Между сказкой и страхом

Николай Носков - Исповедь

Саймон сделал это, убил Кирена. И ничего не произошло. Второго Восстания не случилось. Кладбище оставалось таким же тихим и спокойным. Выцветшие глаза Кирена осуждающе смотрели из-под прикрытых век. Саймона затошнило впервые за много лет. Он оставил Кирена лежать на земле посреди хаоса, устроенного его соратниками. Он пытался не думать о том, как родители найдут его и сойдут с ума от горя. Снова. Но их образы преследовали его всё то время, что он бежал. Он бежал долго и без оглядки. Тело уже не задыхалось от долгой пробежки, мышцы не начинали болеть. Ему всегда было интересно, сколько он так может пробежать. И вот настал момент проверить. Причина не очень приятная, побег вынужденный. Он всё испортил. Снова. В который раз разрушил свою жизнь. И не только свою. У него, наконец, могла быть нормальная жизнь. У него, наконец, появился тот, кто мог бы его любить, кого он сам мог любить. У него могла бы появиться семья. А он снова ослеп. Наслушался сладких речей Пророка и потерял связь с реальностью. В который уже раз? В этом вся его жизнь, следовать слепо за фантазией, мечтать и мечтать, а в итоге... Однажды он умер из-за этого. И даже смерть его ничему не научила. Он доверился какому-то сочинятелю, уверовал в новую религию, строил из себя апостола... А на деле всё это - обычная секта, и всё, что им заливали в уши, оказалось брехнёй. Брехнёй, ради которой он убил Кирена. Кирен... Его застывший взгляд преследовал Саймона, стоило закрыть глаза. Человек, что доверился ему в час нужды, человек, что влюбился в него, человек, в которого влюбился он сам. Человек, которого он предал. И убил. Чем дальше от содеянного он бежал, тем сильнее тошнило. Он сам, своими руками отнял у себя Кирена, а теперь пытался сбежать от собственного поступка. Так глупо... Он запнулся. Потерял равновесие и упал. Только тогда он остановился. Пролежал так мгновение. Развернулся на спину. Небо посерело, пока он бежал, и грозно висело над ним. Осуждало. Или всего лишь намекало, что скоро стемнеет. Он не знал, где находился. Тошнило. Он встал, машинально отряхнулся. В этом не было смысла, весь костюм обляпался в придорожной пыли. Он побрёл вперёд наугад вдоль дороги. Его могли бы так найти, если родители Кирена решили бы его нагнать. Он был бы не против. Вернуться сам он не решился бы. Он боялся увидеть Кирена снова. Мёртвого Кирена... Но дорога пустовала. Ни одна машина не проехала по ней. Через некоторое время Саймон увидел постройку вдалеке от дороги. Он свернул и побрёл через равнину. На полпути Саймон разглядел в постройке небольшую церковь. Или часовню. Заброшенную и обветшалую. Белая краска давно слезла с камня, оставшись только в стыках постройки. Саймон зашёл внутрь. Пахло сыростью и пылью, которой поросло убранство. Скамьи рассохлись, в трещинах прятались насекомые. Кафедра лежала на полу, сама ли свалилась от старости или кто помог. А за ней расположилось распятие, казалось, нетронутое временем и забвением. Саймон подошёл к нему совсем близко. Исус смотрел, преисполненный печалью и скорбью. Саймон вспомнил, как мама водила его в церковь в детстве. Ему не нравилось просыпаться ради этого в такую рань, но он упивался тем спокойствием, что нисходило на него во время проповедей, пока он сидел рядом с мамой и держал её за руку. Тошнота комком прокатилась по горлу и вытолкала изо рта бурую слизь. Саймон согнулся пополам, отплевался от рвоты и беспомощно упал на колени. - Что я наделал, - прохрипел он, задыхаясь в сухих рыданиях. Отчаяние безжалостно захлестнуло его нутро. Очередная ошибка. Вся его жизнь - ошибка. Всё, что он