Мир сквозь косую чёлку

Отец наказал ему две недели домашнего ареста. Только в школу и обратно. Удивительно, что не три. Всё же Прохор чувствовал, что зря ему рассказал о группе… Но в итоге эти две недели он просидел дома, ведь подхватил простуду (похоже, ночлежка в гараже ему аукнулась). При чем довольно сильную. Почти неделю он лежал с высокой температурой, не в силах даже ничего сделать. От еды его воротило, слабость была ужасная, голова раскалывалась. Хотелось просто спать, спать и спать, пока он не придёт в нормальное состояние. На удивление, отец его не трогал в эти дни. Даже не напоминал про то, что даже если ты болен, то надо узнавать уроки и делать их. И не читал никаких лекций. Просто спрашивал: «ты как?», а в ответ получал невнятное бормотание, из которого тот понимал, что явно не лучше. И уходил в зал. Мать постоянно щупала его лоб, мерила температуру и заставляла пить противные лекарства. Но когда она трогала его, он не ощущал никакого тепла. И это не только потому, что у него был озноб, и для него всё было холодное. Нет, совсем нет. Он не ощущал именно того самого тепла, которое было у Анны и у бабушки. Будто она просто делает это, потому что так надо. Похоже, мать это понимала и каждый раз виновато отводила взгляд. Ему звонила и Катя, спрашивала, почему тот опять пропал. Точнее, а не спрашивала, а прямо-таки наехала, почему тот не зовёт никуда её гулять. Он еле прохрипел в трубку, что заболел. Тогда она сочувственно вздохнула и пожелала ему скорейшего выздоровления. А на следующий день раздался звонок в дверь. Родителей не было дома, и ему пришлось самому вставать и ковылять до коридора и дрожащими руками открывать. На пороге была Катя с бумажным пакетом в цветочек. Прохор вскинул брови, подумав: «а что она здесь забыла?» — Мда, выглядишь и правда хуево, — сказала она, оглядывая его. — Как ты?.. — он хотел сказать «узнала адрес», но его перебил кашель. — У твоего друга панка спросила. Хотела вот сюрприз сделать, — она поджала нижнюю губу. — Держи, — Катя протянула ему пакет. — Спасибо, — прохрипел он. — Обниматься не будем, а то ещё заражу. — Ну, да… — тоскливо сказала она. — Ладно, пока! В пакете оказалась банка с вареньем и плитка шоколада. Прохор почувствовал себя неловко, ведь по всем правилам, это он должен дарить девочкам шоколадки, а не они. Но ему было приятно. Он спрятал банку и плитку за книгами, надеясь, что сестра не полезет туда. Следующие дни болезни, можно сказать, были раем. Ведь ему стало лучше, он был один дома, никуда не ходил, и пил чай, намазывая на хлеб малиновое варенье. И вдыхая аромат малины, он подумал, что лучше бы Катя пахла так, а не гранатом. Ей это больше шло. Когда он выздоровел, то ожидал, что отец не зачтёт эти две недели за наказание. Ведь он же просто проболел их. Но нет, отец ничего не сказал ему, когда Прохор начал отпрашиваться на «погулять». И хорошо. В группе всё шло размеренно. Они репетировали, иногда выпивая, но пока было не слышно, ни о каких новых концертах. Хотя Прохор ужасно этого хотел. Ему понравилось всеобщее внимание, да и в целом быть на сцене. Он чувствовал что-то необъяснимое в душе, когда они выступили с их собственными песнями. Возможно, потому что он, наконец, мог высказать собственные мысли. Возможно, из чего-то другого. Хотя, вспоминая концерт, он невольно вспоминал и что было после. И непроизвольно вздрагивал от этого. Но он надеялся, что такого больше не произойдёт. Нет, он сделает всё возможное, чтобы этого больше не повторилось. Но репетиции пришлось немного подсократить из-за того, что Бену и Диме надо было более-менее нормально написать полугодовые контрольные. Как-никак последний одиннадцатый класс. Новый год он праздновал с родителями и родственниками. Точнее, он бы хотел отпраздновать с Мишей, ведь тот его звал, да только отец бы точно не разрешил. Он даже спрашивать не стал. Поэтому приходилось сидеть за всеобщим застольем в приглаженной белой рубашечке с бабочкой, брюках, которые мялись просто от всего, поэтому до прихода гостей ему надо было стоять, чтобы всё было идеально. Правда розовая чёлка портила всю картину. Отец несколько раз поглядывал на ножницы, но ничего не предпринимал. И Прохор думал, что пусть только попробует, чёлку он будет защищать до конца. Но в итоге он встретил гостей с чёлкой, с удовольствием наблюдая, как отец пытается вывернуться и преподнести покрашенные волосы, как что-то хорошее. Мол, ребёнок просто пробует себя