Часть 1
7 июня 2023 г., 19:38
Когда тренируешься при подготовке к такой работе, как у него — была у него, напоминает себе Баки; это было в другой жизни, такой далёкой от тепла постели, в которой он сейчас утопает, где простыни пахнут одновременно им самим и Стивом, и эти запахи смешались так, что их невозможно разделить; где их тела свернуты клубочком вместе, — так вот, когда готовишься к такой работе, то посреди одной тренировки, такой суровой, что Баки думал, что не переживёт её, вовсе не ожидаешь наткнуться на приёмчик, который Баки использовал много лет в качестве тактики, хотя, на первый взгляд, это едва ли подошло бы для чего-то большего, нежели розыгрыш. В таком месте, в таких условиях, не ожидаешь, что придётся проглотить фырканье, подавить приступ смеха из-за воспоминаний, которые от этого немедленно всплывают: как он прыгает с дивана, чтобы начать безжалостно щекотать Бекку, которая, в блаженном неведении, приглушённым голосом болтала по телефону о том, как сохнет по однокласснику Баки; или как в тот раз, когда он болел дома, его родители совершили ошибку, обсуждая при нём рождественские подарки, потому что он, казалось, крепко спит, и как он потом выиграл у своего ничего не подозревающего отца пять баксов, поспорив, что правильно «угадает», что было в каждой коробке с подарком.
Суть в следующем: люди теряют осмотрительность, когда считают, что никто их не слышит. И эта неосмотрительность? Ну, иногда это означает, что люди становятся откровенны. И если научиться дышать, расслабить тело и лежать особым образом, если научиться спать телом, но не разумом, то может получиться так, что ты узнаешь массу информации, не прикладывая никаких усилий.
Иногда он делает это напоказ, даже в присутствии своих команд и подразделений, на протяжении многих лет: это забавный трюк, просто чтобы развлечься, чтобы поднять настроение или создать повод на мгновение — ничего большего, никогда ничего большего — вспомнить о том, что существует мир, который куда светлее того, в котором они сейчас, и где они будут оставаться какое-то время; мир, за который они сражаются, по крайней мере, так они убеждали себя, чтобы протянуть, пока дело не будет сделано. Но какова бы ни была истина, это помогало им вспомнить о том, что дома их ждёт что-то более приятное, потому что даже худшее из того, что они видели дома, было лучше того, где они были в тот момент. Баки почти уверен, что он иногда делает это, даже не замечая за собой, потому что ночная тишина иногда так умиротворяет, что просто лежать так бывает спокойнее, чем порой во сне.
В общем, иногда это было ради того, чтобы вызвать смех, дешёвый трюк; ребячество, на самом деле.
Но иногда? Это был вопрос жизни или смерти.
И, может быть, Баки чересчур драматичен, но, может быть, и нет. Потому что хоть сейчас нет никакой операции под прикрытием, или засекреченных данных, никакого драгоценного груза, никто не приставил пистолет к его виску, сейчас всё на хрен совершенно иначе — но всё же?
Это всё равно может быть вопросом жизни или смерти.
***
Что можно сказать в его защиту? Достаточно долгое время он думал, что ему это снится. И хотя кошмары ему снятся намного реже, чем он мог представить себе когда-то, он по-прежнему не может не ценить обычные сны и не цепляться за них: странные сны, дурацкие сны, простые сны, сны, которые кажутся реалистичными, но в которых он видит самые обыденные вещи, словно его желания исполняются, например, когда он во сне разбирает постиранные вещи из сушилки и потом искренне верит, что уже всё сложил и убрал, пока не начинает искать пару джинсов и не обнаруживает, что они по-прежнему в сушилке. Но эти сны: они подобны солнечному сиянию, ощущаются похоже на отдельные моменты в те дни, когда он лежал в больничной койке с ранениями, которые навсегда вывели его из игры и изменили его жизнь — к худшему, наихудшему, был он уверен в тот момент, но сейчас, сейчас, он точно знает, что к лучшему, потому что они привели его сюда, — но именно эти сны, они ощущаются, как те моменты, когда боль можно было выносить, когда он был в силах ненадолго подавить злость, разочарование, и незамутненное горе, и отчаяние, и просто чувствовать, как бьётся его собственное сердце, и понимать, что это чудо, это чудо, что он выжил: эти сны ощущаются именно так, настолько сильно, что у него перехватывает дух, он словно парит в воздухе, даже когда он окончательно просыпается. Но когда он начинает понимать, что происходит на самом деле, он вспоминает, очень живо — то, что люди говорят, когда они думают, что никто их не слышит: это вопросы жизни или смерти, и он это знает. Он пытается поверить, что это так и в данном случае тоже. Он пытается поверить, что это так на самом деле, потому что если это действительно так, если это могло бы быть… Но, вообще, он думает, что ему это снится. И какое-то время он не осознаёт, что происходит на самом деле, пока не начинает слышать такое, от чего само его пребывание здесь кажется чудом, чёрт побери.***