делал, заканчивалось катастрофой, какое бы решение не принял, оно выходило ему боком. Даже смерть, которая, по его мнению, облегчила бы жизнь многим людям, обернулась трагедией для его семьи. Казалось бы, всё уже позади, и он мог бы рассудительно относиться к поступкам, которые собирается совершить. Но на деле он понимал их последствия только после совершения. Саймон ударил кулаками об пол. - Что я наделал... - повторял он, разбивая руки об сухие деревянные доски. - Что я наделал! - срывался на крик, не в силах почувствовать боль или разрыдаться. Всё, что он мог, - биться в истерике, как обезумевший, пока не сорвёт остатки связок, пока не забьёт свои руки в месиво или пока... Мысль на грани сознания остро кольнула, заставив остановиться. Ему скоро нужно принять нейротриптилин, чтобы не потерять рассудок окончательно. А это значило, что нужно вернуться. Саймона не устраивала такая перспектива. Ему больше импонировала идея остаться в этой церкви и озвереть. Скорее всего, он загубит ещё кого-нибудь. Но всегда есть надежда, что остатки местной дружины найдут его и застрелят. Хотя, с его везением, его скорее вернут в Норфолк и приведут в чувства. Саймон предпочёл бы быть застреленным, находясь в послесмертной агонии. Чтобы наверняка. Рассматривая руки, что ещё не потеряли возможность шевелиться, но выглядели печально, Саймон иронично усмехнулся. Будучи первым отреагировавшим на лекарство, он убил первого восставшего мертвеца. И ничего не произошло. Небо не разверзлось, и священная длань не коснулась земли под пение ангелов господних. Он просто лишил себя последнего шанса на жизнь хоть какую-нибудь и разрушил очередную семью. Прозрачная капля упала ему на разбитую ладонь. Затем ещё одна. Он посмотрел наверх, но крыша казалась целой, а за окном не слышалось дождя. Саймон сморгнул и понял, что плачет. Он не чувствовал слёз, но они размывали обзор. Они не приносили облегчения, то были не те слёзы, что появляются от боли или горя. Его тело насмешливо разорялось о том, чего он лишён. Чувствовать. Он не был способен чувствовать хоть что-то уже многие годы. Все чувства ему заменили сладкие речи Не-Мёртвого Пророка. А затем он встретил Кирена... В груди больно кольнуло. Совсем на мгновение, но явственно. Кирен заставил его чувствовать, а он понял это только сейчас. Этот бойкий и задиристый мальчишка. Саймон готов был поспорить, что тот постоянно дрался в школе. Если не первым, то защищаться ему приходилось. Или он стал таким после смерти? Тогда за обедом он не спустил Гэри всех тех поганых слов. Саймон теперь не узнает, каким Кирен был в детстве, каким мог бы стать через много лет. У него остались лишь те немногие моменты, что они провели вместе. В груди укололо снова. Саймон готов был отдать последнее ради того, чтобы всё исправить, чтобы остаться с Киреном, чтобы защитить его от Гэри, от Пророка, от кого угодно. Даже от себя самого. Саймон снова взглянул на распятие. В глазах плыло, слёзы не собирались останавливаться. Теперь Исус смотрел осуждающе, как Кирен, лёжа посреди кладбища без шанса когда-либо встать. А у Саймона уже не было шанса что-либо исправить. Всё уже сделано, всё, как хотел Не-Мёртвый Пророк, всё, чего требовала их новая религия. Так, как сам Саймон не хотел. Чего он вообще ожидал после своего поступка, он уже и не помнил. Он слепо следовал своему предназначению, полученному приказу, и получил до конца сломанную жизнь, разбитые руки и эту церковь, где он мог бы остаться до конца мира, вечно молясь, уже не зная, кому, чтобы всё это прекратилось. Чтобы всё закончилось здесь и сейчас его смертью или наказанием. Молить о прощении он и не смел.