Мир сквозь косую чёлку

Машина не спеша подъехала, словно показывая себя во всей красе. Это был красный москвич, начищенный до блеска, что сиял в лучах весеннего солнца. Он остановился, а стекло водителя стало медленно и с большим трудом, скрипя, опускаться. Миша и Прохор переглянулись между собой, оба ничего не понимания. Прохор так конкретно. У них сегодня должен был быть долгожданный концерт, но зачем-то они встретились не на остановке, а возле гаража. В чём смысл? И только лишь Бен загадочно ухмылялся, словно обо всём догадывался. Хотя Прохор был уверен, что тот всё знал, просто им специально ничего не сказал. Говнюк. Наконец, стекло опустилось, и высунулась рыжая макушка Димы: — Ну, что стоите? Запрыгивайте! — Откуда у тебя машина? — ошеломленно спросил Миша, обходя её со всех сторон, чуть ли не заглядывая под неё. — Угнал, — на полном серьёзе ответил тот. — Крутяк! — воскликнул Миша и захотел сесть на переднее место. — Не, не, это вип-место, — тут же его остановил Дима. — Иди назад. — А я разве не вип?! — Вообще, нет. — Да пошёл ты, — Миша обиженно насупился и сел на заднее сидение, хлопая громко дверью. — Холодильником будешь так хлопать! — прикрикнул разъярённо Дима. Бен уселся спереди, Прохор рядом с Мишей, который до сих пор, что-то обиженно сопел себе под нос. Кресла были обтянуты кожей, выкрашенной в какой-то тусклый желто-оранжевый цвет. Или они так выцвели? Впрочем, неважно. Висела зелёная елочка, издавая приятный запах. Панель приборов была сделана из пластика, руль обтянут во что-то вязаное. И если честно, то Прохор с любопытством рассматривал его, ведь тот был большой, но при этом такой тонкий, что выглядело необычно. Посередине даже не было привычного уплотнения для клаксона, был только небольшой круг. — И всё же, — произнёс Прохор, — откуда машина? — У бати взял, — ответил Дима, нажимая на газ и сцепление. — Бли-и-ин, так вообще неинтересно, — проныл Миша. — Права-то у тебя есть? — опасливо спросил Прохор. Вся эта ситуация с машиной напрягала. Не хватало, чтоб они ещё попали в аварию или ГАИ их остановило. Тогда они точно на концерт не попадут. — Господи, какой ты дотошный, — Дима закатил глаза. — Сейчас, — он открыл бардачок и начал рыться в нём одной рукой. Похоже, ничего не найдя, он чуть наклонился, чтобы разглядеть, что там собственно лежит. — За дорогой следи, — мягко напомнил Бен. — Ладно. Короче, они есть, не переживай. И Прохор честно старался не переживать. Успокаивал себя тем, что Дима знает, что делает и что тот опытный (хотя сильно в этом сомневался, но лучше не думать об этом). И это и вправду помогало, пока в один из моментов, машину сильно занесло на повороте. В голове пронеслось, что всё, это конец. Но нет, всё обошлось. — Никого не укачало? — усмехнулся Дима. А Прохор просто пытался вспомнить какие угодно молитвы, лишь бы доехать живым. И не попасть в аварию. Потому что, если отец узнает, то точно добьёт его на больничной койке. Можно даже и не сомневаться. Поэтому, если и попадать в аварию, то лучше пускай он сразу умрёт, чтоб не слышать скучных нотаций. О концерте стало известно ещё за месяц. В этот раз уже Бен договорился сыграть в каком-то пабе. И Прохор был несказанно рад, наконец-то, наконец-то они будут выступать! Он дожидался этого момента, уже не в силах терпеть. Так хотелось поскорее оказаться на сцене, вновь услышать аплодисменты и опять ощутить это странное чувство внутри. Он не мог его описывать, да и не понимал, откуда оно тогда взялось, но очень хотелось, чтобы это повторилось. Ведь это ощущалось, как что-то таинственное, что недоступно для обычного человека. Ещё он переживал из-за его песни. Ведь впервые он сыграет её на публике. И он волновался, что слушатели не поймут весь посыл, что надо сделать текст ещё более прямолинейно, чтоб каждый осознал всё. И он уже хватался за карандаш, чтобы переписать всё. Но тогда его вовремя остановил Бен, сказав: — Люди не настолько тупые, сами догадаются. Прохор сомневался, но спорить не стал, решив, что Бен разбирается лучше. Но подумывал проверить. И поэтому, однажды