Я ненавижу, когда меня придавливают сверху, чувствую себя, словно я в ловушке. Грудь Баки там же, где и всегда: распластана по груди Стива, приподнимается от глубокого, ровного дыхания Стива. Его руки там же, где и всегда: обвивают грудь Стива, прижатые сверху руками Стива, потому что эти руки обхватывают Баки, эти ладони лежат плашмя на спине Баки-из-сна. Лодыжки Баки засунуты под икры Стива, и, может быть, отмечает мутное сознание Баки-из-сна, может быть, такое положение может заставить человека чувствовать себя, словно он в ловушке… Я никогда не ощущал благодарности, настоящей благодарности за то, что я смог проснуться, пока не проснулся рядом с тобой в первый раз. Дыхание Баки не меняется, потому что во сне такого не случается, верно же, но его лёгкие горят, словно не получают воздуха. Весь его мир будто чуть сдвигается относительно своей оси, потому что звучит это так, словно, может быть, мир Стива сдвинулся относительно своей оси, когда тот встретил Баки. А Баки-то думал, что только он это чувствует. Вес твоего тела на моей груди, твои руки, обнимающие меня… Руки Стива при этих словах тоже чуть сильнее сжимают Баки. Твоё дыхание на моей шее, такое нежное, и… Баки чувствует, как сердце Стива начинает биться сильнее, там, где их тела плотно прилегают друг к другу, и, о, это настолько интимное ощущение. О, как это прекрасно… Я никогда не чувствую себя в ловушке с тобой. Я чувствую только, что хочу никогда не уходить, и чтобы ты никогда не ушёл… и Баки мог бы фыркнуть в ответ на это. Можно подумать, он способен сознательно, по своей воле сделать что-то, чего Стив не хочет, можно подумать, что он способен поступить так со Стивом… Я никогда не чувствовал себя вот так, в безопасности. Так, как чувствую себя с тобой. Откуда-то начинают просачиваться помехи, и какая-то небольшая частичка его знает, что сон окутывает его уже иначе. Во снах так бывает, знает эта маленькая частичка его. Люблю… слышит Баки, и от этого кровь в его венах вибрирует, потому что может быть, может быть, это не просто так, может быть, всё это нечто такое, нечто, чего Баки хочет, жаждет и, и… Я… Помехи побеждают. У Баки не остаётся возможности определить или разгадать, какими могли бы быть остальные слова рядом с тем самым словом.***
Может быть, это должно было оказаться подсказкой: обычно сны никогда не ощущаются настолько невыносимо прекрасными, настолько полными тепла, от них не бывает ощущения мандража, и головокружения, и радостного неверия, и надежды на будущее, о котором он сам думал, которое он представлял себе чаще, чем готов признаться, но в то же время никогда бы не стал отрицать, потому что он знает, что влюблён, он знает, что ещё слишком рано, но его сердце переполняется, когда он просто слышит эти слова, и ничего с этим не поделать. Может, ничего в этом и нет. Сны, думает Баки — когда у него есть время и повод подумать об этом — никогда не вызывали настолько сильную телесную реакцию. У него никогда так не пело сердце так долго уже после того, как он проснётся; у него так не бывает. И всё равно ведь эти мгновения сразу после сна, и едва ощутимые крошечные пузырьки ощущений, которые набухают у него в груди и на грани сознания, — этого слишком мало, чтобы попытаться это понять или критически оценить. Да и кто вообще пытается понимать сны?***
