно. — Нет, я не буду звонить. Я не хочу, чтоб она знала и уж тем более приходила. — Ты чё? Такой шанс упускать? Не-не-не, нельзя так! Дай сюда, — Миша так быстро выхватил телефон из рук, что Прохор не успел ничего сделать. И набрал номер. — Ало? Привет, красотка. Нет, это не Прохор, это его друг. Да, тот самый панк. В общем, Прохор тот ещё трус, тебе с ним, конечно, не повезло, но у него сегодня концерт. Ну, у нас. Вечером в парке. Ага, на том самом фестивале. Если хочешь, то приходи. Хорошо, Прохор будет ждать! Давай. Прохор просто хотел умереть. Здесь же. Зачем? Почему? Это было бы замечательно, что они с Катей перестали общаться, и она не успела ещё сильнее к нему привязаться. А теперь они вновь встретятся. И возможно, всё начнётся заново. А вдруг она подумает, что он влюблен в неё, раз позвал на концерт? Чёрт! — Держи, — Миша протянул телефон обратно, — и не благодари. Если честно Прохору просто хотелось прибить его. Чем-нибудь тяжелым. Например, барабаном. Но он сдержал в себе эту ярость и просто убрал телефон, выдыхая. В конце концов, может быть не всё так плохо? Из-за того, что они долго провозились с банданами, пришлось немного задержаться, чтобы по несколько раз прогнать песни и убедиться, что всё точно хорошо. Но Прохор не сильно переживал из-за этого, всё же было воскресенье и даже не вечер, а день. Да, он сказал отцу, что вернётся до четырёх, но не критично, если он задержится на пятнадцать минут? Его больше волновало, как отпросится на концерт. Потому что прямо нельзя было сказать, отец точно не отпустит. Но и погулять до девяти часов вечера точно не отпустит. Можно, конечно, было просто отпросить до семи, как обычно, но тогда ему точно влетит. На целых два часа опоздать. Это будет равно смерти. Но ради концерта можно и потерпеть, да? От мысли о выступлении он занервничал. Нет, Прохор не первый раз выступает перед людьми, всё же в музыкальной школе у них были концерты и конкурсы. Но это первый раз, когда он будет показывать то, что ему по-настоящему интересно. В то, что он вложился. Да и песни, написанные Мишей, были неплохи и в целом откликались в нём. Особенно про то, что общество надо менять. И он боялся, что это не понравится публике. Конечно, он сомневался, что их закидают помидорами, но освистать-то могут. Остаётся надеяться, что нет. Он мог бы остаться в гараже и не идти домой. Но надо было переодеться и нанести макияж. Конечно, можно было сделать это до репетиции, а не после, но он боялся, что всё размажется, а одежда помнётся. А он хотел выглядеть с иголочки, как-никак это очень важное мероприятие! Зайдя домой, Прохор сразу же начал придумывать, что сказать отцу. Но тот вышел из-за угла с очень недовольным видом. — Ты опоздал. — На пятнадцать минут всего, — он глянул на часы. — И не вечер же. — Итак, пятнадцать минут для тебя ничего не значат? Похоже, и уроки тоже, — отец прищурился. Прохор замер на пороге. Неужели тот всё узнал? Но как? Но испуга он пытался не показывать, оставаясь спокойным. Не дай бог ещё по его эмоциям догадается. — Звонила твоя классная руководительница, сказала, что всю эту неделю ты прогуливал, не ходя на последние уроки. Это как ещё называется? Он ничего не отвечал. Да, и было бессмысленно, отец всё равно всё обесценит или вовсе не примет это, как ответ, скажет, что это грубиянство и дерзость. Прохор лишь подумал: «вот сука», то ли про классную руководительницу, то ли в целом про ситуацию. — Как я понимаю, ты ещё сдружился и с Торчановым, поскольку сбегал с ним, — это не был вопрос, это было утверждение. — Возишься с этой падалью. Я видел его мать на родительском собрании и вот, что скажу, это очень низкая и падшая женщина. Ошмётки общества. И ты общаешься с ним. Самому не стыдно пачкать о них руки? Да и не только руки, всего себя. Зато теперь понятно от кого ты перенял тягу к алкоголю. И эту ужасную внешность. — Пап, он не… — Прохору хотелось защитить Мишу. Он не заслуживает таких слов. Да, может он и панк, может он и ведёт себя не самым лучшим образом, зато это единственный человек, который