ухватил гитару на прогулку с Катей. Конечно, звучало бы не совсем так, как должно быть, но главное, что понятно, ведь так? Пока он дергал струны, пытаясь одновременно вовремя переставлять аккорды, так ещё и петь, не сбиваясь с ритма, Катя сидела рядом, внимательно смотря на него. Он ощущал липкое чувство, что заставляло проступать пот на ладонях. Из-за чего ещё сложнее было удержать гитару. В голове были мысли, а вдруг не понравится, вдруг, скажет, что это всё чепуха? И лучше бы он не брался за придумывание песен, а делал что-нибудь другое. Но Катя сказала: — Круто. И Прохор растерялся. В смысле? — Что именно круто? — Ну, не знаю, — ответила Катя, громко чавкая жвачкой. — Всё. Ну, типа. И он понял, что бессмысленно требовать от неё хоть какую-то критическую оценку. Прохор обречённо брякнул по гитаре рукой. Нет, ну, классно, что ей понравилось. Но это слово… «круто». — А смысл понятен? — Конечно, понятен, — обиженно фыркнула Катя. — Это же не лекция по физике. Кудряшу этому просто не повезло по жизни, а в конце он умер по случайности, — пожала она плечами. «Но не в этом же смысл!», — возмутился Прохор. И он хотел начать ей рассказывать, объясняя, что на самом деле происходит в песне, и какое истинное значение каждой строчки, почему, вообще, всё так. Но Катя его перебила, не дав и рта раскрыть: — А сыграй батарейку! Что? Серьёзно? Даже не «Tokyo Hotel»? А «батарейку»? Прохор мучительно простонал, говоря, что он не знает аккордов. Но вот самое сложное было с отцом. Нужно было как-то уговорить его отпустить на концерт. При этом, прямо не говоря, куда он идёт. Иначе не отпустит. И кто знает, что ещё за наказание сможет придумать, если Прохор ослушается. Поэтому надо действовать в обход. Он долго ходил и думал, пытаясь отыскать в голове решение. Просто сказать, что пойдёт гулять? В лучшем случае, он придёт домой к десяти вечера. Прохор закусил губу. Нужно что-то такое, что порадует отца и при этом, что прокатило бы за объяснение. Дополнительные занятия в школе? Это было идеальным вариантом, но явно никто не будет проводить их в восемь часов вечера в субботу. Нет, может, кто-то и будет, но отец явно захочет узнать, что это за сумасшедший педагог. Может, ночёвка? Прохор сомневался, что его отпустят, да и к кому? Мишу отец точно не одобрит… И Бена с Димой тоже, они были слишком старше его, и появятся вопросы, а почему Прохор с ними общается? Тогда оставался один вариант — придумать друга. Когда он только сказал о ночёвке отцу, тот лишь ответил: — Хорошо. И он подумал: «Вау, а я столько мучился, а надо было лишь сказать. И никакой мороки». Но это было ошибочным суждением. Потом отец стал допытывать вопросами: «а кто это?», «что за друг?», «на какие оценки учится?», «а кем работают его родители?», «где живёт?». И нужно было что-то оперативно выдумывать и не выдать себя. А потом отец и вовсе попросил номер родителей. И тут Прохор подумал, что всё посыпался. Потому что номер то он не выдумает. И хоть он не хотел рассказывать никому из ребят, потому что не хотел обременять их его проблемами. Но в итоге пришлось, ведь на кону стоял концерт, а это гораздо выше, чем какие-то внутренние принципы. И неожиданно они согласились помочь. В качестве отца выдуманного друга выступил Бен, ведь у него был из них самый взрослый голос. — А где ты ночевать собрался? — спросил Миша. — Только не говори, что опять на лавочке. — Прохор увёл взгляд, пытаясь, что-то промямлить. — Понятно. Будешь ночевать у меня. Вообще-то он не хотел опять стеснять семью Миши, но выбора у него не оставалось. Поэтому пришлось согласиться. И когда следующим вечером отец позвонил, то Прохор чуть ли не трясся. Ему казалось, что всё, сейчас тот узнает обман и тогда… Он не знал, что тогда, но ничего хорошего. Но на удивление всё прошло хорошо, и отец даже сказал: — Наконец-то дружишь с толковыми людьми. Но Прохору казалось, что тот всё знает. Ему каждый жест, каждое слово казалось подозрительным. Все действия отца, будто кричали: «А я всё знаю! Я раскусил твой обман!». Но он пытался себя успокоить, говоря, что