Тест на пацана

Замёрзшие пальцы нащупали твёрдое на мокром грязном снегу. Ромка прицелился, прищурив глаза на оконное стекло третьего этажа. Установил чёткий фокус — чёрный квадрат, отражающий лунный свет. Прицелился… После чего размахнулся и швырнул камень по намеченной траектории — в яблочко! Ромка выдохнул с ликованием, юркнув за массивный дубовый ствол, на случай, если в палате Бяши снова тусуются вездесущие и всевидящие медсёстры. Как уже бывало однажды, когда Пятифан еле удрал, рискуя уехать прямиком на Тихоновском УАЗике. Сейчас же выглянул осторожно. Седая макушка высовывалась через форточку. Два взмаха рукой — знак. Можно! Окно открыто, а дальше дело за малым — холодом себе ладони не сжечь о железки пожарной лестницы. Раз-два, а тут ступенька обломана, надо бы подтянуться, и вот правдами и неправдами, но Ромка уже около оконной рамы. — Руку д-давай, на, — услышал Пятифан негромкое, через ритмичный стук зубов. — Сам справлюсь, — пропыхтел Ромка, елозя пузом по подоконнику. — Не хватало тебе ещё… — замычал, выдохнул от усилия, но забрался-таки на окно. — Вылететь… Фух! Скатился с подоконника и шлёпнулся на линолеум, на спину, раскинув по бокам руки. От облегчения втянул воздух глубоким глотком. — Да-а, Бяшка… — его же протяжно выдохнул. — Еще раз я к тебе так слажу, так и в школу ходить не надо будет. Сразу мать попрошу костюм мне сшить, и-и вперёд по крышам гонять. Как бы старался погрузиться в воображение и фантазии о себе-супергерое и любви Полин, да увы. Слишком привычна и рутинна картинка перед глазами. Потрескавшийся серый потолок, освещенный одним лишь лунным светом, ровно как освещено и склонившееся над ним лицо. Бяша медленно моргнул раскосыми глазами, протягивая ладонь. — Давай уже руку, — он вяло ухмыльнулся. — Питер Паркер, на. — Да всралась мне рука твоя, чё я, сам не справлюсь? И действительно, встал Ромка самостоятельно, пусть и опираясь рукой о холодную стену — кого там, метр с кепкой, уронит Ромку, а тот ещё и виноватым останется. Бяша пожал плечами и потянулся к форточке, чтобы плотно закрыть окно. Ночь была мёрзлая, студёная. Снег снаружи валил массивными хлопьями, утопляя посёлок по самую глотку и припорошивая белизной тех, кому не сидится на жопе ровно по теплым домам. Таких как Ромка, например. — Спра-авишься, снеговик, на… — насмешливо протянул Бяша, отряхивая от снега Ромкины плечи. — Ты сиги принё-ёс? Уголок рта Ромки довольно дёрнулся. Его рука, всё ещё красная после мороза, нырнула в карман куртки, чтобы достать оттуда две палочки. Победно вскинув подбородок, Пятифан чуть Бяше ими в глаза не ткнул. Знал, что взбудоражит. — Это чё, на?.. — Бяша какое-то время вглядывался, а потом глаза грозились покатиться из орбит. — МАЛЬБОРО? Но взбудоражил излишне. Рома дёрнулся от чужого восклицания и несильно стукнул Бяше по плечу. Идиот! Придурок и есть, у Пятифана порой аж зубы сводит от этой глупости. — Чё ты орёшь, бляха? — едва слышно прошипел Ромка, пока притихший Бяша неторопливо усаживался на свою, и в общем-то единственную в помещении койку. — Услышат и придут ведь! Ты знаешь, каких мне стоило у Тихонова это Мальборо стащить, а? Чтобы ты тут разорался, сиги конфисковали, меня погнали, и опять мы с тобой две недели не виделись? Нравится что ли одному тут торчать? Какие-то секунды Бяша напряженно смотрел на дверь, будто — нет, не будто, — действительно боялся, что сейчас придут. Поймают. Снова. А там дальше… Да, ещё может быть хуже чем то, что уже происходит. Оба убеждались в этом не раз. — А это… Откуда у мента такие сиги, на? — пробормотал Бяша, ясно что стараясь отвлечься от мыслей. Тот лишь фыркнул, плюхнувшись с Бяшей