Можно я скажу глупость? Баки чувствует, как в темноте, в мире снов, его переполняет нежное умиротворение: глупенький Стив, Стив такой глупенький, и Баки влюблён в этого глупого говнюка так, как он никогда и не думал, что способен полюбить. Когда мы познакомились, когда мы… у Стива перехватывает дыхание; раздаётся расстроенный вздох, он сглатывает: начинает заново. В самом начале ты, ты просто… в его словах так очевидна улыбка, что Баки кажется, что его собственные губы, губы-из-сна, тоже изгибаются в ответ; я никогда не испытывал ничего подобного, и, боже, его голос надламывается между звуками; голые эмоции: господи…. Пульс Баки, его пульс-из-сна, щебечет, словно птица, словно партия солиста в оркестре, которая повествует исключительно о хорошем в этом мире, только о силе красоты и о том, о том единственном чувстве, которое он не позволяет себе выразить, прикусив язык, о том, что заставляет тянуться мышцы в центре его груди, позволяя его сердцу вместить так невероятно много, не испытав даже на мгновение боли из-за того, как сильно ему приходится растянуться, чтобы вместить всё, что он чувствует. Всё, что он и не представлял, что сможет когда-либо узнать, или прикоснуться, или испытать. Ты заставляешь моё сердце трепетать? Это не вопрос, но звучит, как вопрос, и Баки, во сне, почти хочет рассмеяться, вот только это звучит так искренне, так проникновенно, что он не смог бы, даже если бы попытался. Я испугался, потому что думал, что, может быть, сыворотка выветривается, или что-то типа того… Он слышит лёгкий смешок, но в нём нет веселья. Это не веселье; но это и не что-то, чего нужно бояться. Но это ощущение, это было только из-за тебя. Всё только из-за тебя, и я попал, так сильно, так быстро… и Баки чувствует, как Стив качает головой, чувствует прикосновение губ к своему затылку. Так чертовски быстро, Бак, и, да. Да, это было чертовски быстро, и если они оба попали, если они оба всё ещё проваливались в эти чувства всё глубже, слишком быстро, а, может быть, так, как надо, то они могли бы поймать друг друга. Они могли бы ухватиться друг за друга и поддержать один другого. Может быть. Это всё ещё случается, его голос такой нежный, словно слова, которые он произносит, — драгоценны; когда ты поднимаешь глаза от книги. Когда мы встречаемся выпить кофе, и я вхожу, и ты находишь меня взглядом, это… Слова прерываются; Стиву нужно собраться. Ты находишь меня, Бак, и где-то на грани этих слов звучит всхлипывание, но в нём нет грусти, просто что-то в этом, а может быть, всё это сразу переполняет его, и таким образом это находит выход: Ты нашёл меня, когда никто другой не смог бы, когда никто и не искал, и я… А после этого он шепчет, дрожащим голосом, но всё равно так уверенно: Я люблю тебя. Баки знал, что глубоко внутри он жаждал услышать эти слова; он жаждал услышать эти слова, произнесённые именно этим голосом, именно от этого человека — он знал, но он не уверен, что знал, насколько сильно, насколько глубоко. Это, это… Боже, я люблю тебя. А потом он мигает, и Стив просто лежит, обняв его, рядом, в темноте. Но Баки… У Баки всё ещё так тепло на душе, как никогда раньше.***
Знаешь, когда я далеко, когда мне приходится уезжать, Баки чувствует, как холодеет, как что-то сжимается в его груди, потому что он ненавидит это, ненавидит, когда Стиву приходится уезжать, он знает, что всегда будет именно так к этому относиться, знает, что он никогда не научится не волноваться, да и не хочет, но он будет жить с этим, он всё это примет, потому что это Стив. Стив… Иногда я вижу, как происходит что-то плохое, что-то ужасное, и его красивый голос так напряжён, словно вот-вот надломится от малейшего прикосновения; или какой-нибудь злодей-неудачник начнёт болтать, как лишит меня всего, что мне дорого, что я люблю, и вот оно, то прикосновение, то давление, что заставляет его голос надломиться, задрожать, но Баки почему-то не может пошевелиться; он не может повернуться и обнять Стива, посчитав, что это он, что Баки — то, что Стив любит… Но, может быть… Может быть, это именно это и значит. Может быть, Баки нужно прислушаться и просто поверить в то, что говорят ему его ощущения, его инстинкты, говорят куда громче, чем ноют в его груди сомнения. И я молюсь, эти слова звучат почти неслышно, так тихо и мягко, что он скорее чувствует их, чем слышит. Я молюсь, Бак, богу, в которого перестал верить десятки лет тому назад, и кому угодно, чему угодно, что, может быть, услышит меня и решит быть милостивым. И Баки чувствует влагу на своей шее, неровный вдох и слёзы во сне — их можно почувствовать? Будут ли они на вкус солёными? Но я молюсь, чтобы ты был в безопасности. Я молюсь, я дышать не могу на хрен, пока не буду знать, что ты в порядке, и тогда моё сердце снова бьётся нормально. Потому что… И всё тело Стива содрогается, а Баки пытается создать из собственного тела прибежище, но не знает, получается ли у него это. Потому что тот, кого я люблю, жив и всё ещё дышит в этом мире, и моё сердце снова может биться. Дыхание Баки, казалось бы, остаётся неизменным, но на самом деле изменяется. Оно изменяется. Он изменяется. Весь мир, весь мир изменяется. Из-за тебя я молюсь тем, в кого не верю или вообще не могу представить, да и не понимаю. Потому что ты важнее, чем всё остальное. Ради тебя стоит кричать что-то Вселенной с одной лишь надеждой, что она тебя сбережёт. Что я смогу… Мир, который изменился, бледнеет, и когда Баки проваливается куда-то из этого сна, его сердце переполнено.***