тот всегда себя так вёл, и ничего необычного тут нет. И это только кажется. В итоге же отец ничего не сказал, когда Прохор уходил на якобы «ночёвку», значит, всё хорошо? Резкий запах дыма вывел его из мыслей. Он отпрянул от окна, глядя, как Бен закуривает сигарету, и стряхивает пепел на дорогу. — Будешь? — спросил он. Прохор зачем-то опять согласился, ловя пачку сигарет и зажигалку. Он опустил стекло (с большим трудом, ручка еле как крутилась) и достал одну из упаковки, поджигая её тут же. Вдохнув дым, он чувствовал, как царапнуло горло. — О боже, Бен, ты что, научил его курить? — с ужасом в голосе спросил Дима. — Ты научил нашего милого славненького ангелочка плохой вещи? — сказал он с ещё большим драматизмом. — Ты ужасный родитель, Бен. — Ох, кто бы говорил. Разве не ты недавно учил его правильно смешивать колу с виски? Так что ты тоже ужасный отец, — он выдохнул дым прямо в лицо Диме. Тот лишь возмущенно воскликнул: «Это другое!» — С каких пор вы стали моими отцами? — Прохор недоуменно поднял брови. — Всегда ими были. Ты же такой маленький милый мальчик. Наш сыночек, — Дима сделал вид, будто смахивает скупую мужскую слезу. — Растим тебя, как родного. — О господи. Мои родители — геи. Дима, кажется, подавился, но после засмеялся, одну руку прислоняя к лицу, а второй держа руль. Он еле видно трясся от мелкого смеха, пробивавшего его. Но после того, как послышался хриплое гоготание со стороны Бена, то захохотал ещё сильнее. Прохор вместе с ними. И даже Миша, не выдержав, хмыкнул, хотя всё ещё изображал вселенскую обиду. — Значит, вот ты какого о нас мнения, — трагично произнёс Дима. — Всё понятно. И… Куда прёшь козлина ебучая, а?! Вот баран! В анус себе побибикай, — прервался он на непутевого водителя. Хотя скорее непутевым водителем был он сам. — Так вот, — сказал он уже спокойно, будто ничего и не было. — Ты тут особо не выступай. Я вообще-то теперь тебя старше на четыре года. И совершеннолетний. Так что имей уважение к старшим. — На три. Мне пятнадцать уже. — В смысле?! — удивился Дима. — Когда? Как? — В январе ещё исполнилось, — пожал плечами Прохор, мол, ничего необычного. — И ты ничего не сказал?! — А должен? Прохор думал, что это немного нагло. Ну, внезапно сказать: «а знаете, у меня тут день рождения такого-то числа». Как будто он напрашивается на подарки. И ему было как-то неловко. Он чувствовал, что не особо заслужил их. — Конечно! — сказал Дима. — Мы бы хотя бы отпраздновали его как-нибудь. Подарки бы, блин, подарили. Да хотя бы поздравили. А то совсем плохо вышло. — Мы с тобой совсем плохие стереотипные отцы, — выдохнул Бен. — Даже не знаем, когда у сына день рождения и сколько ему лет. — А я знал! — восторженно крикнул Миша. — И промолчал. Значит, как не надо у тебя язык, как помело, а когда надо ты молчишь, — буркнул Дима. Миша лишь показал ему язык и скорчил обиженную рожу. — Я ему подводку для глаз подарил. Между прочим, водостойкую, — так горделиво сказал тот, будто хвастался. — Так что может плакать и не опасаться, что всё потечет. А Прохор, уже давно докуривший сигарету и выбросивший её в окно, закрыл лицо руками, чувствуя, как оно краснеет. Обязательно надо было об этом говорить вслух, да?! — О-о-о, — как-то неоднозначно протянул Дима, будто более осуждающе. — Ну, да, не зря же он блондиночка. Точно девочка. — Красятся, между прочим, не только девушки, но и актёры, — возразил Прохор. — Ну, ты-то не актёр. — Вся наша жизнь театр, а мы всего лишь актёры в ней… — Ещё и философ, — хмыкнул Дима. Прохор насупился и отвернулся к окну, смотря, как быстро пейзажи сменяют друг друга. Теперь заговорил Миша, явно уже позабыв свою обиду, о чём-то весело шутя с Димой и Беном. А Прохор думал лишь о том, что он же совсем не девочка, и что это все тупые стереотипы. Машина остановилась. Они принялись выгружать гитары с багажника. И внезапно Дима подошёл к нему, окинул взглядом, и с удивлением произнёс: — А когда ты стал выше меня? Бен, подойди сюда. Встань рядом. О, боже, — он прикрыл рот ладонью. — Ты выше и него. Как быстро растут дети… — он опять