рядом, прямо в верхней одежде — поебать, чистый, в снегу ведь. Взялся за краешек скомканной простыни, чтобы перекатывать ее между пальцев. — Догадайся. И оглядел Бяшу с головы до ног оценивающе, придирчиво, хотя со вчера тот не изменился. И с позавчера тоже. Тот же растрёпанный седой ёжик, та же болтающаяся как на вешалке пижама, разве что глаза… Поддёрнуты чем-то вроде дымки, да? Но и дымка эта Роме хорошо знакома. — Чё, снова дурью напичкали? — дождавшись утвердительного кивка, Ромка только вздохнул, переведя глаза на окно. — Тьфу ты. Ничё-ничё, Бяшка, тебя выпустят отсюда. Я базарю что выпустят. Повисла небольшая пауза. Было слышно, как за дверью кто-то прошёл, переговариваясь негромко. Как где-то в коридоре раздавалось эхо, словно от чужих криков, что для дурки вообще привычное явление. — Когда? — негромко спросил Бяша, с какой-то детской упрямостью. Отодвинулся в глубь койки, прижавшись спиной к стене, а ноги поджал к подбородку. Ромка же ему не ответил. Только положил руку и взъерошил седую макушку, в коротком поглаживании. Когда год назад спасатели подобрали Бяшу, он ползал среди лесных оврагов. В его желудке доктора нашли остатки полёвок и белок. Он выживал как мог. Милиция решила, бедный мальчик стал жертвой маньяка, и его разум пошатнулся. Ромка запомнил тот день досконально. В школу не ходил — заболел ангиной, то ли от нервов, то ли от шастанья по крепкому морозу в лесу с понятными целями, то ли от всего сразу. Лёг поздно — не шёл сон хоть башкой о стенку бейся, так что в обед ещё спал поверхностным больным сном. Тогда мать разбудила, поведала дрожащим голосом, что Игоря нашли. В оврагах что-то там, где-то там, какое-то обморожение — дальше Ромка плохо слушал, слова слились в единый гул, в писк, в то, что вынуждает его терять время. Ах да, седина. Ромка был уверен, мать выразилась образно, для красоты ощущений, но нет, блять, седой, это значило — с е д о й. В прямом смысле. А Ромка, до пропажи, около гаража, в отличие от Антона этого даже не заметил. А дальше бдение и нет, не такое как сейчас. Бяша долгое время не имел бы возможности даже форточку открыть, так что в обычной больнице все пути к нему были жёстко отрезаны. Закрыты пренебрежительным «нечего тебе тут торчать, Пятифанов», «если помочь хочешь, тогда под ногами не мешайся». Но пару месяцев спустя, Будаева засунули в окружную дурку, и здесь уже Ромке грешно было не найти пробоины в контроле для взаимодействия. Да, будучи уже тысячу раз готовым к тому, что здесь вместо прежнего Бяши будет только его слабый душок, Рома всё равно добился, всё равно пришёл, и всё равно находился первое время в подобии прострации от чужого психоза. Долго, муторно, день за днём прогонял покругу кучу одних и тех же воспоминаний, показывал одни и те же вещи, изо всех сил стараясь хотя бы на миг перестать казаться Бяше чудовищем. Чтобы эта дверь чёрной коробки, в которой Бяша заперт сейчас, хоть на сантиметр приоткрылась. Чтобы он разглядел за ней своего родного Ромку. И он разглядел. Не сразу, не сходу, но разглядел, и вцепился тогда в него клещами. Не самостоятельный, вряд ли способный в дальнейшем жить полноценно, окончательно сошедший с ума, стал эмоционально зависеть от Ромки, как только почувствовал от него безопасность. А может потому, что у Бяши кроме Ромки никого и не было толком? Мать тоже в какой-то дурке, да ещё и не здешней, где ещё с зависимостями разбираются. Узнала когда, что сын пропал, так ещё сильнее свихнулась. Выйдет ли теперь? Большой вопрос. — Я тебе, урод, больше ни одного своего комикса не принесу, — процедил Ромка, агрессивно шелестя страницами Черепашек-ниндзя. — Это что?! Рома ткнул пальцем