относился к нему по-доброму, несмотря на все задирания. И если это «ошмётки общества», то лучше он будет одним из них, чем быть с благочестивым отцом. — Молчать! — прикрикнул отец, будто даже переходя на фальцет в конце. — Я тебе не разрешал говорить. Ладно, с этим Торчановым, но учёба? Ты головой думаешь? Хочешь, чтоб твоё будущее было на помойке? Неужели у тебя вообще нет ни грамма серого вещества, чтобы хоть капельку поразмыслить? Паскуда неблагодарная. Я тебя обеспечиваю, ты живёшь за мой счёт, и даже не можешь выполнять спокойно свою обязанность — учиться. Ты просто бездарность. Ничего не можешь. Такими темпами ты ничего хорошего не добьёшься. Прохор опустил голову, закрывая чёлкой лицо. Он старался ровно дышать, старался не слушать, чтобы не было так больно, не было так обидно. Чтобы, в конце концов, лицом не выдать ни одну свою эмоцию. Иначе отец сорвётся. И этот нескончаемый поток будет не остановить, он станет ещё более плохим сыном, ещё более ужасным человеком и просто грязью из-под ногтя, что ничего не стоила. И он знал это. И так. Но разве он виноват в этом? Разве не отец виновник, разве не он так его воспитал? Нет, конечно, нет. Отец непогрешим. А Прохор нет. Его ухватили за ухо, сильно выворачивая. Он захотел закричать: «больно, больно, отпусти!». И если бы он был в группе, то это бы сработало и, возможно, перед ним даже извинились. Но он быстро вспомнил, перед кем он был. Поэтому лишь сильнее стиснул зубы, не давая ни писку вырвать изо рта. Иначе получит сильнее. Иначе это продлится ещё дольше. — Ты будешь ещё прогуливать, а? Будешь, я тебя спрашиваю?! — Нет, не буду, — заплетающимся языком пролепетал Прохор. — Не буду. Отец отпустил его, но резко, из-за чего тот впечатался в стену, ударяясь головой. Но Прохор даже не зажмурился и не шикнул. Он неотрывно смотрел на отца, словно добыча, ожидающая решающего прыжка хищника. — Сегодня, как и последующую неделю, ты не выходишь из дома, кроме, как в школу и обратно. И не дай бог, я опять узнаю, что ты прогуливал. Сегодня? Нет, нет, нет, у него же концерт! Он должен там быть! Если он не придёт, то… он подведёт ребят. Они так готовились, так надеялись, а он просто разрушит всех их надежды. Из-за какого-то отца. — Пап, не надо, я… у меня сегодня… — Мне плевать, что там у тебя. Я всё сказал. — Но, пап… — Марш в свою комнату. Не беси меня, Прохор, — отец редко говорил его имя. А если и говорил, значит, он был очень и очень зол. — Нет, послушай! — Иди. В. Свою. Комнату, — по слогам проговорил тот. Но Прохор не двинулся с места. Он должен быть сегодня на концерте любой ценой, даже если из-за этого он ещё сильнее поругается с отцом. — Ещё сильнее меня из себя выводишь, да, дрянь? — он схватил Прохора за шкирку и закинул в его комнату, захлопывая за ним дверь. — Посиди пока там. Послышалось, как скрипит ключ. Так вот зачем отец покупал дверь с замком! Вот же ш… — Пап! Папа! Открой, пожалуйста! — Прохор стучал по двери, отбивая кулаки. — Пап! — Если ты не замолчишь, то я достану ремень, — раздалось за ней. И это было аргументом. Прохор стих. Он вспомнил, как в детстве его закрыли в чулан за непослушание. Там был затхлый воздух, тесно, на него спадал старый пыльный ковёр, и темно. Никакая слабая полосочка не проникала туда. И отец также сказал, что если тот хоть пискнет, то его наказание продлиться на час. И Прохор молчал, сильнее прижимаясь к двери, боясь, что из темноты его кто-нибудь схватит. И сесть не мог, ведь тогда бы ковёр окончательно накрыл его с головой. И хоть его комната была явно просторней, светлей и в ней так не пахло, он всё равно сейчас себя ощущал, как тогда, в чулане. Он маленький, жалкий и незнающий, что делать. Когда отец успокоится? Выпустит ли его вообще? Или ему так и предстоит умереть в тёмном чулане? Он чувствовал, как сердце стучит, чуть ли не в горле. Руки тряслись. Вот и всё. Вот и накрылся его первый концерт, даже не начавшись. Не получит он ни славы, ни аплодисментов. И ребята его возненавидят за то, что отобрал у них возможность выступить на сцене. А всё из-за отца! Прохор стукнул по двери со всей силы, пытаясь выместить всю злость, что была в нём. Но тут же отскочил, понимая, что наделал лишнего. Теперь отец точно пойдёт за ремнём. Он прислушивался, опасаясь услышать шаги. Но их не было. И лязганье пряжки тоже не было. Прохор отошёл ещё подальше. Ручка двери не дёргалась. Подождав ещё несколько мгновений, он понял, что ничего не произойдёт, и выдохнул. Тогда он начал метаться по комнате, пытаясь придумать, что ему сделать. Выбить дверь с помощью чего-нибудь? Но тогда отец точно в конец разозлиться, и накажет его ещё и за порчу вещей. Да и не было ничего тяжелого в комнате, что могло бы сойти за таран. Не шкафом же выбивать! Нет, нужен другой способ. Может, опять попробовать докричаться и объяснить всю ситуацию? Нет, отец не поймёт, да и дал понять уже, что за это последует ремень. Вот был бы способ, как-то выскочить незамеченным. Но как? Его взгляд пал на балкон. Открытый, незастекленный балкон. Прохор быстро зашёл на него, открывая немного дряхлую дверь, и посмотрел вниз. Прыгать с третьего этажа — было не вариантом, он точно что-то себе сломает. Он сильнее нагнулся, пытаясь понять, что за балкон у соседа. Тоже открытый с железными перилами. И при этом не особо загроможденный хламом. Главное, что нет ничего стеклянного. Он вернулся в комнату, судорожно одеваясь, трясясь, что отец узнает о его планах и зайдёт в комнату. Поэтому, пока он рылся в шкафу, он не сводил взгляда с ручки, тщательно слушая и дергаясь от любых шорохов. Когда он переоделся в приличный вид, то понял, что подводка осталась в зале! А как же он накрасится? Он прикусил губу, понимая, что, похоже, придётся без макияжа. Но хотя бы так, чем вообще не приходить на выступление. Взяв телефон и деньги, а также нащупав в кармане ключи, он вышел на балкон. Если честно, то было страшно вот так сбегать. Потому что он был уверен, что назад точно так не заберётся, а если отец узнает, что он ослушался его, то… то всё будет очень и очень плохо. Так, помимо этого, он боялся расшибиться. Но иного пути не было. Он перелез через перила, крепко держась за них. Он медленно присел на корточки и набрал воздуха в лёгкие, надо свесить ноги, а после запрыгнуть на другой балкон. Хоть бы хватило силы. Он повис, ощущая себя в не самом лучшем состоянии. Если он сейчас соскользнет или промажет мимо балкона, то просто упадёт, сломает себе шею и в конечном итоге умрёт. От этого волосы встали дыбом, но он не обратил на это внимания, начиная раскачиваться. Потому что прыгать на тонкий поручень перил не хотелось. Когда он достаточно раскачался, то отпустил руки. И, конечно же, он задел всё, что только можно. Особенно велосипед, что с грохотом упал. Руки жгло, кажется, он содрал кожу. Но раздумывать времени не было, надо быстрее сматываться, пока сосед не спохватился, да и пока отец не заметил. Он вновь спрыгнул, но в этот раз не раскачивался. Поднялась лёгкая пыль, и Прохор заметил, что его коленки перепачканы. Но сейчас об этом рассуждать не было времени, он рванул на остановку. Встретился с ребятами он уже в парке, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как бешеное, мышцы все были напряжены, будто он вот-вот был готов сорваться и бежать. Отряхнулся он и здесь же, хотя мог это ещё сделать в трамвае, но он боялся потерять бдительность. Вдруг отец каким-то образом перехватит его? Или кто-то из знакомых отца? Поэтому он не мог себе просто взять и наклониться. — Я-то уж думал, что ты не придёшь, — признал Миша. — Что так долго? — Так получилось, извини, — пробормотал Прохор на выдохе. — Ладно, всё равно успел. До нашего выхода ещё минут тридцать, если не больше. Так что расслабься. К тому же, смотри, кого я вижу, — он махнул в сторону на девочку в юбке карандаш и в колготках в сетку. Вначале Прохор и не понял, кто это. А потом узнал. Катя. — Иди пока пообщайся. Катя, похоже, тоже его заметила и махнула рукой, зовя к себе. И он подошёл. — Привет, т… — У тебя есть подводка? — быстро выпалил он, не давая договорить. — Если я косметичку взяла, то должна