Слишком

— Тебе надо поспать, — коротко замечает Дань Хэн, не вставая со своего кресла. Он нарочито не отрывается от своих заметок и почти не смотрит на гостью Архива, притихшую на уголке одеяла с книгой в руках. Уже несколько часов Стелла здесь — а может и больше, время летит незаметно, и она не шумит, не болтает, не достает даже обожаемую игрушку. Стелла выглядит… усталой, словно бы батарейки сели. Словно Стелла больше не может светить. Но упрямо пытается. — Я полна бодрости и сил, — с фальшивой бодростью поднимает она большой палец вверх, — И изучаю эту чрезвычайно интересную информацию о, о… — Твой взгляд не двигается по строчкам последние полчаса. Под пристальным взглядом Дань Хэна она запинается, мнется, путается в своих мыслях, и, наконец, смеется как обычно негромко, почти неслышно, признавая свое поражение. Встает на затекшие ноги, немного неловко потягивается. — Ох, так ты втайне смотришь на меня, Дань Хэн? — голос ее становится мягким, немного лукавым. — Кто бы мог только подумать. С невозмутимым, отстраненным лицом он возвращается к записям и предпочитает игнорировать вопрос Стеллы как и любой другой неудобный — личный — и только со смутной тревогой отмечает, что в последнее время слишком личным стало слишком многое, из того что ее касается. Где-то за его спиной Стелла медленно ходит по Архиву взад и вперед — каждый шаг сопровождается негромким перестуком ее каблуков, и он не может сосредоточится на ускользающей мысли как ни старается. — Мне снятся сны, — говорит Стелла вдруг, присев на ручку его кресла, и оказывается слишком, слишком близко. — Не мои сны. Дурные сны о том что я не помню, не видела, не знаю — не могу знать. — в ее золотых — как Стелларон — глазах вспыхивает тщательно скрытый гнев, и еще более скрытый страх, какой-то потерянный, почти детский. — Мои сны другие. В них бывает Экспресс. В них бывает Ярило VI. Сервал, Броня и Зеле, Среброгривые стражи и снег, так много снега... Коколия. Химеко и Вельт. Март. Ты тоже мне иногда снишься, знаешь… Она вдруг замолкает словно утеряв нить мысли, отвлекается, с едва заметной улыбкой глядя куда-то за его плечо, и Дань Хэн с трудом подавляет в себе глупое, бессмысленное желание спросить — что именно снится Стелле о нем, и только молча надеется что эти сны не самые плохие сны из тех, что могли ей присниться, и они не такие как его сны, питаемые слишком долгой, долгой памятью. Он правда не знает что лучше — совсем не иметь памяти как Стелла или иметь такую. Стелла хмурится, опускает голову так что короткие серо-пепельные прядки скрывают ненадолго лицо. Губы сжимаются в бледную, узкую полосу. — Иногда мне снится, что я рассыпаюсь на частицы прямо как Коколия. Что Стелларон разламывает меня изнутри и сжирает все, что я обрела с тех пор как проснулась и началась снова… — сильные, обманчиво тонкие пальцы сжимают несчастную спинку кресла так, что вот-вот прочный пластик пойдет трещинами. — Но я никогда не могу проснуться, понимаешь? Где-то внутри себя Дань Хэн болезненно вздрагивает, с силой сжимает сердце как в кулаке — потому что никто не понял бы лучше него, и, наверное, Стелла хотела бы знать что кто-то понимает и разделяет, но все, что он может выдавить из себя — молчаливый кивок, потому что если скажет сейчас хоть слово, то, что таится внутри под слоем льда, в глубине темных, наполненных кошмарами и страхами вод, вырвется наружу, облечется в слова, и нет… он не хочет этого касаться так близко сам и не позволит коснуться Стелле. — Можешь остаться здесь, — сухо роняет он, невольно переходя на еще более сухой язык медицинских терминов потому что ее близость и так тревожит — слишком. — Если твои показатели начнут выходить из нормы, я разбужу тебя. — А ты не собираешься спать сам? — Вчера я выпил кофе Химеко. Две чашки. Наверное, не усну в ближайшие пару… лет. — Оказывается, ты и шутить умеешь, Дань Хэн. Стелла тихо посмеивается и вдруг ее лицо изменяется, становится очень серьезным и нежным, а руки вдруг ложатся на его плечи, неуверенно, медленно обвиваются вокруг шеи и почему-то лучше ничего не приходит в голову чем переплести пальцы на ее теплой спине в ответ, и это похоже на кольцо, замкнутый круг из которого вырываться не хочется никогда. Хочется, напротив, вечность ощущать дыхание Стеллы на своей щеке, и тепло ее рук на шее и под пальцами. Где-то внутри отдается дрожью — он не должен, не должен привязываться по-настоящему ни к чему, ни к кому, точно так же как спустя время на Звездном экспрессе так и не обзавелся комнатой. Но кажется слишком поздно. А Стелле слишком все равно. Мягким, бесцеремонно кошачьим движением Стелла устраивается поперек его коленей на кресле, в кольце его рук поудобнее, поджимает колени к груди. Заметки остаются недочитанными, новая информация в базе данных — нерассортированной, Дань Хэн смотрит куда-то поверх ее головы и считает легкое биение пульса на ее прижатом к его шее запястье и путает с собственным и легонько сдувает пепельно-серую прядку, щекотно касающуюся щеки. Сердцебиение Стеллы становится медленнее, а дыхание — тише. Она погружается в сон, и внимательно прислушиваясь к ее пульсу, к ее дыханию, к неподвижности ресниц он бездумно заправляет за маленькое ухо пепельно-серую прядку и не может понять — почему и когда все, что касается Стеллы, стало таким мучительно личным, слишком личным, что уже не вытравить из себя, не избавиться, потому что как вымарать из себя теплое объятие ее рук, ее дыхание на шее и на щеке и ее кошмары. Он уже не знает как с этим справиться — и с собственными демонами справляется едва-едва ведь. Просто слушает, чувствует, ни о чем больше не думает — не замечает как вопреки двум чашкам кофе Химеко понемногу и сам роняет ставшую слишком тяжелую голову, прижимаясь к ее виску, и проваливается в сон — тихий, спокойный, долгий. Без снов.