смахнул невидимую слезу с глаз. Прохор и сам заметил, как сильно вытянулся в последнее время. И ему это не нравилось. Мало того, что пришлось обновлять гардероб, так ещё и выглядел он теперь несуразно. Какой-то длинный, но при этом худой. Как лапша. И ощущал он себя не очень уютно. Каждый раз, когда он смотрелся в зеркало, он не сразу и понимал, что это именно его тело. Казалось, оно ему совершенно не подходило. Да, и неудобно было, ему казалось, что всего его движения стали словно деревянными. Миша сложил руки на грудь. Сам он ни капли не вырос, разве что, совсем чуть-чуть. И видимо, это его очень сильно задевало. Они прошли в паб со служебного входа, и Прохор почувствовал себя таким важным. Будто они были самыми настоящими звёздами, а не простыми школьниками, что ради веселья заделали группу. Он старался делать свои шаги более величественными и царственными, невольно отмечая, что так он похож на отца. И перестал так делать. Пока здесь не было посетителей, и организатор предложил провести саундчек. И тут Прохор почувствовал себя совсем важной шишкой. Это было намного круче, чем на том фестивале. Учитывая, что тут они будут выступать целый час. Час! Когда всё было готово, Прохор даже успел нарисовать себе снова звёзды на щеках (немного кривоватые, если честно), то наступило томительное ожидание, пока соберется народ, пока их объявят. И если до этого он не нервничал, то сейчас чувствовал, как начинают подкашиваться ноги, и в горле встает противный ком. Попытки успокоить себя, что он уже выступал, и тогда всё прошло обычно, не помогали. Всё равно в груди была томительная тревога, что заставляла ходить из угла в угол, судорожно повторяя текста. Он хотел и распеться, но боялся, что сейчас перестарается и на выступление выйдет не так хорошо. Их объявили, и Прохор подскочил, чуть ли не подпрыгивая на месте. Со стороны послышался смешок, то ли от Димы, то ли от Миши. Кстати, они были в банданах, и Бен в белой балаклаве. И Миша даже нашёл круглые чёрные очки. Сцена была небольшая и полукруглая. Миша опять что-то говорил в микрофон, а Прохор прокручивал тексты песен в голове ещё раз, выходя из-за кулис. Глаза тут же ослепились прожекторами, что заливали светом всё пространство. Сложно было разглядеть, что было в зале, тот был покрыт темнотой. Он только заметил еле видные очертания барной стойки и небольшой толпы. Музыка заиграла. В этот раз они засунули куда больше своих песен, перепевов было буквально тройку. Правда, пришлось изрядно попотеть, придумывая ещё новые, опять чуть ли не ссорясь, ведь каждый считал свои изменения правильными. Уж неизвестно, как они не погрызлись между собой, но в итоге было написано их достаточно. И даже Прохора пустили в этом поучаствовать, и он, наконец, чувствовал себя полноправным участником группы. А не так быстро какой-то приблудыш эмо, которого можно пинать. Сейчас он уже не волновался. Прохор не понимал, каким образом каждый раз волнение уходило из него, но он словно становился совершенно другим человеком. Будто надевал какую-то маску уверенности. Или просто ему так нравилось быть на сцене. Когда после первой песни раздались аплодисменты, то Прохор почувствовал, как разливается по телу энергия. Он будто зажегся, энергия била в нём ключом. Ему казалось, что он может петь здесь вечность, не прекращая, лишь бы публике нравилось. Он уже совсем не был зажатым, раскрепощаясь с каждой песней, с каждым словом, с каждой нотой. И когда пришло времени именно его песни о кудряше, он чувствовал себя единым с музыкой. Будто он и есть мелодия. Он словно растворялся. В песне он делал акценты, о которых на репетициях даже и не задумывался бы. И всё это выходило так натурально, так легко, так естественно. Будто он и был кудряшом. Будто это его из раза в раз бросали. Будто это над ним мир был несправедлив и словно издевался, насмехался, подкидывая ещё больше и больше неприятностей. Он слышал мерзкое хихиканье судьбы, что смеялась над ним и думала, когда же он уже сдаться. И в груди была такая ярость, что хотелось рвать, хотелось кого-нибудь побить