в иллюстрации, где у Леонардо между ног было пририсовано… Кое-что. Бяша, итак взъерошенный, увидев картину, вновь спрятал лицо в простынь, покатываясь от смеха. — Это… — выдавливал из себя, старался членораздельно. — Это пиписька, на… — Я блять вижу что это! — Так а это… — Бяша почесал затылок. — Зачем спрашиваешь тогда? Свернув комикс в трубочку, Рома вдарил Бяше по затылку. Тот снова хохотнул, закрыв рот руками. Они лежали на животах на Бяшиной койке, Ромка листал страницы, Бяша светил фонариком. — Ты в курсе, что такое только педики рисуют? — Сам ты педик! — пискнул Бяша, притворно насупившись. — Да тут вообще делать нефиг! Сам тут попробуй полежи, на! Ромка выпустил усмешку, а затем перевернулся на спину, вперившись взглядом в потолок. — Не-е, братка, я сюда пока не собираюсь, — Ромка сунул руки за голову. — Ты мне лучше вот что скажи. К этому новому году-то тебя ждать? Бяша сел, потягиваясь. Его движения были чуть замедленные, вязкие от таблеток. Зевнул широко и лихо беззубым ртом. — Да хрен его знает, — сказал он, наконец. — Говорят, если динамика будет. Какая нафиг динамика, на? Я же адекватный… уже. Ромка фыркнул. — Так ты им больше не трепайся, как тебя галлючит. Бяша повернул к нему голову, и в его раскосых глазах мелькнула знакомая Ромке тень, словно из далекого оврага. — А тут может в галлюнах только и счастье, на. Ещё сильнее с ума сходишь. Одни и те же обои, один и тот же хлеб с маргарином… — он понизил голос до шёпота. — И тишина. Такая, это… густая, на. В ушах звенит от неё. Он снова отвел взгляд, на этот раз к окну. Снег валил уже не так густо, в разрывах туч проглядывала мутная луна. Его лицо, освещенное сбоку этим холодным светом, стало резким, почти неживым. Застывшим. Только Ромка смотрел в противоположную сторону. — Я тут одного фраера знаю, — начал Ромка, чиркая зажигалкой в пустую, только бы куда руки деть. — С Тракторного. Так его, суку, в ПНД на месяц определяли, он там вообще… — чиркнул ещё пару раз, пламя вспыхнуло, заставив Бяшу дёрнуться. — Он там по батареям начал долбить, представляешь? Говорит — «они через них на меня влияют, волнами». Медсестре чуть арматуриной бошку не пробил! Его там в смирительную рубаху, укольчик… Но че я к чему — он вышел! Через месяц! И теперь опять барыжит, как ни в чём не бывало. Говорит, главное — систему не показывать. Играй по их правилам, пока они за тобой смотрят. Ромка говорил оживлённо, с хлёсткими матерными вставками, рисовал пальцем в воздухе, изображая всех героев его потрясающей истории. Между прочим, он её не придумал. Бяша здесь уже год находится, сколько можно-то? И смотрел на Игорька, пытаясь понять, отложилось ли что в седой башке. Бяша кивал, да, и даже пухлые губы поджимал в понимании. Взгляд был спокойным, старался казаться, но Ромка прищурился. Кивки были какими-то механическими, с опозданием. Бяша смотрел в окно, и не мимолётно. Смотрел пристально, как будто разглядывал не снег и ночь, а какой-то сложный узор на стекле. — …ну и мы его, конечно, — уже без прежнего азарта договорил Ромка. Тормознул. — Бяш? — А? — Бяша дёрнулся, как от толчка. В глазах паника лишь на секунду, далее даже голос он постарался сделать обычным. В нём проскальзывала натянутая, фальшивая бодрость, вынуждая внутренности Ромки знакомо сжаться. — Нет, я слушаю. Про батареи. Это он зря, батареи — это тепло. Без них тут… холодно бы было, на… Он говорил о тепле. Сам был белый как снег. Да, не просто бледный, белый — кровь отхлынула от кожи, оставив матовый, почти синеватый оттенок. Даже губы посерели. Только веки, оттянутые болезненной дрожью, подрагивали, пока Бяша упорно смотрел в заиндевевшее стекло. Свободная