в чём-то новом и ищет стиль, ничего страшного, пф, конечно, он не эмо, что вы. Родственники кивали, то ли сочувственно, то ли просто понимающе. В любом случае, Прохор чувствовал, как злится отец из-за того, что рушится их идеальный образ семьи. И почему-то это доставляло странное удовольствие. «Он заслужил», — думал Прохор, не чувствуя ни капельки жалости внутри. Зато после начались зимние каникулы, и он думал, что на них-то можно полностью оторваться в плане репетиций. Но нет. Дима уехал в деревню, Бен сказал, что ему нужно подтянуть языки, а Миша так вообще, что он планировал подзаработать, поэтому никак. И Прохору ничего не оставалось, как просиживать дома. Но во время недели каникул он сумел написать песню. Не то, чтобы он хотел, просто само как-то пришло. Вначале навязалась какая-то непонятная мелодия в голове, потом к ней прибавились слова, а после ему это всё надоело, он взял листок с черновика и начал писать. И сначала он не задумался, просто выводил слова карандашом, которые первые пришли в голову. Ведь так работает вдохновение? Перечитав, он понял, что это никуда не годится, и сел переписывать, уже тщательно вдумываясь в смысл каждого слова. Чтобы это было не просто так, из-за рифмы, а имело значение. Он без жалости вычеркивал лишние слова, всё же песня, это не совсем стихи, и здесь допускаются вольности. Наконец, удовлетворившись результатом, он взял гитару, пытаясь подобрать аккорды. По тексту песня выходила довольно грустной, но когда он перебирал минорные аккорды, то получалось совсем сопливо. Будто он и вправду режет вены. Поэтому он попытался добавить мажорные, чтобы звучало повеселее. Но это было совсем безвкусицей. Будто какая-то поп-музыка. Может тогда что-то агрессивнее? Диме понравится. Но и это тоже не ложилось. Тогда он плюнул на это дело, решив, что он и вправду бездарность, раз не может подобрать аккорды к песне, не говоря уже о ритме. Но песня у него никак не выходила из головы. Во время завтрака он постоянно постукивал ногой, словно пытаясь отбить бой. А в том, как билась ложка об тарелку, он слышал барабанную партию. И ещё Мария что-то гудела рядом, почти однотипно, это была басовая партия. Он пытался сложить их воедино, но что-то не звучало. И когда он был с Катей на прогулках, он тоже пытался нащупать, уловить это мелодию, что вроде вот-вот была с ним рядом, но каждый раз ускользала. Надо было лучше теорию в музыкальной школе учить, глядишь, чего-нибудь и состряпал сейчас. Катя что-то рассказывала, а он не слушал, пытаясь нащупать в её шагах ритм. И в проезжающих машинах. И в каркающих воронах на мусорке. И в криках малышни на горках. Только вот ничего совсем не получалось. Всё было либо немелодичным, либо каким-то банальным до глупости. Катя на него обижалась, что он игнорирует её. И каждый раз он извинялся, говоря, что задумался. Тогда она с остервенением спрашивала о чём, и Прохор отмахивался, мол, неважно. Но она всё равно допытывалась у него. И однажды он не сдержался и выдал, что думает над песней. Катя серьёзно сказала: — А-а-а, ну, да, это важно, — она закивала, будто сама в этом хоть что-нибудь понимала. — Будешь её на концертах петь? — Если напишу, — он уже очень сильно сомневался в этом. — Напишешь, конечно! — воскликнула Катя, хлопая в ладоши. Но он понимал, что нет. Он уже начал слушать чужую музыку, пытаясь у них подворовать что-то. И хоть это звучало хорошо, во-первых, было слышно, что это не его, а во-вторых, это выбивалось из общего стиля и смотрелось нелепо. И как-то одной ночью, почти перед окончанием каникул, ему пришло то самое озарение. Он быстро взял в руки гитару, закрыл дверь, надеясь, что отец не услышит, и начал тихо-тихо, еле надавливая на струны, перебирать пришедшие в голову аккорды. Он наигрывал, и тут же судорожно записывал в тетрадь, боясь, что всё забудет! Поэтому он делал это быстро, чтобы потом на утро проверить и подкорректировать. — Ты чего бренчишь? — сонно потирала глаза Мария. — Извини, я быстро, — прошептал Прохор, опасаясь, что она опять пойдёт стучать отцу. Но, похоже, та была слишком сонной, и перевернувшись, она уснула. Утром он первым делом кинулся проверять мелодию, пытаясь нормально сыграть её на гитаре. Он планировал добавить в середине песне перебор, чтобы она звучала всё же с ноткой трагизма, но он плохо умел играть так. Поэтому понадеялся на помощь Миши. Но в целом, его всё устраивало. Подправив пару аккордов, один выкинув, а другой заменив, он