Ты — это ещё и то, то заставляет меня хотеть сражаться. Когда я далеко. Вот этот тон Баки узнаёт. Созерцательный. Задумчивый. Словно узнающий что-то новое о самом себе, и Баки поражён тем фактом, что он стал толчком к этому. Он причина. Я всегда собирался служить в Армии. Цель. Нация. Задача. Но ты заставляешь меня хотеть сражаться, потому что служба — это ради других, а сражение немного более эгоистично, как мне кажется. Может быть, не знаю. Мне так кажется. Ты заставляешь меня хотеть сражаться, потому что когда сражаешься — это ради какого-то идеала, конечно, но и ради того, чтобы стать победителем, ради победы, и ради выигрыша на стороне этого идеала, и я даже не подозревал, что я никогда раньше не сражался с чувством, что мне нужно победить, нужно выйти из этого целым… Баки чувствует прилив незамутнённого страха, ужаса от одной мысли о том, что Стив сражался без этого чувства, всегда… Может быть, это потому, что я не был. Я не был целым, Бак. Ты помог мне это увидеть. Ты помогаешь мне заполнять эту пустоту каждый чёртов день. Баки сглатывает. С силой. В его груди при этом что-то неистово сжимается. Но сейчас я сражаюсь, вот в чём дело. Я сражаюсь, потому что у меня есть ты, и я могу к тебе вернуться. Я сражаюсь, чтобы я смог вернуться домой, потому что я люблю тебя, и дом там, где ты. А это значит, что любовь, это значит, любовь…***
Уже, Бак, и Баки понимает, что он попадает в этот разговор, начинает осознавать то желание, что создаёт его разум, где-то на середине. Уже ты повсюду. Ты в каждой клеточке меня. Ты — это всё моё сердце. И Баки жаль, что его разум не позволил ему услышать все эти прекрасные рассуждения целиком, эти нежные, тихие признания тёмными ночами, когда сама суть души Баки вырывается на свободу в этих укромных местечках, потому что к этому не готов реальный мир, когда уже — это в точку, но Стив произносит те же слова, что звучат в сердце Баки. Во всём его сердце. Чёрт, чёрт, это слишком, и вот это странно, но Баки знает, что сны могут быть странными, вот только этот сон таким не кажется, это один из тех невозможно идеальных снов, они обычно не оказываются странными. Господи, Роджерс, какой ты идиот…***
И вот тогда-то невозможная возможность этого, всего этого, каждого слова и признания и того, как звучит, переполненный чувствами, голос, который, как Баки знает в глубине сердца, он хотел бы слышать, просыпаясь, до конца своих дней, он хотел бы сделать свой последний вдох, слушая, как этот голос шепчет ему на ухо… Он не настолько драматичен — обычно — чтобы притворяться, что умрёт от разбитого сердца, если окажется, что Стив не хочет этого так, как Баки: пусть Баки и знает, чертовски хорошо, что его сердце будет разбито, никак не меньше, что это поглотит его, если каким-то образом всё закончится именно так. То, что есть между ними, прекрасно, так прекрасно, но по венам Баки течёт столько всего, что могло бы поглотить это, переполнить, разбить вдребезги, и вот это было бы истинной потерей: не просто возможности, но всего того внутри него, что стремится окутать всего Стива защитой, теплом и любовью так, как он никогда не чувствовал этого, никогда не хотел ни с кем другим раньше. Это означало бы гибель всего этого и того, кем они могли бы стать друг для друга когда-нибудь. И этого достаточно, чтобы заставить его задуматься, ощутить свинцовую тяжесть в животе. И всё же жизнь… Вот что попадает в самую точку, потому что Баки видит жизнь, будущее во всём этом, в том, что они строят вместе. Он говорил самому себе, что только одно это способно вскружить голову, что этого достаточно, чтобы объяснить то, как что-то словно жарко стискивает ему рёбра… И почему бы вдруг его разум-из-сна, его сердце-из-сна, его желания-из-сна, почему бы вдруг они остановились на середине признания о его самых сокровенных чувствах, что завязаны на Стиве и спрятаны глубоко, так глубоко. Почему вдруг бы Баки-из-сна позволил бы Стиву-из-сна осуждать саму идею того, чтобы сказать Баки именно то, что он хочет услышать? И почему Баки никогда не может ничего сказать, почему он не может ответить, почему дыхание Баки никогда не меняется, когда ему хочется ахнуть и позволить сердцу вести его и… И Баки думает о тренировке, о подслушивании и о том, что говорят люди, когда думают, что никто их не слышит, и каким-то образом, каким-то образом, он начинает думать о вероятности того, что это, может быть, может быть, совершенно точно не сон.***