рука сползла с колена и впилась пальцами в колючий шерстяной плед, сжав его так, что суставы побелели. Ибо за окном уже было не просто темно. Луна, выглянув на миг из туч, осветила не снег, а Его. Он стоял вплотную к стеклу, заполняя раму целиком, будто вырос из самой ночи — высокий, неимоверно тощий, так что верхняя часть Его — плечи, макушка с рогами — терялась во мраке за пределами окна. Контуры были нечёткими, дрожащими, словно Он состоял из сплетённых голых веток, из теней и инея. Но силуэт был чётко узнаваем: прямые козлиные рога, тяжёлые и массивные, вонзались в невидимый потолок мира. Лица не было. Была лишь вытянутая, узкая маска, слепленная из тёмной, влажной коры и комьев замёрзшей земли, слепленная из самого ужаса. На месте глаз — две глубокие впадины, чёрные и пустые. Но из них на Бяшу лился невыносимый, давящий взгляд. А ниже — пасть. Длинная, горизонтальная щель, растянутая в нечто уродливое, издали напоминающее улыбку. Из клыков сочилась с хлюпаньем чёрная, густая жидкость, стекающая на грубую, обросшую колтунами шерсть на груди и застывающая там сосульками мерзкого, ржавого цвета. В просвете безразмерной пасти, в липкой черноте, что-то медленно зашевелилось, будто Он разжёвывал с хрустом кусок мяса. Холод, настоящий, пронизывающий до костей, пополз от окна, хотя форточка была закрыта. Воздух в палате стал густым, пахнущим прелой хвоей, мёрзлой глиной и чем-то медным — кровью. Вот что Бяша видел, пока слушал про батареи. И как же ему это… остоебало, на? Остоебало. То, что голос пришёл не снаружи. Что зародился прямо внутри Бяшиной черепной коробки. Тихий, сиплый, скрипучий, будто стволы деревьев трутся друг о друга в безветренную погоду — скрип-скрип. «Совушка… Маленькая, белая совушка. Тепло в клетке? Сытно?» Бяша резко, судорожно сглотнул — нет, это всё ещё страшно. Взгляд приклеился к той черноте в пасти, к куску сырого мяса. Отвернуться он не смог. Шея одеревенела. — Ром… — выдохнул, хотя выдох был больше похож на стон. — Тут… холодно… От форточки, наверное, на… «У него но-ож. Острый. Блестящий. Ты помнишь, Совушка? Как удобно резать этим ножом. Как вкусно потом есть мясо...». Бяшина рука под одеялом дёрнулась куда-то к карману Ромки, но тут же оказалась вновь прижата к груди. Глаза округлились от ужаса — не от голоса, а от этого предательского движения собственного тела. — Бяш, — чётко, отрезая ледяную тишину, сказал Ромка. — Ко мне повернись. «Не смотри на него. Смотри на меня. Я твой настоящий хозяин. Я спас тебя в лесу. Согрел под своим боком. А он… он хочет увести тебя обратно. В их мир. Где ты — сумасшедший. Ненорма-альный. Тру-ус…». Бяша медленно, с тихим скрипом сжатых зубов, повернул голову к Ромке. Но взгляд его скользил, не фокусируясь, в зрачках плавала паника и та самая чёрная пустота из глазниц за окном. — Всё н-нормально, — выдавил Бяша, и его губы растянулись в жутковатую, неживую ухмылку. — П-просто… за-задумался. «Он доверчивый. Сильный. Много мяса. Много страха в нём… вкусного, горячего. Совушка, голодно… Слышишь, как желудок урчит?» И Бяша услышал. Низкий, протяжный урчащий звук, исходящий не от собственного живота, а оттуда, из-за стекла. Звук пустых, скрученных в узлы кишок. — Ромка… — его голос сорвался на шёпот. — И-иди д-домой… По… Пожа… «Нет-нет, не прогоняй! Пусть подойдёт к окну… посмотрит на снег. А ты возьмёшь нож. Один удар. Глубоко. И тогда… тогда мы будем сыты. Вместе, милая Совушка.» Ромка молча наблюдал за сценой, но не сделал и шага к выходу. Он лишь ждал простого в данной ситуации, привычного: — Б-бе-е… — Бяша вжал голову в плечи, будто от удара, и крепко зажмурился. Но если бы это помогало. Образ за окном не исчезал, он горел на внутренней стороне век, ещё ярче, ещё чётче. — Всё, я понял, всё, — быстро, без тени сомнения, сказал Ромка. Сполз с кровати, движением, отработанным до автоматизма, сунул руку во внутренний карман куртки. — Никого там нет, Бяшка, — голос дёрнулся на выходе, пока Ромка копался в кармане. — Держись, брат… Щас-щас. Он вытащил смятую фольгу, отщипнул одну маленькую белую таблетку. Бяша, почувствовав приближение, открыл глаза — в них плескалась настоящая, дикая животная мольба. Он не смотрел на окно, но чётко слышал: «Нет! Не пей! Они хотят усыпить тебя, чтобы Я ушёл! Они хотят, чтобы ты забыл меня! Чтобы Совушка забыла правду!» — Не на-надо… — забормотал Бяша, отстраняясь, но сил сопротивляться уже не было. — Он… он говорит… п-просит… — Молчи, — жёстко, почти свирепо выплюнул Ромка. Он одной рукой взял Бяшу за подбородок, фиксируя голову. Его пальцы, тёплые и живые — единственная реальная точка опоры в этом рушащемся мире. — Это не он просит. Это ты устал. Глотай. Он сунул таблетку Бяше в рот, поднёс к губам стакан с застоявшейся водой. Бяша попытался выплюнуть, но Ромка крепко держал его челюсть. — Глотай, блядь, а то как дам! — в его голосе прорвалась хриплая злость — от страха, от бессилия, от этой еженощной войны с невидимым врагом. Бяша сдавленно кашлянул, таблетка проскользнула по пищеводу, оставив горькую дорожку в горле. И почти сразу, едва ли не по мановению, образ за окном дрогнул. Влажная кора лица поплыла, как акварель по мокрой бумаге. Чёрные глазницы схлопнулись, рога превратились в простые тени от веток старой ели. Таблетка начинала свою работу, насильно запихивая сознание в мягкий ватный кокон реального и совершенно безопасного. Привычного. Если в стадию привычного уже не перешел леденящий ужас. Бяша обмяк, когда напряжение спало, сменившись дрожью и тихими, постыдными слезами, которые он тут же принялся вытирать с щёк. Он оторвался от окна раньше, чем Хозяин пропал, словно в страхе увидеть, что тот останется. Что стандартный способ сегодня окажется нерабочим. — Там… — бормотал он, икающим от рыданий шёпотом. — Просто… показалось… в-ветка, на… — Конечно, ветка, — глухо, устало сказал Ромка, ничуть не ругаясь. Помог Бяше лечь, накрыл его одеялом, сел на краешек кровати спиной к окну, заслоняя его собой. — Спи. Просто спи. Я посижу. Взял комикс, развернул его, но не читал. Слушал, как чужое поверхностное дыхание постепенно выравнивается, становится тяжёлым и ровным, наркотически глубоким. Как пальцы, вцепившиеся в край его куртки, понемногу разжимаются. Наблюдал. И только когда Бяша окончательно уснул, под действием лекарств и усталости, Ромка медленно, очень медленно обернулся на то самое окно. На чёрный квадрат, где теперь отражалась только белая полоска его собственного лица и тёмный контур спящего на кровати. Он водил зрачками по стеклу, по раме, по слепой ночи за ней. Нырнул вниманием туда, где минуту назад для Бяши стоял Хозяин Леса. И скользнул мимо. Не зацепившись. Будто мимо пустоты. Но мышцы на его скулах напряглись, а взгляд, обычно такой колючий и насмешливый, стал плоским, холодным, как лезвие острым и точным. Ромка видел. Ромка не моргнул. Его лицо в отражении казалось каменным, чужим. Он наклонился к спящему, так близко, что шепот слился с тишиной палаты в одно целое, стал частью обещания, которое он давал не в первый и не в последний раз. — Держись, придурок, — прошептал он, и в этом шёпоте была не бравада и страх, а простая, выстраданная решимость. — Найду я, как от этих паразитов избавиться. Найду! А за окном, в глубокой ночи, снег пошёл гуще. Скоро должен был быть Новый год. Совсем скоро.