решил, что теперь всё хорошо. В основном мелодия звучало весело, что контрастировало с текстом, но в некоторых моментах она становилась напряженной, даже в какой-то степени агрессивной, а в конце, будто бы это было последнее издыхание лирического героя, становилась тихой с проскакивающими минорными нотками. И он ждал репетицию, каждый раз порываясь поправить, исправить, то текст, то музыку. Но в итоге ничего не менял, просто не понимая, что здесь можно улучшить. Не в том смысле, что у него получилась гениальная песня, а в том, что он не знал, как и что улучшить. Наверное, у него просто не хватает опыта, и какой-нибудь преподаватель из музыкальной академии раскритиковал бы в пух и прах. И он боялся показывать песню остальным, ожидая, что они также разорвут его и сотрут в порошок. Он ведь бездарность. Потому что он так долго мучился с этим, а настоящие таланты у них же всё происходит по одному вдохновению. Оп, и получился шедевр, который все вокруг восхваляют и который остается в веках. Он слушал диски с альбомом «Fallen» от «Evanescence» и прочие группы, думая, что какой же он бестолковый. Вот у них нормально всё выходит, звучит хорошо, они популярны во всём мире, а Прохор попытался замахнуться, стать таким же, как они, хотя у него не было таких данных. Он закутывался в одеяло, прибавляя громкости на CD-плеере, и вспомнил свою песню. Теперь она казалась ему верхом глупости и совсем безграмотной. По-детски нелепой. Нет, ему ни за что не достигнуть таких же высот. Он даже порывался сжечь или хотя бы порвать листок с текстом и аккордами, ведь ему было стыдно за это. Но почему-то каждый раз он себя останавливал и просто кидал в ярости тетрадку. При этом продолжая носить её в рюкзаке. Может, он бы и показал её остальным, но никак не мог собраться с силами. А когда собирался, то не было подходящего момента. Они все были заняты, отрабатывая музыку, либо смеялись над какой-нибудь шуткой. И он же не мог вклиниться посреди, сказав: «А, ну, знаете, вообще-то у меня песня есть, оцените, пожалуйста…». Это было бы странно. Но в один день, когда вскользь зашёл разговор о том, что они будут играть, Прохор обмолвился, ну, так, мимолётом, что у него есть написанная песня. Совсем недавно. Но он не настаивал на том, чтобы её играть, он просто хотел, чтобы её хотя бы прочитали, а там уж… посмотрим. А внутри себя молился, чтобы его не выгнали из группы. Первым выхватил тетрадку с текстом Миша, с нетерпением начиная читать. Сзади пристроились Дима и Бен. Прохор стоял, ковыряя на пальце заусенец, и не знал, куда себя деть. Просто ждать? Или может прокомментировать что-то? Сказать, чтобы они сильно не били, и что, вообще, песня то ещё говно, и зря он, наверное, предложил. Что не нужно ему было начинать и лучше прямо сейчас сжечь листок, чтобы больше никогда не вспоминать о таком позоре. И он уже даже хотел вырвать тетрадь из их рук, как Дима заговорил: — Сопливо. И веет подростковым максимализмом. Прохор сжался, ощущая, как эти слова скребут что-то там внутри. Он сглотнул, не зная, что говорить. Попытаться как-то оправдаться или просто поблагодарить за критику и пойти вскрыть вены? Нет, с последним, он, конечно, шутит. — А мне аккорды нравятся! — заявил Миша. — Будет звучать охуенно. И тут есть про несправедливость мира, так, что мне тоже нравится. Прохор не ожидал такого услышать от Миши. Он думал, что тот будет разочарован, ведь в тексте нет ни мистики, ни фольклора, как это было у «Короля и Шута». Но нет. Тот улыбался и вновь пробежался взглядом по листку. Может, он просто смеется над ним? Специально издевается? — Это получается какая-то баллада? — лишь спросил Бен. — Что-то вроде того, — Прохор почесал затылок. — Не скажу, что я прям хотел сделать балладу, но просто хотелось через песню сюжет рассказать. — Угу, — и снова уткнулся в тетрадь. Прохор вообще ничего не понимал. Что это значит? Это всё плохо? Ему можно уже хоронить свою карьеру сочинителя песен? Которая даже и не начиналась. Почему-то ему было страшнее, чем перед отцом. Ведь песня, будто его была продолжением его. Хотя писал он совсем не про себя. Взгляд Бена медленно скользил по строчкам. Брови были нахмурены в сосредоточении, губы иногда шептали отдельные слова. Прохору казалось, что тот сканирует досконально весь текст, разбирая его на маленькие косточки, а после ещё мельче на молекулы. Будто бы тот пытался докопаться, что стоит за каждым словом, за каждой буквой, за каждой