Стив такой тёплый под ним, как всегда. Стив раскрывает рот, и Баки делает глубокий вдох, потому что может, и говорит, потому что, либо он спал раньше, и спит сейчас, и тогда нет никакого риска. Либо он не спит и раньше не спал, и Стив любит, Стив любит… Он поднимает глаза и видит только лёгкий отблеск света в глазах Стива, но не отводит взгляда, не моргает и хрипло шепчет, потому что это нечто настолько огромное, что оно чуть не застревает на пути наружу: — Я тебя люблю. Стив затихает. Замирает. Баки не спит. Баки и раньше не спал. Он влюблён. Они любят друг друга. — Я тоже тебя люблю, — снова произносит Баки, теперь свободнее, слова вылетают без задержки, — так сильно, так чертовски сильно, Стив. — Баки? — звук его имени звучит так придушенно, и Баки очень близко к груди Стива, он чувствует, как колотится, мечется пульс Стива, но он недостаточно близко, чтобы он мог на самом деле слышать, и всё же слышит: это сильное, мощное сердцебиение, которое внезапно спотыкается, и Баки думает — всё его сердце. Всё его сердце — это он, а Стив — это его сердце, и, боже… Боже… — Ты тоже заставляешь моё сердце трепетать, — говорит Баки, отчаянно, лихорадочно и так счастливо, что он едва может это выносить. — Я молюсь богу, которого, как я думаю, не существует, чтобы ты вернулся домой, каждый раз, чтобы я смог снова тебя обнять, потому что это единственное, что имеет ценность. — Его глаза привыкают к темноте, и он видит шок и ужас, но под этим и крошечную, радостную искорку надежды, которую Баки только и нужно выманить наружу. Он берёт лицо Стива в ладони, чувствует жар кончиками пальцев и целует Стива, нежно и легонько, чтобы у него была возможность произнести эти слова прямо в губы Стива, словно молитву кому-то, в кого он верит: — Я люблю тебя, и если слишком рано это говорить, мне всё равно, мне всё равно, потому что я никогда не испытывал ничего подобного, ни к кому, ни к кому… — Бак, — почти беззвучно отвечает Стив, не отрываясь от губ Баки. — Бак, ты… — он ахает, когда Баки проводит зубами по его нижней губе, — ты слышал… — Я думал, что это сны, — и тело Стива реагирует на это; слышит всё, что это означает помимо того, что это означает на первый взгляд. — Это было всё, чего я хотел, всё, что я думал, что никогда не… Рука Стива оказывается на руке Баки, переплетая их пальцы, направляя ладонь Баки в центр груди Стива. — Чувствуешь? — шепчет Стив и просто дышит. И Баки чувствует, он столько всего на хрен чувствует, но под своей ладонью он тоже чувствует кое-что и улыбается этому: — Трепещет, — бормочет он и смотрит на Стива так, словно в мире всё наконец встало на свои места, и его сердце трепещет так же лихорадочно. — Да, — выдыхает Стив, прижимает руку Баки к своей груди, словно одна только мысль о том, чтобы сдвинуть её оттуда, способна разрушить весь мир, разбить само сердце, что лежит под ней. — Я так сильно тебя люблю, — говорит Стив, и, о, о, Баки чувствует эти слова и своей ладонью тоже. Сердцебиение, дыхание, слова, и всё это значит так много, так много… — И всегда буду любить, — продолжает Стив, и, чёрт, это значит ещё больше, — столько, сколько захочешь, пока ты будешь хотеть быть со мной… — Всегда, — выдыхает Баки, снова тянется поцеловать Стива, теперь крепче, и его сердце парит, словно птица, а мысли бурлят, и в его груди целый мир словно залит светом. — Навсегда, Стивен Грант Роджерс, — говорит ему Баки, прижимаясь к груди Стива так, словно он может вплавиться в неё, взять в ладони сердце, в котором, как сказал Стив, сам Баки, и показать ему, как много это для него значит, как он будет лелеять и хранить его, спрячет его в собственной груди для сохранности, рядом со своим сердцем, которое словно состоит из одного лишь Стива: он прижимается к груди Стива, гладит Стива по щеке, смотрит на Стива с восторгом, равным которому может быть только восторг, с которым Стив смотрит в ответ. — Навсегда.