со всей силы, ведь кто-то же должен быть ответственен за все эти страдания? Ведь кто-то же виновен! Кто-то же это подстроил. Он ощущал ненависть ко всему, что было вокруг, обвиняя мир в том, что это его вина. Ведь можно было бы помочь, можно было бы облегчить страдания, но нет, все будто бы игнорировали, предпочитая свои дела. Прохор выхватил микрофон со стойки, непроизвольно. Он уже не понимал, это его мысли или мысли кудряша? Будто бы они и вправду стали одним целым, соединились в едином порыве. Под конец Прохор присел, допевая последние строки. Ему даже не было так тяжело достать до верхних нот, будто бы он по-настоящему кричал, пытаясь докричаться до остальных, чтобы услышали, чтобы поняли, чтобы заметили, наконец. Музыка стихла. Он пытался отдышаться, его грудь заметно колыхалась. Сердце стучало в висках. Он жадно отпил воду из бутылки и ощутил что-то влажное на глазах. Вот, чёрт. Он быстро смахнул слёзы, стараясь взять себя в руки. «Как же хорошо, что подводка водостойкая», — подумал он. Прохор будто бы выплеснул всё, что копилось в нём за эти месяца, в одной песни. Словно это было криком всех эмоций, что он так упорно подавлял, заталкивал их глубже и глубже, надеясь, что они где-то там и сгниют. И обида на отца, и злость на него, и просто ощущение брошенности, что вроде у него есть родители, но вряд ли они его любят. Вряд ли его хоть кто-нибудь любит. И теперь это всё вырвалось из него, и он был пуст. Как пустой сосуд, что должен вскоре набиться эмоциями. И почему-то ему совершенно не страшно было показывать чувства на сцене. Это ведь не он. Это просто образ, который он надевает. А даже если и не образ, то он сомневался, что кто-либо догадался бы об этом. Удивительно, но он чувствовал себя таким защищенным, когда оказывался морально голым на сцене. — Всё хорошо? — хлопнул Миша по плечу. — Да, да, сейчас, — Прохор отпил ещё из бутылки и поднялся, объявляя следующую песню. Когда концерт окончился, и они снова выходили через служебный вход, то на улице он почувствовал внезапный поцелуй в щёку. Он в ступоре остановился и обернулся, увидев перед собой Катю. — Ты классно спел! И вообще это было так… — она запнулась, подбирая слово, — эмоционально! — Спасибо, — не сразу ответил Прохор, его мозг сейчас вообще был не в силах соображать. Хотелось только лечь куда-нибудь и заснуть. Или напиться. Короче, отдохнуть. — О, а я уже и позабыл, какой ты у нас Ромео! — усмехнулся рядом Дима, кладя гитары в багажник. Прохор лишь кинул на него недовольный взгляд. — Не хочешь прогуляться? — Катя игриво наматывала прядку на палец. — Извини, устал. — Ах, да, конечно, — понимающе закивала она. Когда она ушла, то Миша спросил: — Устал даже для выпивки? — Конечно нет, — усмехнулся Прохор, поворачиваясь к ним, — для неё я всегда бодр. — Ты воспитал сына алкоголика, — кинул укоризненный взгляд Бен в сторону Димы. И они хорошо отметили это дело, сидя на лавочке в парке. Уж о чём они говорили, Прохор не помнил, но что-то о том, что дальше их ждёт только развитие дальнейшей карьеры, и через год они уже будут выступать чуть ли не в Москве, а то и колесить по всему миру. Станут известнее, чем Sex Pistols, говорил Миша. И Прохор в это верил, то ли из-за сильного количества алкоголя в крови, то ли из-за того, что и вправду всё складывается отлично. А ещё, почему бы им просто не стать известными? Они же стараются! Уже в машине у Прохора слипались глаза. Он сонно моргал, глядя на то, как Бен вел машину, потому что единственный из них был трезв. И спокойствие сквозило в воздухе. Наверное, он впервые ощущал себя в безопасности. Словно он и не врал отцу, насчёт ночёвки. Словно бы отца никогда и не существовало. Он осмотрел всех и думал, что это самые близкие для него люди. И он ради них будет готов на всё. И они тоже. С такими мыслями он положил голову на плечо Миши. Тот бурчал: «блондиночка, слезь с меня, мне неудобно, и вообще ты тяжелый». Но Прохор уже не слушал. Глаза слипались, хоть в них и бил свет фонарей, дорога впереди смазывалась. Он медленно засыпал, наконец-то, без тревоги.