быть, — она начала рыться в сумке, пока Прохор нервно постукивал ногой. Не понятно, чего он волновался, вроде далеко от дома, вроде успевает, но всё равно что-то скручивалось в груди. Неужели от ожидания выступления? — Вот, нашла. — Спасибо, — он взял её из рук и тут же понял, что зеркало-то у него нет. — А зеркало дашь? — Давай, лучше сама глаза подведу. А то ж мальчики ничего не умеют, — она хихикнула, как обычно. Со скрипом. Будто между ними ничего и не было. Будто и не было двухмесячного молчания. Она ловко проводила рукой, легко надавливая на карандаш. Прохор старался не дергаться, понимая, какая это кропотливая и сложная работа. Одно лишнее движение и всё по новой. Но при этом ему было неловко ощущать её руки у себя на лице, было в этом что-то излишне интимное после того, что произошло. И, похоже, она сама это понимала, поэтому поменьше старалась его трогать. То ли она просто была обижена на него. Он не знал. — Хочешь, я тебе ещё на щеках что-нибудь нарисую? — спросила она. — Да, да, давай, — быстро сказал он, всё ещё ощущая нереальную спешку. Будто нужно бежать от опасности. — А что? — На твой вкус. Она вновь начала водить карандашом, тщательно что-то прорисовывая. Тут уже она сильнее давила, но он не возражал. Ещё бы он возражал. Мало того, что она делает это по собственной воле, так они ещё и расстались на довольной странной, словно неоконченной ноте. Вроде нота уже и проиграла, перелилась всеми красками, а всё равно не ощущается конца, той самой точки, после которой ничего не последует. И это добавляло отстраненности между ними. Он чувствовал, что Катя что-то хочет сказать. А он не хотел ничего говорить. Не желал вновь разбираться с чем-то. Просто жаждал передохнуть хоть на секунду. Потому что он чувствовал, что разговор будет тяжелым. — Всё. Она достала из сумки маленькое зеркальце. Прохор всматривался в него, видя, что глаза подведены жирной линией, на щеках виднелись чёрные полностью закрашенные звёзды. То, что надо! — Нравится? — спросила она будто с какой-то надеждой. — Очень. Красиво. Катя немного наклонила голову, будто подставляя щеку для поцелуя, но Прохор крепко пожал ей руку, не замечая этот жест: — Спасибо! Правда, очень красиво. — Не за что, — Катя не выглядела разочарованной, но ощущалось, что явно она не этого ожидала. «А чего?», — проскочил немой вопрос в голове. Но Прохор решил не утруждать себя им. — Я побегу, а то скоро выступление. И он пошёл к остальным ребятам, что уже были за сценой. Трудно это было назвать полноценной сценой, скорее просто платформа, на которой были подобие кулис и колонки. И, конечно, остальная аппаратура в виде барабанной установки, усилителя и прочих штук, в которых Прохор, честно, не особо разбирался. Они уже были во собственноручно сделанных банданах. Ну, а Бен в балаклаве, что неплотно облегала его лицо и в целом голову. И выглядело это странно. Зато они сразу бросались в глаза и запоминались. Что, впрочем, было неплохо. — О, Прохор! — Дима взмахнул рукой. — Смотри, что я ещё придумал, — он достал из заднего кармана солнцезащитные очки и надел их. — Ну, как? — Красавец, — прыснул он. Теперь выглядело ещё несуразнее. — Чёрт, надо было и мне очки взять, — фыркнул Миша. — По струнам промажешь, — сказал Дима и опять обратился к Прохору. — О, а со звёздами ты круто придумал. Хоть как-то теперь вписываешься в нашу команду. Он хотел ответить, что это Катя нарисовала, но не стал. Сейчас не было сил объясняться, кто такая Катя, да и выслушивать шутки про это. — Эй, ты какой-то напряженный, — Дима похлопал его по плечу. — Расслабься, всё будет ок. Представь, что это просто репетиция и никакого народа вокруг нет. И отжигай! Отдайся на полную катушку. — Да, я не из-за этого. Просто… ну… неважно. Он хотел рассказать об отце, но не смог. Что-то резко встало в горле, не давая ему вообще говорить. Наверное, оно и не надо было. Зачем других нагружать своими проблемами? У них и своих хватает. Тем более перед выступлением. Их объявили, и Прохор ступил на сцену, ощущая, что ему стало совершенно спокойно.