выведенной закорючкой. И от этого было ещё хуже. Ведь Прохор не был уверен, что там есть такой двойной смысл, чтобы так глубоко копать. Или Бен просто пытается найти хоть что-то хорошее в его песне, чтобы похвалить, но не может? Наверное, так оно и было. Наконец, тот посмотрел на Прохора, и он почувствовал себя, как осужденный, ожидающий приговора. — Это хорошо, — сказал Бен. — Текст не кажется пустышкой. Только и сказал тот. Прохор уже ожидал огромный разбор и глупо захлопал ресницами. И всё? — Сопливо, — возразил Дима. — Для тебя всё, что не кричит и не источает ярость, то сопливо, — буркнул Бен. — Да, но… — Если есть какие-то варианты, как улучшить, то предложи их. Дима сложил руки на груди, не найдя слов для возражения. А Миша уже сидел на стуле, что-то бренча на гитаре. Похоже, пробуя, как звучит. — Я знаю, как улучшить, — сказал Дима, беря карандаш в руки. — Могу черкать? — спросил он у Прохора. Тот поджал губу, он бы не хотел, чтобы его текст изменяли. Он ощущал, что это словно его ребёнок. И что сейчас кто-то посторонний будет что-то заменять там, казалось совсем варварством. Но надо же принимать критику… — Только не сильно, — попросил Прохор. И так они начали долгий процесс исправлений с длинными спорами, надо или не надо заменять это слово, а это предложение вообще выкинуть и придумать что-нибудь лучше. Прохор честно старался принимать критику, пока Дима не сказал, что надо вообще убрать главного героя, либо не делать его сиротой. А в этом и была самая основная идея. И он был готов уже вцепиться в Диму, чтобы не трогал героя, но в разговор влез Бен, и сказал, что это остаётся, как есть. В итоге долгими муками, ведь к процессу подключились Миша и Бен, родился окончательный вариант текста. И Прохору он понравился! Они заменили некоторые слова, добавили другие акценты, а некоторые куплеты, так вообще переписали. Но Прохор чувствовал, что это все ещё его. Что в этом творении есть и его мысли, его эмоции, которые он изначально вкладывал. И, что песня стала лишь куда краше. В плане музыки всё стало лучше. Вместо тихого и спокойного конца, они решили сделать таким вступление, чтобы показать, что история только-только начинается. А Прохору подумалось, что аллегория на рождение. Ведь вначале он поёт довольно мелодично, будто колыбельная, а потом делает резко расщепление, почти переходя в головной звук. И последнее напоминало ему крик новорожденного. И в целом, они смогли упорядочить, создать цельную мелодию, а не разрозненные кусочки. Даже были готовы партии барабанов и баса. Ну, относительно, потому что они ещё их не играли. И как раз сейчас собирались проиграть это всё вместе. Прохор нервничал, ведь никогда они ещё так не делали. Да проигрывали партии, но либо по отдельности, либо просто прикидывая на словах, как это будет звучать. Миша воткнул электрогитару и показал, что готов. Прохор включил микрофон, потому что сложно громко петь, когда вокруг и бас-гитара, и барабаны, и электро, и всё это отражается от стен. Благо, недавно Дима разорился на звукоизоляцию, но всё равно было слишком громко. Заиграли первые аккорды на гитаре, и Прохор прильнул к микрофону. В песне рассказывалось о мальчике кудряше, что уже потерял всякую надежду в мире. Ведь мало того, что он был сиротой, так ему ещё и вечно не везло с родителями, которые его усыновляли. Звучали последние аккорды. Прохор старался, как можно дольше продержать свою партию, пытаясь взять всё выше и выше ноты. Ведь это был самый конец, та самая точка, после которой у зрителей должно возникнуть чувство «вау». Он не добавлял расщепления, считая, что это должно звучать, как самый настоящий предсмертный крик. Надрывной и впивающийся в душу. Всё затихло. Прохор ухватился за стойку с микрофоном, чувствуя себя истощенным. Его горло болело, связкам явно пришлось нелегко. Но он был рад. Он чувствовал какое-то внутреннее удовлетворение, что получилось всё так, как он и хотел. — Охуенно, — сказал Дима. — Только не надрывайся так в следующий раз, хорошо? — обратился он уже к Прохору. — Ты нам ещё нужен. — Ну, зато классно же получилось, — ответил он, отпивая чуть ли не полбутылки залпом. Может быть, он и не станет никогда таким же, как известные музыканты. Может, даже никогда и не приблизится к ним, оставаясь навсегда членом гаражной группой, состоящих из школьников. Но это ли главное? Он может сочинять песни, а это главное. И если хоть одному человеку эти песни понравятся, то он будет рад.